Пурпурная обитель в сфере чистой пустоты

«Настоящая любовь не признает никаких приказаний и никаких обетов».

Маргарита Наварраская

Карин ощущала острое покалывание каждой клеточкой своего тела, когда жар, распространявшийся по коже, проникал в кровеносные сосуды, воспаляясь багряно-красными перьями пламени. В горле пересохло, и она с трудом сознавала, как правильней ей следовало дышать, глотать кислород, не получая желательного глотка воздуха, когда его руки сжимали бедра, и она могла прочувствовать силу натянувшихся упругих мышц, и вздрогнула, когда заметила, как собственные предательские руки продолжают удерживать его за широкие плечи. Капитан помог ей устроиться в черном кожаном седле и продеть окаменевшие от волнения стопы в золотые стремена, украшенные удивительной цветочной конвой. И в очередной раз молодой мужчина проверял надежность креплений и ремней, склоняя голову к подпруге, тогда как она пыталась успокоить учащенное сердцебиение, сжимая пальцы, и пытаясь стереть с них горячность и пробившую нервы дрожь, наблюдая за его уверенными движениями с такой высоты. Никогда бы Карин не подумала, что это будет настолько сложно, в художественных фильмах все представлялось гораздо проще, и теперь она проклинала собственную самоуверенность и гордыню. Седло больно впивалось в кожу, и, удерживая пальцами свисающие темные поводья, она думала, сломает ли себе все кости после первого падения сразу или же лишиться жизни под серебристыми копытами могучего жеребца после того, как твердость земли вышибет из легких остатки воздуха. Синяков и раздробленных костей она не так боялась, как и чувства физической боли, сколько раз возвращалась она домой с рассеченными бровями и заплывшими глазами от нанесенных крепких ударов мужских кулаков, синяками, оставленными крепкими ногами взрослых мужчин. Раны на окровавленных коленках и предплечьях часто припухали, покрываясь омерзительными коричневыми корками. Но лучше быть покалеченной, нежели вкушать унижения и стоять в стороне, когда лучших друзей избивают на ее глазах. В какой-то момент отец не выдержал, и устроил в доме настоящий скандал, а Юзу не могла вымолвить и слова, пока старшую сестру поливали обвинениями в безрассудстве и глупости. Юзу всегда стояла в отдалении, прижавшись спиной к стене, и печально опускала понуренные плечи и голову к полу, чтобы никто не мог увидеть ее огорченный взор, который разрушал Карин изнутри каждый раз, когда они сталкивались взглядами – один полный раскаяний, другой мучения. И она не могла спать ночами от гнетущей атмосферы в доме, вжимаясь горячим лицом в белые простыни, скрываясь от серебристого и всеведущего лика луны, чтобы кремовые потоки света не коснулись ее мокрых щек и потемневших от слез ресниц, когда Карин безустанно повторяла имя брата в непроницаемо-черном пологе ночи. В итоге, она решила покончить с былыми безумствами, когда любимая младшая сестра, однажды, сказала: - Нам всем тяжело, Карин, но ты своим поведением делаешь все еще хуже, - голос ее оставался бесцветным и лишенным каких-либо эмоций, а взгляд пустой, как черная бездна, и охристо-каштановые глаза ее меркли, когда она вглядывалась в лицо своей сестры. – Брат не вернется только потому, что ты вредишь себе. Ты хочешь забыться, и какими бы причинами ты не прикрывалась, от меня утаивать правду бессмысленно. Я знаю, что ты хочешь затеряться в боли, чтобы перестать думать о брате, и мечтать о его возвращении. Может быть, когда-нибудь он действительно вернется и откроет дверь, и голос его эхом пронесется по дому, он скажет глупость, оправдывая свое отсутствие, и мы все примем его ложь, не задавая лишних вопросов, счастливые уже от того, что он рядом с нами. Она перевела дыхание во внезапно нависшей тишине, и с изнеможением прошептала, отчего Карин почудилось, что девушка сглатывает невидимые слезы, и от этого вида, сердце ее терзалось кровью: - Но может статься и так, что этого никогда не произойдет. Ты же все дальше отдаляешься от тех членов семьи, что беспокоятся о тебе и любят. Позаботятся о себе и тех, кто рядом, и не будь столь эгоистичной. Нам всем плохо, но мы не показываем этого, боясь причинить друг другу еще большую боль. И тогда Карин испила в достатке агонию чувств, преследующих в кошмарных снах, они обволакивали ее словно острые лозы шипов роз, расцветая ярко-красными ягодами шелковицы. Она изменилась за прошедшие годы, но страх перед новой эмоциональной потерей не исчезал, грубым и омерзительным шрамом, рассекшим душу, оставаясь рубцом на сердце. Она сглотнула, немного вбирая в себя воздух, и ухватилась неуверенными пальцами за седло. - Как ощущения? – поинтересовался мужчина, бросая на нее любопытствующий взор, в котором она сумела различить искры неприкрытого веселья. – Не страшно? – более мягко спросил он, и ей стало некомфортно, когда он смотрел на нее таким прямым взглядом, всматриваясь в каждую неидеальную черту ее лица. - Все хорошо, - солгала она, пытаясь устроиться удобнее, но непроизвольно испустила прерывистый вздох, когда вороновый жеребец сделал несколько шагов вперед, а Хитсугая улыбнувшись, взял коня под узды, ведя лошадь по тренировочному полю. И невольно Карин посмотрела на открытые загорелые руки, на плавные перекаты мускулистых предплечий и шеи, восхитившись, как темная материя его одежды подчеркивает стройность и слаженность фигуры, оттеняет совершенную, без единого недостатка кожу. В сланцево-черной шелковистой гриве коня, проблескивали мелкие бусины золота и рубиновых камней, заостренные кончики черных кисточек ушей чуть подрагивали, прислушиваясь к звуку ветра, приходящего с дальних гор, восходящих темным кобальтом к пенистым облакам. Пологие холмы вздымались над реками, протекающими между буро-красных камней и водопады прозрачно-хрустальных вод, окрашивались малиновым от опавших в водные потоки бутонов цветущего аллеями у низин алого делоникса. - Тебе не нужно притворяться, Карин, - говорил он спокойным и нежным голосом, продолжая идти равномерным шагом, ступая по влажному белому песку, что был на тон темнее белоснежных стен башен вдалеке горизонта, где плавилось в злато-алом сиянии солнечная колыбель, расстилаясь покровом по бирюзовым небесам. – Ты впервые в седле, поэтому здесь нечего стыдиться, как и страшиться, - он осторожно погладил коня вдоль сильной шеи, и ей показалось, что он наслаждался мягкости шерсти, глаза его потеплели и губы приподнялись в легкой улыбке, когда он поднял к ней свои глаза. - Что бы ни произошло, я всегда успею тебя спасти от любой настигнувшей участи, - уверенно говорил он, тогда как пальцы его стягивали и закручивали поводья, неторопливо, умеренно, а человек, стоящий перед ней, так ни разу и не разорвал их мучительного зрительного контакта. - Это будет нашим с тобой маленьким обещанием, - шептал он, немного помедлив, произнося тихо, едва слышно последнее слово, словно ожидая ответного одобрения с ее стороны, - хорошо? - Хорошо, - также беззвучно отозвалась она. Он улыбнулся заразительной мальчишеской улыбкой, показав белоснежные, ровные зубы, что сделало его юнее своих лет, и даже темные тени, купающиеся в его очах, покинули зерцала изумрудных озер. Тоусиро протянул ей поводья, и она схватилась за кожаные ремни, привязанные к удилам, совершенно не ощущая себя контролирующей ситуацию. Мужчина отошел на шаг, смотря на нее насмешливыми глазами, и она готова была поклясться, что видела, как заблестели прозрачные ленты лазурной сирени в морской глубине. - Что-то не так? – живо поинтересовалась она, немного выгибая спину, чтобы расслабить напряженные мышцы, когда жеребец переступил с ноги на ногу, склоняя голову к низу, и столь сильным был этот внезапный порыв, что поводья мгновенно выскользнули из ее рук. - Ты неправильно держишь поводья, - объяснил он, кивком головы указывая на ее руки, и подбирая кожаные ремни, отчего Карин незамедлительно закатила глаза, сдерживая себя от язвительного замечания. - Откуда же мне знать, если я никогда не занималась конной ездой прежде. И на эти слова он изумленно вскинул брови, не переставая улыбаться своей самоуверенной и всезнающей улыбкой, от которой у нее застывали жилы, и останавливалось сердце. - Первая ошибка всех начинающих наездников, - сказал Хитсугая, обхватывая сильными пальцами ее запястье, - не зажимать поводья в кулаках. Это самый быстрый способ потерять управление над своим конем и вылететь из седла при первом же галопе. Первый конец должен проходить между твоими мизинцем и безымянным пальцами, и только тогда ты сможешь зажать руки в кулак, а выходить поводья должны между твоими указательным и большим пальцами. Брови Карин сошлись на переносице, словно она только что услышала незнакомую речь, хотя для него и так стало очевидным, что она ничего не поняла из того, что он сказал по поселившемуся в ее темных глазах страху. Ее неопытность скорее привлекала его, нежели отталкивала, и с усилием подавив смешок, он мягко взял ее за руки, отчего девушка резко повернулась в его сторону, и на женском лице отчетливо читалось удивление. Она пыталась было что-то сказать или возразить, но не решилась, а он мог ощущать своей кожей горячую кровь стучащего пульса в своих ладонях. Смятение, зародившееся в хрупких и изысканных девичьих чертах, чернильных ресницах, тяжелому вздоху, сорвавшемуся с ее губ, больно обжигало. Он молчал, когда с нежностью продевал между ее пальцев поводья, и, поддавшись соблазну, обводил собственными пальцами мягкую кожу, чуть прикасаясь к дрожащим рукам, и отрада от ответного вздрагивания, сводила с ума, отдавала в объятия безумия. Руки ее дрожали от холода, и не будь между ними тысячи условностей, Хитсугая обласкал бы их губами, смакуя жасминовый вкус ее алебастровой кожи, согревая дыханием и жаром, трепещущим в его груди. - Видишь, - подытожил он, в последний раз прикасаясь к ее пальцам, - ничего сложного. - Не уверена, что смогу сделать это самостоятельно, - призналась Карин, делая сокрушительный вдох. - Значит, я буду поправлять тебя до тех пор, пока ты не научишься. Она посмотрела на мужчину с легким изумлением, но не возражала. И спустя уже некоторое время могла уверенно держать себя в седле, хотя мужчина все еще вел коня под узды. Карин удивляло его усердное и терпеливое объяснение, ей приятно было слушать четкие разъяснения и хорошо-поставленную речь. Когда она попробовала сделать небольшой круг рысцой вокруг Капитана, он стоял со сложенными на груди руками, со всей внимательностью и настороженностью следя за неловкими движениями наездницы, а ей же в свою очередь хотелось показать, что она не лишена рассудительности и сноровки, и может сойти за достойную ученицу. Белоснежный песок взметался под копытами темного жеребца, и хотя боль отзывалась во всем теле каждый раз, когда она подпрыгивала в седле, Карин смогла вкусить страстный разгорающийся бессловесный отклик, когда тесьма в волосах развязалась, рассыпав длинные волосы по спине, а конь встал на дыбы, когда она натянула поводья. С ее губ сорвался радостный смех, эйфория заполняла рассудок, когда девушка протянула вперед руку, похлопав лошадь по загривку. Она могла чувствовать под собой силу мышц и могучее дыхание, такого же отрывистого и глубокого, как и ее собственное. Щеки ее раскраснелись от перевозбуждения и холода, но она все продолжала улыбаться, смокнув пересохшие губы языком. Горло ее пылало от жажды, и когда Карин повернулась к подходящему к ней мужчине, она не могла сопротивляться внезапному порыву, и слегка встряхнув непослушные пряди, помахала ему рукой. - Хитсугая-сан, Вы видели? – счастливо вскричала она, опираясь на холку жеребца рядом с полуночной гривой, когда лошадь попятилась назад, молотя передними копытами. – У меня получилось. Карин показалось, что лицо мужчины на мгновение рассекла полоса недовольства. - Да, очень сносно, - только и сказал он, плотно сжав рот, и сцепив сильные руки за спиной, но она видела, как подрагивают мускулы на предплечьях и желваки на очерченных скулах. Его идеальное лицо словно было высечено из цельного гранита, а художник, пользуясь заточенным черным грифелем, смог воссоздать совершенные контуры полных губ. И если бы Карин не знала этого человека, то посчитала бы бессмертное создание, стоящее перед ней, смертным мужем, поглощенным обидой, но посчитала разумным не придавать этому особого значения. Мимолетная тень разочарования покинула его лицо, так же как и поселившаяся мгла растворилась в бездонности лазурных глаз, когда он встал вплотную к ней, предлагая руку и помощь спешиться. - Я попробую сама, - отстраняясь от его нежданного прикосновения, прошептала девушка, перекидывая правую ногу через седло и крепко держась за переднюю луку, и даже не сразу смогла различить в своем голосе отчаянные нотки. Подошва кремовых туфель заскользила по золотым стременам, и она повалилась спиной к земле, представляя, как больной ударяется головой о грунтовую поверхность, но сильные руки обхватили ее, прижимая к крепкой груди, и осторожно опустили на землю. - Ножки запутались, - весело пробормотал Хитсугая, чуть поддразнивая ее за неловкость, и у Карин загорели щеки от смущения. Она чувствовала его горячее дыхание возле шеи, отчего пронзающий жар, как при лихорадке в молниеносном потоке распространился огнем по спине, проникая в звенья позвоночника, через кожу ощущала, как поднимается мужская грудь, когда он делал глубокий вдох, и движения ладоней заскользивших по ее локтям отдавались вибраций во все существе. - Простите, пожалуйста, - извиняющимся тоном пробормотала она, самовольно выходя из защищающих объятий, в ту же секунду холодея от морозного ветра, окутавшего ее фигуру, когда девушка отошла от него на достаточное расстояние, чтобы снова начать дышать. Мысли беспорядочно метались, и Карин намеренно потупила взор, не желая смотреть ему в глаза, обхватывая и сжимая пальцы, чтобы развеять внутреннее волнение: - На самом деле, я была уверена, что у меня получится. Я обычно более поворотливая, что касается физических упражнений. - Неужели? – изумленно вопросил он, приподнимая ухоженные белоснежные брови, но в голосе его не было даже намека на доброе расположение духа. – Ты хорошо поработала, почти четыре часа без передышки. Полагаю, что ты устала и хотела бы освежиться, - бесстрастным голосом сообщил он, поворачиваясь в сторону белоснежных зданий, где она переодевалась. - Слуги должны были уже все приготовить. Они помогут тебе переодеться, так что ты сможешь вернуться в свои комнаты и отдохнуть. - А куда пойдете Вы? – поинтересовалась Карин, в нерешительности наблюдая, как он берет коня под узды и уже собирался уходить, отчего в груди образовалась пугающая пустота, словно ее отрывали от чего-то близкого сердцу. - Мне нужно выполнять и возложенные на меня ежедневные обязанности, - чуть улыбнувшись сказал он, - поэтому на недолгое время я оставлю тебя одну. Думаю, что и тебе хотелось бы побыть наедине с собой. Завтра мы сможем продолжить. Быть может, ты еще пока не понимаешь, зачем тебе подобные тренировки, но это поможет быстро научиться концентрации. Когда ты в седле, все твои чувство особенно обостренны, зависимы от окружающей обстановки, а самое главное, ты не можешь полностью управлять ситуацией, в которой находишься. Нужно ощутить определенную степень единения с конем, которым управляешься, здесь нельзя проявлять эгоистические чувства. В противном случае это может повлечь за собой и трагические последствия. Карин твердо встретила его взгляд, когда он обернулся к ней, смотря, как запыхавшись, она все еще пыталась отдышаться, пыталась забрать спутавшиеся волосы, расправляя их на тонкие пряди пальцами. И порывы ветра, сходящие с высоты глубокого синего неба, окружившие двоих, колыхали сумеречные длинные локоны, вздымая шелковые ленты вверх, скрывая за темной завесой ее красивое лицо. Но сквозь чернильную пелену своих волос, Карин увидела, как вспыхнули янтарно-изумрудные искры в глазах мужчины, как раздулись крылья носа, словно он втягивал в себя неприятный аромат, а губы чуть приоткрылись. В этом взгляде не было ничего человеческого, больше звериного и дикого, так хищник вглядывается в застывшую жертву, стараясь подавить в себе желание. Кадык на его шеи зашевелился, когда он судорожно сглотнул, стиснув челюсти, и почти прошипел: - Мы увидимся с тобой за ужином. Надеюсь, что ты сможешь немного отдохнуть. И не успела она произнести ответную любезность, которую выказывали люди, чтобы заполнить вокруг себя застывшую тишину, как он уже покинул ее, оставляя позади себя черноту, тогда как ее окружало зарево полуденного света, блестящего на золотых очертаниях у ажурной кровли коньков крыш, облегая роскошным яшмовым саваном. Шаг его был быстрым и действенным, и следы, оставляемые им на кремовом песке, покрывались толстой коркой кристаллического льда, расползаясь твердым кружным слоем по всему стадиону бриллиантовой росписью. Его спина была прямой, а плечи жесткими, и темнота еле видимым войлоком, окружала его дорогое черное одеяние. Карин не удивилась, когда увидела, как стужа белого покрова ниспадала на его белоснежные волосы, как и не ощущала холода, от которого раскраснелись пальцы рук и щеки. И выдыхая горячий воздух, клубы пара сходились в воздухе в сферических драконьих образах. Ей ничего не оставалось, как с грустью размышлять над тем, что она успела показать во всей полноте очередную порцию неуважения, проклиная себя за невоспитанность. Но как бы девушка не пыталась, так и не смогла прийти к окончательному утверждению, чем именно могла вызвать его внезапное отстранение и столь неприкрытую отчужденность, которую ему так и не удалось скрыть. Однако еще больше она боялась увидеть его лицо, подвластное гневу и ярости, с легкостью представляя, как холодные поцелуи мороза впиваются в кожу от одного лишь пламенного взора его глаз, что будут сиять в темноте самой безлунной ночи ярче, чем у любого дикого зверя. Поэтому сейчас она была благодарна благословенной судьбе за то, что не позволила видеть выражение его лица. И все-таки, она поклонилась, как делали это студенты перед своими учителями, выказывая признательность и уважение, и тихо пробормотала: - Огромное спасибо за уделенное Вами время, Хитсугая-сан. Но она была уверена, что он услышал произнесенные слова, ветер подхватил их, донося резким и остро-холодным порывом ее речи. Даже воздух в этом мире не был ее союзником, за каждым ее шепотом и неверно сказанным словом будут следить, и обдумывать, какую степень доверия ей можно будет оказывать в дальнейшем. Когда ее сопроводили обратно в свои покои, был еще день. В комнатах не было часов, как бы старательно и пытливо она их не искала, и могла предугадать время лишь по собственным воображаемым мерам. Она с огромным удовольствием сбросила с себя мешковатое и тяжелое платье лазурно-белоснежного оттенка, неприятно покалывающее кожу из-за вышитых орнаментных вплетений, украшенных изумрудами, оставаясь в одной сорочке, одевали и заправляли тугим поясом под кимоно, но это не мешало быть ей полупрозрачной, открывая полную и налитую грудь с идеальной молочной кожей. С таким же неприятием и рвением скинула она и золотые тапочки, пролетевшие по скользким мраморным половицам в разные стороны, звонко стукнувшиеся о стенку высокого комода со стеклянными статуэтками, пошатнувшиеся от мощного удара о резные ножки, и задели край напольного зеркала, отчего затрещала рама, по которой плелись розы и танцевали девы воздуха, играющих на расписных кото и сямисэн. Капитан сказал ей оставаться в комнате, чтобы отдохнуть, но в действительности ей представлялось все в ином свете – оставаться в своей комнате, пока он не сможет лично за ней присматривать. Возле здания она увидела новых солдат, выстроившихся в небольшие группы и несущих бессонный дозор. И хоть стояли они под сиянием солнечного света, на их черных шихакушо лежала мантия покрова тьмы, словно лоскуты ночного неба омывали их жестокие и холодные лица, что были бледнее звездного мерцания. Каждый из них отличался той непостижимой грацией движений, которой никогда не добиться человеческому существу. Они выглядели молодо, но сквозь призму прекрасных, как полымя и вечный криолит глаз, можно было различить их истинный древний возраст. Она видела мужчин в черной офицерской форме в саду среди благоухания цветов ириса и нефритовых фонтанов, в чайных под сводами базальтовых крыш, и она слышала, как колышутся на ветру алые перевязи на рукояти их длинных искусных клинков с изогнутыми обухами, тянущихся вдоль серебряных лезвий, как подрагивают подвески с драконами из красного золота. Ножны их были покрыты золотом и шлифованными, необработанными самоцветами, выполненные из нежно-кремовой слоновой кости или дорогой пароды дерева, обтянутые сафьяном и покрытые красной эмалью. И у многих в волосах были крохотные бусины из сапфира и рубина. Раздражение и горечь поглощали и пытали разум, и если бы она только смела, то разбила бы великолепные фарфоровые вазы с фиалками и нарциссами, которые слуги уже успели сменить, и теперь взор ее наслаждался и купался в красоте свежих и расцветших бутонов. Если бы она могла, то без сожаления и капли раскаяния разорвала бы крупные жемчужные бусы, что лишь слегка прикрывались золотой шкатулкой, настолько длинными они были. Чистота и ухоженность комнаты пугала, теперь перед ее огромной кроватью лежали белоснежные ковры и шкуры белого писца и горностая, а на комоде стояла хрустальная чаша с горячим шоколадом, от которой все еще исходил пар, и широкое блюдо, полное печенья и лепешек, перевязанных в шелковой цветной ткани. Карин устало повалилась на кровать, прикрывая глаза рукой, и губы ее приподнялись в усмешке, когда она поняла, что простыни с прошлой ночи поменяли на темно-бирюзовые покрывала, расшитые древнекитайской символикой. Время здесь будет тянуться невероятно долго. Что бы сказала ее сестра, увидев ее в таком незавидном положении, в столь обреченном и жалком состоянии, когда разбитый дух борется с желанием вольного сердца вырваться из золотой клетки? Черты ее исказил страх, и она сжала пальцами золотые плетения на мягком одеяле, подумав о юноше с огненно-медными прядями волос. Глаза ее расширились, и Карин глубоко задышала, боясь провалиться в новое отчаяние, и тогда взгляд девушки упал на письменный стол, который так привлекал ее внимание. Она неспешно приподнялась на постели, изумленно смотря на сверкающие бриллиантовые кисти и чернильницы и плотные листы бумаги на стеклянном столе. Девушка спустила на холодный пол босые стопы, и, подойдя к стеклянной табуретке, осторожно провела пальцами по длинной спинке, прикасаясь к зачарованным цветам и воинам в сияющих доспехах, что поднимали свои непобедимые орудия против чудовищных демонов. Ее взгляд блуждал по шипастым спинам хрустальных драконов, по алмазным наконечникам стрел и рекам, покрытых ковром из белоснежных нарциссов, столь прекрасных, что даже ужасающая сцена поля битвы не омрачила их вечное великолепие. Карин опустилась на колени, открывая по очередности выдвижные шкафчики, украшенные хрустальными птицами и барсами. Первые два были пустыми, в одном лежал черный шелк с тюбиками чернил разных оттенков от золотого до чопорного красного и кистями в ониксовых пеналах, в последнем же она нашла аспидные грифельные доски и пучки золотых перьев с полукруглыми желобками, обвязанных бархатной тесьмой. Там же в хрустально-золотых шкатулках лежали облатки и оттиски печати с берилловыми кольцами витой формы и вырезанными на поверхности зеркально восточными надписями, значение которых она не понимала. Но того, что она надеялась отыскать, она так и не нашла. И все же Карин села на высокий стул, обернула между пальцами бриллиантовый грифель, поворачивая его перед глазами, и заворожено смотря на игру белизны и света, и поддев кончиком ногтя один из листов попробовала начертить небольшую прямую линию. Цвет был насыщенный и густой, идеальный черный, как форма, что носили солдаты, блюдящие за ее сохранностью, как чернота, что поселилась в тени глаз Хитсугаи Тоусиро. Она заранее откупорила одну из хрустальных чернильниц с соколом, которая ей понравилась больше всего, чтобы набирать жидкий краситель. И пальцы ее вспомнили нежность бумаги, слух упивался знакомым и родным скрежетом острого грифеля, но прежде она никогда не держала в руках таких драгоценных инструментов, от этого картина, приобретающие очертания становилась прекраснее всех предыдущих ее черновиков, которые она оставляла в небольшом блокноте для записей. Она боялась кому-либо показывать свои картины, рассказать о своей увлеченности к чернилам и яркости красок, полгая в ответ услышать неприятные насмешки, которые бы она не смогла вытерпеть. Карин знала, что ее рисунки не были совершенными, но в них таилась изысканность, в каждой черте, неброском штрихе. Она выписывала лепестки сакуры, что падали в спокойную гладь озер, деревья жасмина, ведущие к грандиозным павильонам, стоящим на воде, над которыми высились неприступные вершины гор, покрытые снегами, она рисовала юношу, опирающегося на высокий клинок, залитый кровью. Красный был единственным оттенком, который она добавила в дегтевую черноту. Девушка протянула руку к бирюзовому высокому стакану, где были платиновые ножи для вскрытия конвертов и обрезания страниц книг. С восхищенным придыханием посмотрела на гравировку охоты на длинной рукояти, и без раздумий вдавила острие себе в плоть большого пальца, и с губ ее соскользнул отрывистый вздох. И Карин наблюдала, как капля стекает по изогнутому лезвию, и затем опустила руку вниз, чтобы рубиновая влага пала на бумагу и наконечник чистого, не заправленного грифеля. Боли она почти не почувствовала, и все с теми же забвением и страстью, небывалым влечением продолжала рисовать. И расправляя кружевные полосы на катане человека, она слизнула языком кровь, опуская подушечку пальца в рот, немного посасывая, чтобы остановить кровотечение. Она вычистила все использованные предметы, поставила на место чернильницы, и положила в пеналы кисти, так и не взглянув на законченную работу. Какое-то время она просто сидела, и ее длинные распущенные волосы, что умастили маслами и соками алоэ руки прислужниц, блестели, как одеяние благословенной небесной владычицы ночи. Кожа девушки стала белее, после того как на щеки и шею наложили крем, переливающийся как роса на рассвете, и жемчужную пудру, которые придавали неестественную красоту лицу. Кожа стала мягкой, как у ребенка, темные круги под глазами сошли, словно их никогда и не было на ее лице, ресницы стали гуще и длиннее. Она недолго пробыла в этом мире, а он уже начинал видоизменять ее, чтобы очернить еще большей болью сердце. Карин знала, что почувствует много боли, испытает предостаточно страданий, испивая горькую чашу до дна, если останется здесь дольше мгновения. Она знала это, потому что, опуская руки на стеклянную и холодную поверхность стола, и устало кладя голову на сложенные ладони, прикрывая изможденные серые глаза, Карин видела лицо мужчины, чье тепло рук все еще могла ощущать на своей коже, чей взгляд все еще прикасался к ее телу и душе. Она невольно стиснула зубы, и, закрывая глаза, молилась, чтобы образ мужчины растворился во сне, но он не покинул и не отпустил ее даже в забытье. Проклятый дракон уже впустил в сердце свои алмазные когти, сжигая ледяным пламенем душу, что станет алебастровым пеплом в его пурпурной обители. *** Он пал на колени, и бессильным падением своим сбивал очередной высокий хрустальный сосуд, расколовшийся на части на мраморном полу, осыпающим его руки бриллиантовыми осколками, как дождем. Хитсугая повалился на половицы, изгибаясь дугой в спине, чувствуя, как трещит позвоночник, и, раскрывая рот, пытаясь внутренне сдерживать всеохватывающий его существо крик. Тело охватила болезненная судорога, и, смотря сузившимися в тонкие полосы зрачками на белоснежный потолок, мужчина оскалился и зашипел сквозь стиснутые зубы, когда новая волна прошлась по чреслам, затрагивая члены и нервы, и кровь его вскипала в жилах. Жажда агонией сковала разум, желание овладело движениями, и молодой человек больно ударился лбом о каменные плиты, даже не вздрогнув, когда ледяные осколки впились в кожу, рассекая чело и алые струи потекли вниз по переносице. - Хватит…, - молил он, не зная, к кому обращаться, пред кем склониться, чтобы мука оставила его бренные кости. Он ползал по полу, как пресмыкающееся, как червь, и тяжело дышал, сдирая с себя одежду, стискивающую грудь, как в огненных цепях пламенной гиены. Жар сжигал кожу, оставляя незримые рубцы, незаживающие ожоги, сочащиеся гноем. Из последних сил, он привалился спиной к стене, осматривая комнату в поисках черного саквояжа, где еще хранились наркотики, что он принимал каждый раз, когда начинался приступ. Но, то были головные боли, теперь же, ему приходилось проходить через переламывание собственных костей, чтобы остановить себя. Ее запах пьянил, одурманивал, сводил к границе бездонной пустоты, разрушая личность. И одно воспоминание о струящихся чернью волосах, приносило новую волну боли. Глубокие вдохи придавали сил, и холод заструился по кончикам омертвевших пальцев, превращая мрамор и оникс в вечные льдины. Каменные стены затрещали, когда морозная паутина кружевом прорезала твердые драгоценные минералы, и стужа тлела на кончике его языка. Со стола свалились летописи и деревянные книги с магическими сутрами, разбивались чернильницы и агатовые лекифы с маслами и лекарственными снадобьями, с помощью которых он пытался себя запечатать, но любая попытка приостановить или ослабить вожделенную жажду, будто понуждала зверя внутри него лишь больше расправить крылья и оскалить пасть. Зверь, одна мысль об этом пугала его, и он стиснул зубы, прикусив внутри щеку и язык, отчего по краю нижней губы заструилась кровавая полоса, спускаясь к подбородку. Жидкости растекались золотом и чернотою, и его пальцы размазывали по покрытому инею полу чернила, когда на пошатывающихся ногах он смог преодолеть себя и встать. Тоусиро в отчаянии сдвигал тяжелые деревянные панели на письменном столе, в надежде найти черный сундук, где хранились флакончики с сывороткой, отшвыривал в сторону выдвижные шкафы, рассыпая листы бумаги и бесценные записи заклятий по всей комнате. Он со всей первозданной силою отбросил кресло из красной древесины к стене, отчего то разбилось в мелкие щепки. - Капитан! – крик его лейтенанта отрезвил рассудок от развертывающейся перед глазами бездны, мир окрашивался вспышками темноты и белизны, боль пронизывала нервы, жилы и суставы, и он попятился назад, отползая на окровавленных ладонях прочь от женщины, пришедшей на его беспомощный и раздирающий слух рев. Он прижимался всем телом к стене, в надежде, что не причинит в беспамятстве зла Матсумото. - Не подходи ближе! – вскричал он, и, увидев ее потрясенное лицо, налившееся белым саваном утопленницы, Тоусиро смог разглядеть в раскрытых глазах молодой женщины непередаваемый, беспросветный ужас, отдававшийся вибрацией по всем ее конечностям. Злато-медные локоны, сияющие пламенем киноварной свечи в сгущающихся сумерках, потемнели, как угасает кроваво-пламенная искра в углях. – Если приблизишься, - выдавил он срывающимся и надломленным голосом, больше похожим на хрип, - я не могу гарантировать твою безопасность. - Я не оставлю Вас здесь одного, Капитан, - непоколебимо прошептала она, ощущая, как сходятся туманы и ярость льда, как восходят остроконечные пики кристальных кинжалов, возвышаясь ослепительно сияющим ореолом над ее головой. - Прочь, - гневно выплюнул мужчина, отчего черты его лица исказила животная злоба, и глаза налились неведомой ей доселе темнотой. - Лекарство, - трясущимся и режущим голосом вымолвила Матсумото, медленно, осторожно опускаясь на колени, немного приподнимая ладони вверх, словно показывая, что она не собирается причинить ему вреда. – Я принесла лекарство, что поможет Вам. Вы должны его выпить, - успокаивающим, ласковым тоном продолжала шептать она, умиротворяя, поселившуюся в душе жестокость. - Последний приступ был больше двух месяцев назад, Вы должны были быть более осмотрительны, Капитан. Матсумото вытащила из-за пазухи флакон из изумрудно-голубого стекла, поставив его на образовавшийся ледяной пьедестал, захвативший основание небольшого сосуда, в котором плескался ало-темный раствор. - Уходи, - произнес он, ударяясь затылком о восставшую позади себя стену зеркального льда. – Мне нужно отдохнуть, - слабым, увядающим голосом прошептал он, в слабости прикрывая затуманивавшиеся глаза. - Вы не должны беспокоиться, я присмотрю сегодня за девочкой, поэтому возьмите все свое время, верните силы и восстановите здравие, в коем так нуждается Ваш рассудок. Слуги позже все здесь приведут в порядок, а я займусь оставшимися отчетами и документацией. Глаза его распахнулись, и он обнял себя за плечи, впиваясь ногтями себе в плоть, когда обездоленный, разламывающий брешь спокойствия крик вырвался из его гортани. Перед его взором восставала картина, когда распущенные волосы девушки взметнулись в лазурную высоту, озаряемую солнцем, и жажда всколыхнулись, выбивая последние крупицы воздуха из его легких. Ее серые глаза преследовали, пронизывали всю его сущность. - Вон отсюда! – в иступленном бешенстве заорал Хитсугая, и молодого лейтенанта обдало завихрениями могучих ветровых раскатов, и искрящиеся крупицы льда и снега рвали ее одежду на части. Матсумото упала на колени, пытаясь противиться всесильному духу, что оттопыривал драконьи когти, раздалбливая стены, превращая их в пыль, в неимоверной силе расправляющей крылья, что были белее солнца и луны. – Прочь! – в последний раз грянул он своим всемогущим гласом, что содержал в себе волю тысячи небесных ветров, что несли облака в леденящей стуже, и тело ее отнесло хлынувшим потоком ветра, отбросив в коридор. Женщина заскользила по деревянным половицам, в панике доставая из ножен катану, вгоняя лезвие в доски, чтобы затормозить свое падение и не разбиться о каменную статую барсов из цельного жадеита. - Капитан! – воскликнула она, но двери в его апартаменты уже с грохотом захлопнулись, отчего с потолка посыпалась резная штукатурка, и наружная стенка быстро покрывалась плотным слоем льда, перебирающимся в соседние пролеты винтовых лестниц, верхние этажи, и тогда Матсумото расслышала в отдалении иные крики. Крики тех, кого поглощала в свои смертельные объятия ледяная темница. Рангику приложила ладонь к раскрывшемуся сухому рту, чувствуя, как от страха у нее свело внутренности, ощущая острое и непреодолимое желание вывернуть из себя все содержимое желудка. Горячая испарина покрыла ее щеки и лоб, стекаясь огневой рекою по шее и оголенным плечам. Женщина не сразу заметила, что тело ее исполосовано мелкими шрамами, и сочащаяся рябиновая кровь пропитала черное шихакушо, прилипшее к вспотевшим коленям и спине. Она размазывала кровь по щекам, пытаясь прикосновением духовных частиц излечить себя, но сила отвергла ее, руки дрожали, и женщина позволила себе слабость и припала лбом к деревянному настилу, вбирая в себя нежный холод, в надежде остановить непрекращающийся озноб. Она все еще находилась в трансе от пережитого кошмара, и только когда на плечи ее легли сильные и уверенные руки подчиненных, в спешке уводящих своего лейтенанта на свежий воздух, к солнцу и теплу, Матсумото смогла выдохнуть. - Похоже, что его состояние становится все более нестабильным, - вымолвила она, проводя трепещущей рукой вдоль коротких прядей волос, показавшиеся жесткими и липкими из-за покрывающих янтарные отблески локонов измороси, что покалывали пальцы, врезаясь крохотными льдинками под ногти. – Никому не докладывать о случившемся без моего ведома, - неуверенно произнесла она. Женщина с ненавистью посмотрела на прислужников, что, возможно, мгновением ранее спасли ей жизнь, и со всей свойственной женской натуре яростью жесткостью прошипела: – Если я узнаю, что кто-либо доложил Совету о произошедшем, то Вас ждет еще более страшное наказание, нежели казнь в подземных темницах Сейрейтея. Помяните мое слово. И вглядываясь в расходящиеся туманные завесы на горизонте, мысленно поблагодарила Властелина Духов за то, что оставил ее в рядах своих верных воинов, не забрав душу в иную юдоль. От автора: Я должна объясниться, почему так долго не было новой главы. Я хотела сделать ее больше по размеру, но поняла, что у меня просто не хватает физических сил, и решила оставить все последующие неприятности на дальнейшее развитие сюжета. В университете началась сессия, и в последнюю неделю мне приходилось ложиться в кроватку в начале четырех утра. К тому же, я принимаю участие в одном большом юридическом конкурсе, где много аспектов международного права, политики и английского языка. Да прибудет со мной Сила, как говорится. Хотя будь моя на то воля, я бы сутками печатала рассказы и истории. Это успокаивает и приносит толику радости. Мне не терпится ввести в сюжетную линию еще несколько героев из манги "Bleach", один из которых возьмет центральное место в канве всего повествования. И какое-то время я раздумывала над непростой дилеммой - о повышении рейтинга, но пока решила все оставить и плыть истории по течению (я просто боюсь, что буду рдеть и краснеть, описывая все те идеи, роящиеся в моей голове). Но совершенно точно будет пара горячих сцен, над которыми я размышляла уже не первый месяц. Надеюсь вам понравится.