Пурпурная обитель в сфере чистой пустоты

«Любить – быть рабским, ползать и ждать, скакать, бежать, спешить, давать, нуждаться, быть погубленным».

Г. Спенсер

Черная ткань кимоно развевалась во всполохах предрассветных лучей, вздымаясь в лавандово-синеющее небо, словно крылья дракона, орошенного золой и пеплом, когда туманное море еще окутывало белоснежные шпили и хрустальные крыши, чей блеск и сияние можно было разглядеть с другого конца мира, обжигая и ослепляя. Ее темные туфли на высокой платформе тихо постукивали по белоснежному мраморному полу, что был белее лепестков расцветшего олеандра и азалии, чьи стебли поднимались по кружевным парапетам кремовых террас и стеклянным мостам; остроконечные и очерченные лепестки, что опадали на прозрачную и спокойную гладь озер и золотые патеры, полные красного винограда и очищенного граната. И соки походили на кровь, вытекающую из свежей раны, и когда белоснежный лепесток соприкасался с рдяной жидкостью, его грани мрачнели, олицетворяя две противоположности. Ее шаги были равномерными, почти ленивыми, и созвучное эхо разносилось по холлам, отдаваясь дробью в древних стенах и широких лестницах. Карин начинала влюбляться в это время суток за безмятежность и спокойствие, пустоту, когда лишь ласковый ветер, обдавал дуновением тепла, развевая волосы, прикасаясь к губам и длинным ресницам, высоким скулам. Порой, когда она слышала беседу воинов, что приходили из гарнизона или шествовали в архивы с тяжелыми и массивными сундуками из черной эбеновой древесины, заполненные доверху рукописями и бесценными манускриптами, те мгновенно прекращали разговор, завидев ее одинокую фигуру еще вдалеке, безмолвно и холодно провожая взглядом. Жестокий мрак их глубоких бессмертных глаз затягивал и не отпускал, поглощая душу черными и склизкими щупальцами. Отстраненность и молчаливое порицание чувствовалось в их напряженных костях, и выпрямленных, как тетива лука спинах, стиснутых зубах, даже ветер вокруг них становился морозным, как прикосновение льда к коже. Они будто переставали дышать, когда девушка проходила мимо мужчин, поэтому она старалась не выходить в свое свободное время из своих покоев. Затеряйся она в этих бесконечных и далеких садах, украшенных каменными горельефами и искусными фонтанами, невозможно будет попросить о помощи и вернуться обратно. Ее сторонились, облекая неприятными перешептываниями, но она не могла их винить за суждения, что были правдивы или сочились ложью, когда она стала причиной страданий их товарищей. А быть может, во всем были виноваты тени былой славы ее старшего брата и отца, что следовали за именем, как проклятие, но как бы она не старалась узнать больше о кровных родственниках, все было впустую – собеседники сменяли темы, а библиотекари закрывали магическими печатями залы с документами, что содержали их имена. И холодные поцелуи страха и сомнения сковывали все ее тело от осознания, что все улыбки и добрые слова, обещания были фальшью, за которой они скрывали свои истинные намерения. Капита Десятого Отряда она не видела уже целую неделю с момента их первого занятия, и подозрения тяжелым и сумрачным комом вспарывали разум когтями. Рангику Матсумото выделила для нее отдельную комнату в главном здании Десятого Отряда, заполненную кипами книг с математическими расчетами, сводками и учетом доставленной экипировки, а также отчетов различных дивизий о выполненных заданиях, книжных выписок с платежами за доставленное оружие. Возможно, этой необычной женщине представлялось, что в том, что видят глаза Карин, не представляло никакой угрозы, но для девушки это была возможность, как можно больше разузнать о месте, в котором она находилась, в котором могла быть запечатана до конца своей жизни. И она старалась сделать все от нее зависящее, чтобы ее не обнаружили за тем, как скрупулезно она сидела до самой глубокой ночи со словарями и диаграммами, чтобы расшифровать неизвестные символы, которыми были начертаны все карты и длинные многоуровневые улицы огромного города. Это была комната, где она могла полностью посвятить себя прилежной учебе, к которой бы ни за что не прикоснулась, будь она в родном доме. И каждый день становился пыткой, боль в груди разрасталась, как горящая скважина, но пока она со всей чуткостью и вниманием выписывала на атласной бумаге каллиграфические письмена, и составляла расчеты, это успокаивало, охлаждало рассудок. К концу дня она настолько уставала, что валилась с ног, и, приходя в свои великолепные апартаменты, падала, как мертвая, на мягкие перины, казавшиеся пенистыми облаками, и мгновенно утопала во снах, которых не помнила, просыпаясь. Она приходила ко времени, когда еще даже не поднялись слуги, что били в хрустальные чаши, прозрачные, как вода и воздух, пробуждая прислужниц, что готовили друг друга к ежедневной работе. Одна расчесывала волосы другой и затягивала шелковый тяжелый пояс на косодэ, окрашивая кистью губы в ало-персиковый тон и проводя вдоль шеи и скул пылью белоснежной пудры, часть же женщин кипятили воду для купален и раскладывали чистейшие шелковые полотенца и наполняли бутыли сладкими маслами, придавая их коже необычайную мягкость и свежесть. Прислужница поджигали градуированные палочки из смолы, прикрепляя на серебряные нити драгоценные камни, поджигая их, и когда нити догорали, кристальный груз падал на жемчужные подставки, выставленные возле белокаменных зданий казарм, и по холлам раздавался удар, разносящийся эхом, что означало наступление нового дня, когда солнечный свет уже восстал над темно-фиолетовым горизонтом. Просторный кабинет с начищенными до блеска каменными плитами, настолько теплыми, что порой девушка изнывала от желания скинуть с себя драгоценные туфли, чтобы насладиться оголенными стопами прикосновением солнечного света к коже, ощутить, как проникновенный жар пронзает каждую клеточку наслаждением, от которого трепещет все тело. Комната отличалась той простотой и изысканностью, по которой так успела соскучиться Карин. Когда смотришь на множество залов, отделанных дорогим розовым и кремовым мрамором, огромные двери из цельного малахита, что были бирюзовее морской волны, начинаешь немыслимо уставать от необъятной роскоши. Все предметы были выполнены из темной древесины, покрытой лоснящимся прозрачным и золотым лаком, которым были выгравированы удивительные цветочные лозы и восточные арабески, и если слишком долго вглядываться в совершенные очертания лепестков, можно было не отличить их от живых. По всей окружности комнаты стояли шкафы, тянущиеся до самого потолка, чьи карнизы были увиты белоснежными гортензиями, и в комнате стоял свежий и приятный аромат, заполняющий разум воспоминаниями о весне и дождливом лете ее родного города. На небольшом столике из темного оникса, стояла высокая белоснежная пагода с алмазными шпилями, по стенам которой спускались молочные цветы ибериса, и капли воды сияли бриллиантовой пылью в лучах чистого света. Высокие стеклянные створки распахнутых окон, украшенные изумрудными каменьями, ловили солнечный свет, отчего комната на закате усеивалась темно-бирюзовыми огнями. Письменный стол, на котором стояли высокие стопки листов с идеально сложенными документами был широк, и своей длиной проходил почти во всю стену апартаментов. Сначала ее удивило количество предложенной работы, но когда она пришла на следующий день, в комнате появились уже новые сундуки с чертежами архитектурных комплексов, которые нужно было подписать и проверить. Объем информации, который ей приходилось изучать был до того огромен, что уже после первого часа работы у нее невыносимо болели виски. Лейтенант упомянула, что Капитану приходилось рассматривать все дела до полудня, иначе бы он не успевал управляться со своей основной работой. Ей приносили всего лишь маленькую часть того, что он должен был выполнить за несколько часов, тогда как она тратила по несколько суток, чтобы заполнить часть документации. И с каждым днем письменной работы становилось все больше, а известий о Хитсугае Тоусиро не было. Он не посещал ее во время ужина в большой зале, в который девушку провожали каждый вечер, наряжая в дорогие мантии и одежды, в которых она задыхалась. Макико, что готовила ее по утрам неустанно высказывала свое недовольство о небрежном и недостойном отношении Карин к своему внешнему виду. По ее представлению, Карин должна была носить только дорогие кимоно и ужасные непосильные украшения, от которых так затекали мышцы шеи, что в ночи она прикладывала холодную мокрую ткань, чтобы притупить боль, и только такое одеяние было достойно выходца аристократии. И когда девушка заявила о своем желании помогать Лейтенанту по работе в Отряде, глаза женщины стали настолько темными, что походили на глубокие впадины в морских водах. Карин на миг почудилось, что даже черты лица ее стали резче и грубее от того гнева, поселившегося в сознании женщины, и она представила себе на месте той, кого видела совершенно иное создание, словно ее истинное лицо было сокрыто под призрачным флером, мантией сизых туманов. Но в глубине души она возрадовалась, насколько легко и свободно было дышать полной грудью в строгой и широкой одежде. Несмотря на то, что ткань была обычного черного оттенка, без хитросплетенных узоров мифических птиц и искусной вышивки, без расшитых золотом пуговиц и рубиновых подвесок, она выглядела красивой, придавая белизну шелковой коже и красноту губам, а когда она шла вдоль длинных коридоров, за ней следовали всполохи теней, кружащихся в воздухе, лаская и нежно шепча, как если бы сами звезды спустились с небосвода, оставляя на ее теле поцелуи. - Дворянской особе не должно марать свои руки о работу низших слоев, - заявила она с бесстрастным выражением лица, складывая прозрачные ночные сорочки в атласную ткань, но глаз ее постиг такой невероятный холод, что даже Карин, стоя под обелисковым сиянием солнца, стекавшим на прямую спину и бедра, поежилась от охватившего плечи мороза. И кольца с крупными топазами и амазонитами с остроконечными концами, царапали кожу, обжигая, как жидкий азот, словно внутри драгоценных камней заключалась вся безжалостность морозной стужи зимних ночей далекого севера. Каждый день ей приносили на подносах ларцы с дорогими тканями и украшениями, удивительными духами, и всегда в ее комнате ставили свежие букеты цветов. Но как сокровище она оберегала столешницу из бело-лунного мрамора, на котором стояла прозрачная высокая ваза из хризолита со срезанными ветвями жасмина. Она попросила прислугу поставить жасмин рядом с письменным столом в своей комнате, и порой, когда она чувствовала, что совершенно одна в своих спальнях, и ее полотном спокойствия окутывает призрак тишины, когда лишь предрассветный воздух омывает прозрачные шторы, вздымая ее темные волосы в высоту, чтобы черный смог прядей коснулся приоткрытых губ, Карин дотрагивалась кончиками пальцев до белых бутонов, вспоминая прикосновение его кожи. Пламенное и невероятно нежное, настолько нежное, что сердце готово было вырваться из груди, а все ее сущее разбиться вдребезги, словно она была хрупким стеклянным сосудом без него. И без его дыхания, потому что когда во снах она дышала его воздухом, оно словно глотала родниковую воду, испивала ветры, что проносятся над горами, где от высоты кружится голова и останавливается сердце. – Оставьте хотя бы тканевые туфли с золотою вышивкой, - натужено вздохнула женщина, будто ей только подписали смертный приговор, и, закрывая золотые склянки с кремами и белилами, протирая тканью тюбики с тушью, прикрывая с созвучным щелчком сундуки с помадой и тенями, она скривилась. – В противном случае, мне придется настоятельно провести беседу с Капитаном, чтобы он смог втолковать Вам определенные правила поведения. Мне казалось, что Капитан уже изъявил свои пожелания касательного Вашего внешнего вида, - она наклонила голову, и ухоженные брови изогнулись в неудовольствии. – Я всего лишь исполняю его прямые указания. Вы должны понимать, что ставите меня в невыгодном свете. И я, потакая Вашей немыслимой прихоти, нарушаю волю своего Господина. Макико приблизилась, взирая на нее сверху вниз, оценивая проделанную работу, и видимо полностью удовлетворенная увиденным, смогла отпустить напряжение, поселившееся в атмосфере, направилась к выходу, чтобы оставить девушку в одиночестве. И тогда Карин неожиданно для самой себя подняла глаза, пустые и бездонные, как сама темнота, и прошептала: - Где он? То был простой любопытствующий вопрос. Она знала, что задавать его было опасно, но не могла устоять, даже когда ощутила, как застыла фигура женщины. Казалось, что каждый нерв ее тела натянулся и окаменел, когда она медленно повернулась к девушке. Разве можно не протянуть руку к свету, после холодной зимы, когда сквозь опороченное свинцовое небо, пронизывается тонкий столб янтаря и невидимое прикосновение оставляет теплоту на ресницах и скулах, подбородке, спускаясь все ниже к ключицам. Ей хотелось кричать, такой невыносимой была жажда увидеть его лицо вновь и потонуть в его глазах, таких глубоких и непреодолимых, как небеса. Такое странное и невосполнимое ни с чем желание. При этой мысли Карин горько ухмыльнулась, склоняя лицо к ладоням. - Я…, - тихо и почти беззвучно начала она, - я всего лишь хочу вернуться домой. И в ее словах были смешана горечь истины и грязной лжи. Она подняла свои затуманенные глаза к Макико, наблюдавшей за ней с холодным, или даже презрительным выражением, острота ее глаз пронзала, как раскаленные иглы, а зрачки стали узкими, как у свирепого тигра. - Этот человек обещал помочь мне вернуться, но чем больше проходит дней, тем чаще я задумываюсь о том, что мне придется остаться здесь навсегда, - эти слова дались с таким трудом, что горло заболело от внезапной рези, словно ей воткнули кинжал поперек глотки, а руки медленно опускали в кипящее масло, чтобы она смогла прочувствовать, как кожа расходится в крови, сдирая границы между костями и суставами. Щеки жгло от не пролитых слез, которые уже высохли за прошедшие долгие ночи. - Почему тебя так пугает то, что ты сможешь остаться здесь навсегда? – осторожно спросила Макико, вглядываясь в прозрачно-серые глаза, чтобы разглядеть правдивость в словах и действиях девушки, заглянуть в саму ее душу, и яшмовые камни сверкнули пламенем в ее длинных золотых серьгах, отчего Карин непроизвольно отступила на шаг назад. - Это неправильно, - прошептала она. – Каждый должен принадлежать тому месту, которое он может назвать своим домом. Я здесь совершенно одна, - черные локоны рассыпались по плечам грядой сумрачной воды, когда она склонила голову к плечу, - у меня нет здесь друзей или человека, с которым можно было бы просто посоветоваться, что делать дальше. Вы ведь тоже должны понять меня. Представьте, что Вам кажется, что все окружающее пространство сон, но вдруг по каким-то непонятным и странным причинам, все действительность и явь, от которой нельзя убежать. Порой мне кажется, что та моя прошлая жизнь была далеким, забытым сном, а все, что происходит здесь и сейчас – правда, непрекословная и нерушимая. Макико смотрела на девушку достаточно долго, чтобы Карин подняла на нее свои глаза, встретившись с сильным, древним взглядом, содержащим в себе мудрость тысячи жизней и судеб, в котором появилось нечто отдаленное напоминающее теплоту и понимание. - Быть может, Вам следует понять свои домыслы в ином направлении, Карин-доно. Карин вскинула голову: - Что Вы хотите этим сказать? Женщина моргнула, будто приходя в себя, и спустя непродолжительное время произнесла слова, которых отчего-то страшилась, словно каждый произнесенный слог дробил ее на части: - Никто здесь не знает, каким образом Вы здесь появились. Никому из ныне живущих смертных не удавалось обойти небесные врата, не оставив свою жизнь в ином человеческом мире. Никому не удавалось пройти сквозь священные барьеры, что окружают белоснежный град, не обладая могуществом божества, ибо сила, что защищает эти стены, настолько могущественна и непреодолима, что даже мысли о ней пугают. И Вас никто не отпустит обратно, пока не узнает, что за сила таится внутри Вашего тела. Макико подошла к Карин вплотную, протягивая руку и длинные ногти с острыми золотыми наконечниками, которые могли бы рассечь в одно мгновение ткань ее рубахи, раздробить кости, остановились возле подбородка. Девушка не дышала, а глаза ее горели, когда горячее и холодное острие прошлось вниз по шее, остановившись лишь возле груди, как в сосредоточении всей духовной силы. И она видела, как поднимались в воздухе кружевные лазурные туманы, как обнимали плечи призрачные когти, как рассыпались потоки силы, пытающиеся дотянуться до сверкающих игл, что вознамерились пробить грудную клетку, оставив зияющую темную сферу из крови и обгорелой плоти. - Что если ты вернулась в место, которому наконец-то можешь принадлежать без остатка? – тихо поинтересовалась Макико, наклоняясь, и обдавая ароматом кровавой розы, лицо ее было бледнее лунного света. – Подумай об этом, прежде чем сожалеть о тех, кого оставила в своем прошлом и постарайся принять настоящее. И она действительно думала над сокрушительным исходом остаться здесь навсегда на протяжении всех тех бесконечных часов, что всматривалась в рукописи, написанные изящным каллиграфическим почерком, в слова, которые не понимала, символы, что подводили к границе поглощающей темноты. Остаться здесь среди высоких дворцов, возвышающихся над самими облаками, среди долин, усыпанных цветущими деревьями, среди призраков, что в ночи шептались, пытаясь узнать ее имя, и вместе с именем поглотить. В свободные часы, когда большая часть людей из гарнизона отправлялись на миссии, значение которых Карин были неясны, да она и не хотела этого знать, видя возвращающихся окровавленных солдат, чьи лица были перемазаны темно-бурой жидкостью. И когда с их клинков стекали капли черной, как ночной покров, жидкости, каменные плиты плавились на глазах, но их лица оставались идеальными, ни один мускул не вздрагивал, когда обжигающая как магма кровь падала на их кожу, и мужчины просто стирали длинными рукавами своих широких темных рубах остатки темных сгустков. Некоторые из тех, кого она замечала не приходили, и не появлялись. И Карин не знала, оставались ли те люди в живых или же их утащила во мрак неведомая сила, что угрожала обоим измерениям. Рангику Матсумото не часто навещала ее, и Карин попросила женщину, чтобы слуги не беспокоились и не искали ее, чтобы она могла без излишнего волнения выполнять обрушившиеся на ее долю задания. И тишина комнаты, запах чернил и полных бутонов красного ликориса, чьи длинные и тонкие стебли уходили под воду зеркальных прудов, что отражали в себе белоснежно-молочные башни, и журчанье холодных ручьев с такой чистой и прозрачной водой, что ее можно было пить в чаше ладоней, и шум теплого ветра, проскальзывающего сквозь листву между яблоневыми соцветиями, затопляли спокойствием. Порой ей приходилось оставаться без еды на протяжении всего дня, и когда она возвращалась в свои покои, то видела подносы с фруктами и вином, что заносили в комнаты прислужницы, видимо полностью отчаявшись в попытке отыскать хозяйку богатых опочивален. Но то, чем она занималась, приносило определенную пользу. Карин казалось, что за всю свою жизнь, она не смогла бы найти другого способа, чтобы прочитать за такой короткий период времени то количество книг, которое она открывала, усаживаясь на широкую стремянку верхних ступеней возле высоких шкафов из красной древесины. Однако же, большая часть древних томов, которые выставлялись в предоставленном кабинете, были написаны на неизвестном для нее наречии, и тогда она просто блуждала взглядом по красивым иероглифам. Дотрагиваясь до них пальцами, словно они могли бы в ту же секунду ожить и воспарить в воздух. Прежде чем заполнять опись по сооружениям, она внимательно вчитывалась в историю архитектуры, ставя заметки на полях, чтобы потом часть из них перенести на листы с документами. Многие здания Десятого Отряда были выполнены из цельного черного оникса или аметиста, что поглощали и впитывали в себя целительную духовную энергию, но минерал был редким и необычайно дорогим, поэтому приходилось делать огромные математические расчеты, чтобы высчитать точную сумму, в которую обошлись бы новые комплексы под оружейную или архивы. И важно было сохранить гармонизацию традиций и необычного дизайна архитекторов. Карин с волнение отстегивала восковые красные печати со свитков, раскрывая их на столе, немедленно поглощая все красоты будущих строений глазами, впитывая каждую деталь и каждый орнамент на стене. Это были настоящие пейзажи, от которых перехватывало дыхание, и затягивало болью грудь, такие невероятные и искусные красоты, которые не могли привидеться даже в мечтах. Ни один современный архитектор в ее мире не мог произвести на свет такое чудо. Это могли сделать лишь бессмертные боги, что достигли совершенства в своем искусстве, и даже через сотню лет Карин не смогла бы добиться такого необычайного умения и мастерства настолько четко передавать грани наружных каменных полуарок, сводов и пролеты столбов, стеклянные окна витражей, мастичные полы из янтаря с застывшими цветами и бабочками и наружных садов с беседками и аллеями. Некоторые манускрипты она забирала с собой, читая их до глубокой ночи, чтобы на утро завершить незаконченную работу ушедшего дня. И в один из таких дней, она вернулась на ставшее уже привычным место, отворив массивные двери тяжелым и длинным золотым ключом с бриллиантовыми камнями на кружевном конце, который тяготил своим весом. Пришлось поставить свертки с деревянными табличками и книгами, в которых она делала записи на деревянный пол, она старалась даже передвигаться незаметно, боясь, что нарушит чей-либо покой или сон в безмятежности рассвета. И оперевшись двумя ладонями в каменные агатовые двери с белыми продольными рисунками зачарованных драконов, отодвинула их в сторону, чтобы пройти внутрь, и как только она заходила за порог, двери закрывались с сильным щелчком металлических замков. И девушка всегда поеживалась, как если бы это помогло спасти от громкого звука, расходящегося эхом по пустым холлам, детские привычки никогда не менялись и не исчезали даже с возрастом. В чистой и убранной комнате стоял непривычный холод, хотя снаружи было гораздо теплее. Солнце еще только поднималось, и Карин глубоко вздохнув в себя морозный кислород, выдохнула воздух, отчего над головой закружились змеиные клубы пара, молчаливо сожалея, что не сделала лишнего глотка карамельного чая, который каждое утро готовила ей Макико. Только эта женщина знала о ее неблагополучных и недостойных свершениях, и Карин могла только догадываться, что за мысли блуждали в ее голове, когда она поджимала красивые карминовые губы, провожая надменным взглядом девушку, что поднимала высокие стопки книг на руки и с улыбкой прощалась. Она подошла к распахнутым высоким окнам, выходящим в сад, открывающих вид на часть белокаменного павильона, чьи широкие фронтоны были украшены резными павлинами из изумрудов и красного шпинели, по открытому коридору которого всегда спешно перемещались солдаты или прислужницы с увесистыми подносами чарок с лекарственными травами и мазями. И в тот момент, когда она уже собиралась защелкнуть ставни окон, ее руки замерли. Она застыла, боясь сделать лишний вздох и быть обнаруженной мужчиной, чей силуэт был заклеймен в памяти. Он не носил своего капитанского одеяния, но на нем было изумительное белоснежное хаори с вышитыми золотом драконами, и каждая чешуйка переливалась сиреневым и светло-лиловым, как бутоны фиалки, чьи лепестки осыпаны росой. Небесные гидры спускались по груди и спине, и их хвосты заплетались на широких, спадающих до самого пола рукавах. Она узнала и сильный волевой подбородок, и ту вечную тоску, обитающую на дне серебристо-сапфировых глаз. Пальцы рук отчего-то заболели, когда она подумала о мягкости белых, как пух волос, о шелке аккуратных бровей и теплоте дыхания. Такой изумительный и совершенный белый оттенок можно было разглядеть лишь у выпавшего только что снега, и она на краткий миг закрыла глаза, чтобы отдаться забытому ощущению поцелуя, которого не было, который был лишь плодом ее воображения. Но насколько сладким был запретный и манящий плод. Когда Карин увидела его, ей показалось, что все это время она не могла дышать, и вкус еды оставался пресным, наслаждаться теплом солнца и нежностью воздуха мог упиваться лишь мертвец, тогда как она не ощущала ни тепла, ни холода – все в ней увядало. И теперь краски жизни вновь возвращались в этот мир, когда лепестки ликориса поднимались в воздух, окрашивая сад в царские румяново-рдяные облачения. Хитсугая Тоусиро смотрел вдаль, наблюдая за вихрями розовато-нежных и пурпурных облаков, плывущих в темно-фиолетовых сумерках, облекающихся под богатым пологом золотого рассвета, как высокие и острые пики снежных гор озаряются диамантовым блеском. Она тоже смотрела на далекие пейзажи по утрам, когда воздух ночи еще не покинул просторы восходящей зари, завораживаясь рубиновыми водопадами и лесами, что скрывались за туманными полосами. И сколько бы раз она не пробовала перенести необычные виды, увиденные на краю самого темного часа, на папирусные листы бумаги, ей никак не удавалось передать той свежести, той безграничной свободы, которую она ощущала, смотря на поднимающийся горящий зрачок солнца, даже при помощи тех изумительных красок, что хранились у нее в хрустальных сундучках. Алеющие багряные виражи вздымались над хребтами, и кумачовые тени блуждали вдоль пологих возвышенностей, изображая очертания хищных драконьих когтей, сдирающих каменистые поверхности. Его глаза отражали плывущие цвета неба, но изумрудно-голубые тона поглощали георгиново-желтые и шафрановые оттенки злата, так волна поднимается к небесам, закрывая за аспидно-синим валом прозрачный покров небосвода. Карин бы так и продолжила стоять, если бы не увидела подступающую сзади мужчину женскую фигуру. Узнавание вспыхнуло в ее глазах, когда в неизвестном возбуждении и страхе пальцы рук задрожали на белой раме окон, и она стиснула зубы, чтобы не дать вольному отчаянию вырваться наружу. Это была красивая женщина с короткими темными волосами и восхитительными чертами лица, и каждое движение, каждый шаг был преисполнен той мимолетной грацией, что ни одной женщине не подвластно завладеть за многие годы. Такая бесшумная и летящая походка должна быть дарована свыше, такая искренность и чистота в легком выражении радости, и сиянии глаз, а какие длинные и густые были у нее ресницы. Было сложно не влюбиться в эту красоту с первого взгляда, она приковывала и манила, как полет иволги. На свежем и совершенном лице не было ни румян, ни белой пудры, но кожа ее была настолько светлой, что губы были пунцовее розы. Она подошла к нему сзади, игриво вставая на цыпочки и закрывая ему глаза, отчего он ослепительно улыбнулся своей восхитительной улыбкой, и его глубокий и чувственный смех замер в воздухе. Женщина что-то прошептала ему на ухо, отчего Капитан вновь улыбнулся полными губами, оборачиваясь к женщине и ухватывая ее за тонкие запястья. Движения его рук были быстрыми, и хватка рукой крепкой, но в то же время нежной, он не собирался причинять ей боли, осторожно проводя пальцами по кистям женских рук, и внимательно разглядывая вены. Они о чем-то тихо разговаривали друг с другом, подвластном и ведомом лишь для них одних, так течение реки разговаривает с ветром, так стебли ликориса тоскуют, умирая, по еще нерасцветшим лепесткам, что никогда не смогут встретиться вновь. Карин прежде никогда не встречала такого сильного и теплого взгляда, переполненного чувствами, которые не могла преодолеть даже черная погибель. Те чувства, что были в его прекрасных голубых глазах говорили о столь многом, о столь невозможном и безграничном, что нужно было быть глупцом, чтобы не познать значение этой искрящейся нежности с первого взгляда. Они какое-то время стояли, окруженные тишиной, и на плечи обоих стекал золотистый свет, обнимая их в своем янтарном обелиске, словно защитная пелена. Карин отошла назад не в силах оторвать свой взгляд от людей, что так подходили друг другу, где сила одного воздымалась над властью другого, соединяясь в едином потоке; не в силах отвернуться и стереть изумительное видение из своей памяти. Она уже видела прежде похожую картину, что вспарывала внутренности изнутри, и Карин захлебывалась горечью и кровью бесконечной потери и разбитого сердца. Нужно было немедленно закрыть створки окон, покинуть это место, чтобы больше не видеть его лица, его глаз, что затягивали в губительный водоворот, изничтожить в сознание образ той глубокой синевы, что становилась почти фиолетовым турмалином, когда в его глаза западал осколок солнечного дождя. Но она не могла, отвратное желание любопытства пересилило, а разум затопляло неприятное и жженое чувство зависти. На нее никогда так никто не смотрел. Женщина потянулась руками к вороту его светлой шелковой рубахи, выглядывающей из-за восхитительного белого хаори, и расправила несколько складок, медленно опуская руки ему на грудь, останавливая свой взор на распростертых ладонях, и любуясь увиденным она улыбнулась столь восхитительно, что у Карин защемило сердце. Хитсугая положил поверх свои руки, поверх ее ладоней, и, прижимая их к груди что-то прошептал, приблизив свое лицо к ее, отчего белые локоны упали на зардевшие щеки. Это был привычный жест, свойственный людям, что полностью доверяли друг другу и были близки не только духовно, но и телесно. Перед глазами все плыло, и она сгорала от объявшего тело пламени. Карин уперлась руками в стоящий сзади и стол, и небольшая кристаллическая ваза с ветвями жасмина, которую она поставила прошлым вечером, упала и с грохотом разбилась о мраморный пол. Разнесшийся шум привлек внимание мужчины, и когда Карин подняла в страхе свои глаза в сторону людей, она встретилась со светло-аквамариновыми глазами, смотрящими на нее со смесью недоверия и удивления, которое спустя мгновение сменилось одичалым гневом. На его лице это никак не отразилось, но где-то внутри себя, Карин почувствовала этот острый удар боли, когда ярость воспылала в нем. Его тонкие белесые брови сошлись на переносице, когда он сделал несколько шагов ближе, чтобы лучше разглядеть женщину, скрывающуюся за прозрачными занавесами, и Карин глубоко вдохнув резко пригнулась, оседая на пол к рассыпанным осколкам, искрящимся на плитах в надежде, что он не заметил, не почувствовал ее присутствия. Она постаралась успокоить дыхание и выровнять оглушающий пульс сердца, от которого дрожали мышцы, и спустя долгие несколько минут осторожно поднялась на ноги, вставая спиной к солнцу, опаляющему затылок и неспешно обернувшись, увидела, что в дальнем коридоре уже никого не было. Облегчение пало ласковой грядой на ее плечи, когда девушка присела на колени, аккуратно собирая крупицы цветного стекла в один из шелковых платков, которые она использовала для каллиграфической кисти, смывая густые чернила с пальцев рук. Ничего страшного. Капитан не заметил ее, но если он уже оправился от своего загадочного недуга, то мог теперь в любое время проведать ее, и Карин не сомневалась, что совсем скоро встретиться с этим человеком вновь. Но, могло быть и иное объяснение, и мужчина просто решил забыть о ней, и его дурное самочувствие было лишь отговоркой, которой снабжали Карин, чтобы отвлечь. Тогда как он мог со спокойной совестью проводить время, как угодно и с кем угодно. При этой мысли, пальцы ее дрогнули, и она негромко вскрикнула, ощутив колкую боль на фаланге указательного пальца, а когда поднесла пальцы ближе к лицу, обнаружила, что руки ее запачканы в крови от рассеченных порезов на ладонях. Похоже, что она настолько отдалась дурным мыслям, что просто не замечала боли от раскрытых ран, и только когда осколок вошел глубоко под кожу, резь стала совсем нестерпимой, и она смогла очнуться. Несколько капель крови упали на искривленные стеклянные крупицы, облизываемые языками солнечного света, и вместе со стекающей алой кровью плелась одинокая слеза, смешиваясь с рябиновой бусиной. Ее слезы. Карин вытерла тыльной стороной руки влажные щеки, когда несколько красных лепестков проклятого запретной любовью цветка залетело в комнату, и она поднесла лицо к теплому свету солнца, вбирая сладковатый теплый воздух полной грудью. Было приятно, но еще больше ей бы хотелось получить небольшую крупицу человеческого тепла, по которому она так истосковалась. Девушка закрыла глаза, припадая спиной к стене. Какой же она была жалкой, раз смогла понадеяться и поверить, всему виной ее неведение. Увидела красивое лицо, и поддалась искушению, умелому мужскому обаянию, хотя сложно не поддаться влечению к такому человеку. Она раскрыла глаза, отрезвленная мыслью. Верно, он не был человеком. Все они были богами, и он стоял во главе их всех. И под обликом красивого мужчины, могло таиться, как нечто великое, так и нечто ужасное, неподвластное пониманию ее человеческим разумом. Карин встала, выходя из-под прозрачно-молочных покрывал штор, и тогда удивленный возглас слетел с ее губ, когда она изумленно уставилась на человека, о котором столько думала, столько мечтала. И с удивлением наблюдала, как он со всей чуткостью и сосредоточенностью просматривает незаконченные записи, нетерпеливо переворачивая страницу за страницей, и когда его взгляд останавливался на строчках из ее записей, он сжимал челюсти, а на пальцах белели костяшки от еле сдерживаемого бешенства. Карин перевела взгляд на дверь, обвиняя себя за беспечность и неосмотрительность. Дверь, она забыла закрыть дверь именно сегодня, замки на механизмах щелкнули, но она не вытащила из отверстия ключ. Капитан Десятого Отряда молчал, вчитываясь в последние записи, и бросив незавершенный свиток на стол, обернулся к девушке. - Пожалуй, мне следовало быть более предусмотрительным на этот счет, но я никак не ожидал подобного развития событий, - произнес мужчина, оглядывая девушку с ног до головы, и она задрожала, чувствуя его горячий взгляд на своем теле. - Что Вы здесь делаете, Хитсугая-сан? – тихо спросила Карин, пряча за спиной окровавленные руки. Он несколько раз моргнул, словно не сразу осознал, что она подразумевает под своим вопросом, и брови цвета кипени взлетели вверх не то от удивления, не то от нескрываемого раздражения. - Тот же вопрос хотел бы задать и я, хотя…, - он помедлил, бросая взор на раскинутые записи и осторожно сложенные готовые документы. – Один из главных вопросов у меня уже отпал. Немедленно возвращайся в свои покои и переоденься, чтобы я больше не видел тебя в подобном…, - он осекся, вновь со всем недовольством осматривая ее облик, и хотел закончить свою едкую мысль, но в нужное время сдержался. И, расправив плечи, с усталостью проводя ладонью по горящему затылку, сказал тоном, не требующих возражений: - Я так понимаю, что ты выполняешь работу за других, отнимая должностные обязанности моих подчиненных? Тебя этим правом никто не наделял, - угрожающе произнес он, подходя к ней вплотную. - Мне больно смотреть на тебя в таком состоянии, - Тоусиро скривился, словно ему было противно смотреть на нее. Он поднял руку, будто желая прикоснуться, но отринул нежелательную мысль, сжимая пальцы в кулак, и, угрюмо покачав головой, направился к каменным дверям. Его слова были острее стального клинка, когда он жестко приказал, даже не оглядываясь на нее: - Возвращайся в свои комнаты. Выспись и приведи себя в порядок. Тебе незачем находить в этом месте для солдат из низшего ранга. Это недостойно тебя Он уже собирался уйти, когда Карин резко вскинула голову и сказала: - Я не хочу. Мужчина остановился, и с не верящим взглядом обратился к девушке. - Что ты только что сказала? - Я сказала, что не хочу возвращаться в свои покои, - мятежно прошипела она, готовая разорвать его красивое лицо и получить хотя бы каплю удовольствия от толики несовершенства, даже если раны затянутся по прошествии непродолжительных секунд. - Вы говорили, что я могу делать, что пожелаю. Мне казалось, что боги выполняют данные обещания смертным. Но Вы не выполняете своих обязательств. Или же боги лжецы, смеющиеся над людьми в их неспособности изменить собственное положение? Вы говорили, что поможете мне вернуться назад, но Вы оставили меня на неделю в полном одиночестве в месте, которого я даже не знаю. Она смотрела на него своими горящими глазами, и ее трясло, слыша, как шумят ветви деревьев за окном от холодного завывания ветра. - Я признаюсь, что совершил недопустимую ошибку, - на недолгий миг, ей почудилось, что он действительно раскаивается. - Но неделя это не слишком большой срок… - Это была целая неделя! – процедила она сквозь зубы. – Неделя, за которую я могла освоиться с управлением моих мистических сил, о которых столь много разговоров, но так мало дела по существу, потому что если бы у меня была хоть крупица того вселенского могущества, я бы с радостью впечатала Вас в противоположную стену, чтобы от Вас не осталось и следа. Он стоял бледный и пораженный ее словами. И отчасти Карин было интересно, вызванное изумление на его лице было продиктовано ее дерзким поведением или смелостью слов, которые она бросила ему? И она знала, что ходит по самому острию, произнося эти роковые слова, за которые может горько поплатиться. Она тяжело дышала, полностью обессилив и осознав, как устала за эти дни, проведенные среди книг и рутинной работы. Карин посмотрела на мужчину, которого боялась, но не страшилась открыться. И в тот момент, когда она заглянула в небесные, пронизанные холодом глаза, она поняла, что яд, готовый уничтожить ее сущность, оставив после себя лишь пустоту, уже течет по венам. От автора: представляете я написала эту главу за один день! Ну, для меня это много, поэтому я необычайно рада, что закончила ее, и у меня на душе немного отлегло, потому что было очень неловко перед теми удивительными и волшебными читателями, что так меня поддерживают в этот нелегкий период. Только подумайте, какие грандиозные свершения я бы совершала, будь у меня в запасе целый месяц свободного времени - завидую известным писателям, они могут заниматься любимым делом в любое время - от рассвета до самого заката, я бы не отходила от своей клавиатуры, будь на то моя воля. А так как предстоящие три недели будут заполнены бессонницей и нервами перед предстоящими экзаменами, и я никак не смогу приблизиться к продолжению, мне хотелось закончить все побыстрее. Я даже не знаю, как вас всех благодарить. Спасибо всем читателям, что оставляют свои комментарии и продолжают читать мою работу. Вы все просто замечательные, и мне бы ужасно хотелось всех вас затискать в своих объятиях. Это огромный стимул, который порой облекается в настоящие чудеса. И огромная благодарность чудесной Tinory, что все это время отыскивала помарки и ошибки в тексте предыдущих глав. Я уже признавалась, но правда в том, что каждая новая глава приходит сюда, как говорится, с пылу и жару. Я ставлю точку и тут же публикую новую главу. И поскольку все это происходит всегда ночью, сил на проверку и редактору у меня нет, а потому этот волшебный человек спасает и выручает меня, как может, и я искренне признательна за такой кропотливый и тяжелый труд. К сожалению, день, что я потратила на эту главу с лихвой окупиться мне завтра, потому что мне придется погрузиться с головой в прибавившийся материал по-английскому. Ох, и я буду со страхом вычеркивать дни до наступления дня Х. Но все так же надеюсь, что вам понравится:)