Цветок и нож

      Что ж, продолжим… Я третий день здесь, во втором Доме, информация по врагу всё копится, жизнь моя потихоньку меняется. Вроде бы в лучшую сторону, но тут всё так зыбко: вот ты в фаворе, а вот тебя и нет уже — распылили.       Меня такое положение вещей сильно напрягает, сэр Координатор. За три дня меня выебли ровно три раза: жёстко, без всяких там прелюдий. С одной стороны это плохо, но с другой стороны — все видят, что император ко мне интерес проявляет… даже более того — все в недоумении, чего он каждый день сюда повадился. По скупым обмолвкам контингента выходит, что Залог Их Счастья визитами особо не баловал.       Меня, как причину визитов, перевели на этаж повыше (градусов на пять теплее, униформа красная, в питании иногда что-то похожее на животный белок попадается). И это вроде бы хорошо… но я на особом счету у местного начальства. Ни дня не было, чтобы Тордин не явился с обыском моей комнаты и личным досмотром. Спит и видит, как у меня челюсти в заднице отрастают, и он вприпрыжку бежит с докладом, что мутанта пора распылять.       А пока эти самые челюсти не выросли, меня допустили к остальному обществу. Первое моё впечатление — гарем у Залога какой-то чудной. Будто не гарем вовсе, а кадетский корпус. Личный состав невелик — я насчитал двадцать три кадета обоих полов. Да, сэр, я видел женщин, но придержите любопытство, ведь это элита Дома, а я начну с сошек помельче.       Дюжина жотто — мелкая по местным меркам братия, а сестричек-квазилюдей, как я понял, не производят. Все ухоженные, чистенькие, дисциплинированные. В глазах — только отголосок того перманентного страха, что я наблюдал у гарнизонных жотто. Но страх всё же есть, и перед изулом уже не отголоском, а полноценным трепетанием.       Трепещут даже те женщины, которые не предназначены для вынашивания императорского потомства. Таких четыре, и, наверное, они красивые. Высокие, спину держат прямо, волосы у них длинные и чёрные. И всё же на взгляд землянина они лишены изящества, да и такая экзотика, как лавандовая радужка глаз — приелась уже, ей-богу! Может, они в постели хороши? Кто знает…       Теперь, сэр, плотнее прижмите зад к стулу и для верности держитесь за него же (за стул) руками. Двое здоровенных мускулистых самцов (самых чистых кровей илгимцы) живут себе в Доме на положении императорских наложников, никто в них пальцем не тычет и позором Цивилизации не называет. Они даже ведут себя более свободно, чем женщины, перед Тордином не раболепствуют. Похоже, они из местной знати. Одеты вполне прилично — в синие комбинезоны. Не то что мы, с жотто и девками, прости Господи, в какие-то ночные рубашки, которые разве что задницу прикрывают, а на самой заднице — свободные трусы, из-под которых все причиндалы видны, если наклониться.       Только в столовке пересёкся на полчаса с Избранными, генетически безукоризненными. Пять дамочек с примороженной мимикой, речью и движениями. Одеты в синие прямые рубашки до щиколоток. Ни на кого не смотрят, молчат — зашли строем, уселись за отдельный стол, тщательно перемололи челюстями свой паёк. Встали и ушли. Молча. Глядя в затылок впередиидущей.       Мда, таких примерных кадетов в нашем училище сроду не было. Я, главное, даже лиц их не запомнил, они безликие. А ведь среди них девчушка была, лет двенадцати-тринадцати. Но и у той не лицо, а маска. Одна из дамочек сделала ей отрывистое замечание: та пару раз стукнула ложкой о дно тарелки. Девчонка застыла на секунду, извинилась и продолжила выверенными движениями, точно робот, расправляться с едой. Оставлять свой паёк недоеденным, как я понял, здесь было не принято.       Я сидел за одним столом с жотто, через силу толкал в себя безвкусную кашицу и по всеобщим косым взглядам понимал, что и ем не так, и вид мой их нервирует. И, однако, все молчали. По сигналу закончили есть, всей толпой переправились в общую комнату, куда по одному стали заходить разные военные чины преимущественно преклонных лет, «кадеты» группками подходили к ним, церемонно протягивали открытые ладони, получая ответный жест, и вместе с чинами куда-то уходили. Куда и зачем неизвестно. Постепенно разобрали всех, я остался в комнате один.       Но тут и за мной пришли.       — Как ты? Привыкаешь? — спросил меня Залог и Светоч.       Я осторожно высказался в том духе, что к хорошему привыкнуть не трудно. Светоч снисходительно улыбнулся и за руку повел меня в королевскую комнату для ебли.       Я эту комнату уже изучил вдоль и поперек, она мне глаза намозолила за три раза. Хотя тут роскошно, не хуже чем в приснопамятной спальне Третьего Дома. И происходит в ней всё то же: меня ставят в известную позу, запихивают в задницу царственную оглоблю… Как он не рвёт меня, не понимаю. Хотя меня готовят, конечно, дырку смазывают и растягивают. Заодно проверяют её безопасность для Первого Члена всея Цивилизация. И всё равно мне больно, фак!       И вот я стою на четвереньках, рассматриваю обстановку: финтифлюшки золотые на кровати, гобелен с непонятной хренью — то ли взрыв сверхновой, то ли просто орнамент народный, лишённый симметрии… и тут Светоч просовывает мне руку под чресла и перестаёт долбиться в бедную мою дырку.       — Ты снова не возбуждён?! О чём думает изул?       Изул? Я думаю о том, что мне больно, а какая, в жопу, разница, о чём думает Тордин? Впрочем, меня доебали.       А потом пришёл сердитый изул и сходу ткнул меня пальцами раскрытой ладони в живот. Ёб… Фак! У меня ведь пресс что стенка, а он меня будто по голому ливеру.       — Когда же ты, хунысов мутант, надоешь Деснице Ишши? Сколько проблем с тобой, ещё и отчитали, как жотто.       — Да за что?! — заорал я, и собственный крик ножом резанул по солнечному сплетению. Убью, хотя бы эту тварь убью!       Из-за спины изула высунулся знакомый прислужник и страстной мимикой призвал меня к молчанию. Тордин ещё постоял надо мной, с презрительной миной наблюдая, как я корчусь, потом повернулся к жотто:       — Я лично составлю расписание занятий. Но за его успехи отвечать будешь ты.       Тот покорно выставил ладони и прошелестел: «Ваше слово, изул».       Едва Тордин ушёл, жотто посочувствовал мне.       — Когда он меня так в живот ткнул, я думал, не вдохнуть мне больше. А ты такой маленький, тоненький. Прямодушие Ишши — изул Тордин из всех изулов самый жестокий…       А я подумал, что мне вообще на изулов не везёт. И спросил его, что за занятия мне предстоят. Честное слово, я уж от этих садистов и не знал, чего ждать.       — Да это не страшно, — сказал жотто. — Здесь у каждого свои занятия, кроме игрушек. Тордину очень хотелось видеть в тебе игрушку, но Светоч Илгима считает тебя вполне разумным и хочет, чтобы ты больше походил на цивилизованного человека.       Я не знал, кому здесь хуже приходится — игрушкам или цивилизованным людям, поэтому к словам жотто отнёсся с недоверием.       Я вообще ему не доверял. Что-то больно он смелый — изула осуждать. Его за мои «успехи» ставят отвечать, изул во мне разумное существо не видит… так себе перспективка для куратора, ведь изобьют амплитурами, если не распылят вообще. А прислужник мой вроде и не боится. Опять-таки трогал меня, мял, гладил — а ведь никто здесь подобного себе не позволял, на меня даже смотрели украдкой. Мутный тип, наверняка наушничает тому же Тордину, если не фер изулу.       — Тебя как зовут? — поинтересовался я.       — Маат, — охотно представился он, — вообще-то, я из очень хорошей семьи, почти аристократия, моему отцу должны были присвоить полковника, но он погиб в колонии. Хорошо хоть меня успел пристроить.       — Маат, я понимаю, служить Светочи — великая честь и всё такое… Но ты не боишься, что тебя в любой момент распылить могут за любую провинность. За мою неуспеваемость, например?       — У истинного илгимца только один страх — страх за свою Родину, — отчеканил он. — Но к твоему сведению — я здесь уже третий год.       С таким значением сказал, смотри-ка, какой долгожитель! Но я вежливо кивнул, лишь бы только он продолжал говорить, мне позарез была нужна любая информация.       Однако оказалось, что на болтовню времени нет: Маат повёл меня к местному медику. Не к тому, с которым я уже пересекался, а к самому настоящему придворному врачу.       И он странным дядькой оказался. Увидев меня, сказал: «Ну вот, наконец-то». И расплылся в довольной улыбке. Какая-то ирреальность — словно я пришёл в гости к радушному хозяину. Ей-богу! Он меня обнял за плечи, усадил. В глаза мне смотрел, а у самого глаза такого бледного цвета, что порой кажутся серыми, а не сиреневыми. Фак! Он мне за эти глаза понравился. Глупость какая — как мне здесь кто-то мог понравиться?       — Ты хорошо понимаешь человеческую речь? — спрашивает и продолжает улыбаться.       — Хорошо понимаю, но словарный запас невелик пока ещё.       — Говоришь чисто, даже илгимцы с колоний говорят с заметным акцентом, я сразу могу определить кто с какой планеты. Скажи, как ты себя чувствуешь на Илгиме? Не беспокоит головная боль, шум в ушах?       — Не беспокоит. Пока не начинают по голове бить.       Он перестал улыбаться. Я понял, что ступил — расслабился от его улыбки и ступил.       — Когда до меня дошли слухи, что в Доме мутант из другой галактики, я осмелился попросить изула осмотреть тебя. Он не счёл нужным даже что-то ответить на мою просьбу. Не знаю, что изменилось сейчас, надеюсь только, что это во благо тебе. Час назад мне передали уникальную информацию с Туммо, всё, что на сегодняшний момент известно о твоих соплеменниках…       — Они живы?       — Полагаю, что да. Ты так сильно переживаешь за них? Слушай, маленький мутант, я, конечно, не могу тебя полностью успокоить… но пока ты находишься в Доме, они будут жить.       — Почему вы так думаете, господин?       Фак, я сразу вспомнил, что веду себя не по Протоколу! Даже поёжился, словно в меня уже ткнули амплитуром. Но разве док этот сам следовал Протоколу? Он ведь не жотто, а настоящий илгимец, но я знал, чувствовал, что за дерзость меня не накажут. Он даже погладил меня по плечу.       — У меня на инопе столько сведений о тебе подобных! И они постоянно пополняются: как чувствуют себя земляне, чем болеют, что из местной пищи им подходит, а что вызывает разлад в организме. Сейчас на них пробуют всё — от пищи до лекарств, и всё для того, чтобы знать, чем кормить и лечить тебя.       Как бы я ни старался контролировать свою мимику, но, видно, что-то док прочувствовал.       — Уверяю тебя, всё не так плохо! Их же не режут на кусочки, наоборот — чиновники Туммо заинтересованы в их хорошем самочувствии.       — Да… я понимаю.       — Знаешь, я предполагал, что ты в худшем состоянии.       Я осторожно посмотрел на него из-под отросших прядей волос. Что он имеет в виду? Что Ли, Кейси и остальные больны?       — Земляне привыкли к иной среде, отличной от Илгима, — продолжил доктор. — Сначала они прошли стадию компенсации, когда их организмы на пределе возможностей пытались подстроиться под условия повышенной гравитации, иного газового состава воздуха. Потом, увы, начались проблемы… Так вот, теперь мне известно, каких сбоев в твоём организме следует ожидать и как их исправить.       Он сделал паузу, внимательно вглядываясь в моё лицо. Что он хочет донести до меня? Что уже понял, что я отличаюсь от своих товарищей, что я не просто мутант, а гораздо хуже? Луто говорил мне, и в Протоколе я нашёл тому подтверждение, что киберпротезирование в Империи проводят только с разрешения особого комитета. Если же такого разрешения нет — это ай как плохо! Гипотетически вся Вселенная является Илгимской Империей, так что я очевидный государственный преступник.       На Цхане меня прогоняли через какой-то аппарат, возможно электромагнитный излучатель, но так моих малявок не обнаружить — они не флюоресцируют, структура их близка к тканям организма. Но при углубленном изучении… какие у меня шансы?       — Ну что, Мартин? — мягко сказал док. — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально. Привыкаю.       — Ты сильный мальчик, — усмехнулся он. — Вот что — я не могу потребовать каждодневного твоего осмотра, но если у тебя появится головокружение, тошнота, что-то заболит, тебе стоит лишь сказать об этом прислуге, и тебя проведут в мой кабинет. Ты понял?       Я ответить не успел — в комнату вошёл Тордин.       — У вас всё в порядке? Как мутант?       — Всё не так уж плохо, изул, — поднявшись, по-военному отчеканил док. — Организм мутанта справляется, я лишь рекомендовал бы немного повысить температуру в отведённом ему помещении, питание можно попробовать разнообразить и добавить калорий, кроме этого…       — Достаточно, — скривил морду Тордин. — Ваши рекомендации преждевременны, эта мелкая особь ничего не делает для того, чтобы заслужить поощрения. Но я приму их к сведению.       Дёрнул подбородком и вышел. А док знаками мне велел следовать за ним.

***

      Я без обеда остался. Зато отсидел несколько часов на занятиях — сначала один военный подтягивал мои знания по официальным и допустимым эпитетам в адрес императора, затем другой учил грамоте, потом загнали в общий класс по хореографии. Муть, одним словом.       Потом и до горяченького добрались: старпёр в форме сунул мне в руку дилдо и велел облизывать и сосать. Надеясь побыстрее отвязаться от него, я продемонстрировал свои умения. Сказав: «неплохо, мутант», он вывалил из штанов морщинистую десятидюймовую сардельку и приказал действовать…       Я остался без ужина, завтрака, обеда… и так ещё раз по кругу, проведя это время в карцере. Карцер — помещение с низким потолком, которого я едва не касался макушкой, до колен заполненное холодной водой. Мне дали оглядеться с минуту, затем свет вырубили. Я нашёл узкую жердочку, на которую можно было забраться, чтобы не стоять в воде. На то, чтобы посидеть места не хватало, выстоять долго тоже не получалось, и периодически я шлёпал в воде, чтобы размять мышцы.       После карцера отконвоировали к доку, так как воспалился уже подживший было ожог на ноге.       — Ты зачем так ведёшь себя! — возмутился док. — А если бы не сутки карцера, а трое, как и полагается? Что мне потом с тобой делать?       — Господин, можно вопрос? Так, на будущее — а если трое суток, то как часто выпускают справить нужду?       — «Выпускают»? А ты что, терпел всё это время?       Я мысленно выматерился. Светоч, однако, нервы имеет стальные, раз со спокойной душой трахает свои игрушки, до этого искупанные в собственной моче и дерьме. Да ведь в карцере и пить не дают, а трое суток без глотка воды вряд ли выдержишь.       Ну, в сортир меня после отвели, накормили осклизлой размазнёй и поставили перед гневным взором Тордина.       — Тебе, мутант, показалось забавным совать муляж в анус наставника? Надеюсь, настрой у тебя всё ещё игривый, так как Залог Моего Счастья обещал посетить нас сегодня. А потом вернёшься в карцер ещё на двое суток. Молчишь? Я подпортил тебе настроение?       Я молчал. Полагалось кланяться и говорить: «Ваше слово, изул», а раз я молчал, то Тордин опять ткнул меня пальцами в живот. От боли я вырыгал ему под ноги слизистую дрянь, которой меня кормили. Тордин обещал со мной разобраться, но времени было в обрез, так что меня умыли, одели в чистое неглиже и запустили в общую залу, где для императора готовилось представление с танцами и хоровым пением. Я забился в самый угол, послушно бухнулся на колени и протянул ладони при Его появлении. Светоч разлёгся на мягком подиуме, чистокровные красавцы устроились в изножье и принялись массировать ему ступни, а творческая элита Дома в это время маршировала под музыку, с удивительной синхронностью вскидывая то руку, то ногу, и отклоняя голову то вправо, то влево. Лица отражали творческий экстаз и безмерную любовь к хозяину. А хозяин смотрел лениво, иногда улыбался снисходительно в ответ на полные страсти взоры массажистов.       Музыка резала мне уши и казалась лишённой гармонии, однообразие танца быстро утомило. Очень хотелось просто лечь, закрыть глаза и не двигаться.       Одна из женщин сильным чистым голосом запела о звёздах на императорском венце, которые рассеивают мрак вселенной и наполняют людские души радостью и добротой (?). Лингвистическая матрица внутри меня, похоже, шалила, но, согласно песне, ширить доброту и причинять радость всем мирам было заветной мечтой каждого илгимца.       Весь концерт занял от силы час, но измотал меня не хуже карцера. Император за это время хорошо расслабился под опытными руками своих любимцев, потом подозвал жестом одного из танцоров и ушёл с ним, надо думать, в комнату для ебли.       На лицах некоторых отчётливо читалась удручённость, что выбрали не его, но большинство сохраняли достоинство, элита переговаривалась негромко, танцоры сбились в кучку и обсуждали свой танец, попутно оттачивая некоторые жесты.       Можно было немного расслабиться — меня обошли королевской милостью, Тордина не наблюдалось… Как вдруг он заявился с хмурым лицом и громко позвал: «Мартин!»       Пришлось выползти из своего уголка.       — Только попробуй опять изображать труп, подвешу в карцере на станок, — шипел он, пока тащил меня за руку. Осознав, что и сегодня я лишён отгула, я разозлился по-настоящему. Всерьёз промелькнула мысль и императору попробовать загнать в задницу какую-нибудь штуку, да разом покончить с затянувшимся иномирным турне.       Десница Ишши наслаждался минетом. Длинноволосый жотто усердно сосал и подстанывал, уже прилично отлакировав губами императорский скипетр. Увидев меня, Светоч расслабленно улыбнулся.       — Понаблюдай пока, малыш. Шуат у меня лучший, будешь прилежно учиться, возможно, в скором времени и тебе позволю ласкать меня ртом.       Рассказали ему или нет, про то, как я «приласкал» наставника? Вряд ли. Да и не успел я ничего толком — едва ткнул старика в зад, как тот схватил меня за шею и едва не свернул её.       К Залогу же всеобщего счастья мне не дадут и притронуться, а вот что сразу убьют — не факт. Поэтому разумнее было потерпеть в очередной раз. Потом два денька продержаться в грязной и холодной воде. В общем-то пустяк, не смертельно.       Император оттолкнул жотто и поманил меня кивком пальца.       И бывает же такое, что тело действует вопреки мозгу и выдаёт фортели, когда уж твёрдо решено терпеть и выжидать? Нет, у меня не бывает, наниты в моём теле исключают такую возможность.       Однако ж ни с того ни с сего ноги мои подкосились, и я рухнул на пол. Раздумывать над таким поворотом ни времени не было, ни желания, оставалось закатить глаза и изобразить… фак! Труп изобразить! То, от чего настойчиво отговаривал изул. Что за невезение!