cynesthesia

В Мюзене как всегда шумно, весело, одним словом балаган. Снова обсуждаются всё те же темы, перемалываются раз за разом и, честно говоря, немного надоело. Грантер не хочет об этом слушать по сотому кругу и пытается отвлечься на вино. Получается весьма удачно, потому как отвлекает его от вина лишь подсевшая Курф. – Угости даму, – она кокетливо складывает локоточки на стол и ждёт, подперев рукой подбородок. И почти сразу, с возмущениями выхватывает бутылку у него из-под носа. Пьёт прямо так. Боги, постеснялась бы. Грантер беззастенчиво любуется. Курф здесь единственная девушка. Бойкая, маленькая, очень внимательная(по мнению Грантера, худшая её черта) и очень развязная(то, что Грантер любит в ней почти что больше всего). Они знакомы уже бог знает сколько времени и за это время не нашлось ни одного замечания, ни одной шуточки или жеста, который бы мог её смутить. Грантер лично сказал и сделал половину из выше неперечисленного. Самое скромное из того, что она сделала в ответ, – это послала его к чёрту. Они ещё какое-то время перешучиваются, о чём-то спорят, кажется всё-таки о политике, Грантер не особо помнит. Они оба уже пьяны и Курф, в отличие от Грантера, от алкоголя оживляется. Каждый раз, когда она куда-то тащит его за руку по мокрым и промозглым улицам куда-то в сторону Сент-Оноре, он вспоминает, как когда-то неплохо играл в шахматы. Каждый раз Курф слышит пьяные истории о том, как ему не было равных, как он мастерски умел обставить противника. Наутро ему каждый раз тошно думать об этом, о себе, о своём поведении, но Курф никогда не смеялась над ним. Она смеялась над несуществующими оппонентами в кафе де ля Режанс, называла их бедолагами, и, наверное, ей каждый раз было так же тошно по кругу слушать эти сказки, как и Грантеру в сотый раз слушать идеалистический бред Анжольраса. Но она слушала, смеялась и долго-долго целовала его на лавке в парке Пале-Рояль. – Где ты опять? – Здесь, где же ещё, – она улыбается и внезапно сама задумывается, сосредоточенно перебирая рукой непослушные мелкие локоны. Оживляется так же резко, смотрит как в первый раз, – Я никогда не была у тебя дома. – Я рисую, Курф. – Тем более? – она поднимает бровку и, кажется, не улавливает намёка. – Ты не представляешь, чего просишь, – Грантер наклоняет голову, бросая на неё короткий говорящий взгляд, прежде чем приложиться к бутылке. Её внимательность заканчивается там, где начинается вино. Курф обходит комнатушку по третьему кругу, бережно ведёт рукой по раме. Грантер спустил на неё последние деньги и, если честно не жалеет: портрет вышел не таким уж плохим. Курф поворачивается к нему и смотрит потерянно. Она не представляла. – Покажи ему. – Грантер в ответ смеётся издевательски и пытается увернуться от её руки, – Если бы тыл был чуть смелее.. – ..ничего бы не изменилось, – Грантер улыбается.. так. Курф ненавидит когда он так делает. То, что с ним это делает. То, что он с собой делает, считает себя больным, неправильным. Курф любит его таким: влюблённым и искренним, любит то, что он даже не пытается это скрыть. Курф так не умеет и счастлива, что это всё не для неё. Грантер берёт её за руку и ведёт к кровати. Он садит Курф к себе на колени и крепко обнимает, гладит по волосам и шее, целует вслед за своей рукой. С ней просто, ей с Грантером просто. Они решили, что у них любовь. Любовь брата и сестры, нежная, крепкая, даже интимная. – Если бы ты родился не в этом веке.. – Грантер снова смеётся, бережно освобождая её руку от рукава платья, целует в веснушчатое плечо и продолжает: – .. ничего бы не изменилось.