Пурпурная обитель в сфере чистой пустоты

«Любовь – это жажда неизвестного, доведенная до безумия». О.Петье

Розовато-карминовый лепесток расцветшей сакуры опустился на спокойную гладь шафрановой жидкости жасминового чая, и во всеобщей тиши, сердце ее трепетало в волнении, как бушующие морские валы в грозу. В его глазах мерцал свет океана при звездном небе в глубокой ночи, и она ненавидела красоту переливающегося изумруда в его очах, ненавидела сияние, и таинство, исходящее от его облика, которое притягивало и пугало. Они сидели вдвоем, поглощенные охватившей их тишиной, и воздух раскалывался от напряжения, царящего между ними. Она спрятала свои руки за длинными темными рукавами своего кимоно, чувствуя, как кровь, стекающая с порезанных ладоней, промочила штаны хакама и край шелковой рубахи, но сцепила пальцы, стараясь вытерпеть боль. Яркий солнечный свет опускался на ее плечи, раздвигая границы сгустившихся лиловых сумерек в стылых небесах, поглощая и сминая туманные вихри над реками и долинами, расстилающееся как серебристое море. В его кабинете пахло сосновым деревом и жасмином, и этот ласковый аромат, смешанный со свежестью ветров летнего утра, сводил с ума. Каждый вечер прислужницы в темных агатовых одеяниях ставили хрустальную вазу со свежесрезанными ветвями жасмина на стеклянную столешницу рядом с его столом, и Карин порою засматривались, как на лепестках застывают златые лучи утопающего во тьме света, вырисовывая на бархатных лепестках кружевные тени. Она услышала тяжелый вздох, и решилась поднять глаза на человека, потирающего себе переносицу, будто он неимоверно устал. Карин почти не замечала его, когда он расставлял для нее на низком столике из темной древесины нефритовую пиалу и золотое блюдо со сладким печеньем, как и не смотрела на его длинные изящные руки, что высоко поднимали чайник, давая тонкой янтарной горячей струе наполнить чашу. Как и не почувствовала дрожи, после того, как его великолепная мантия проплыла в воздухе возле ее бледного лица, когда мужчина резко развернулся, чтобы занять место за своим рабочим столом. - Что ты делаешь в этой части моего отряда, Карин? – спокойно спросил Хитсугая, хотя в голове его она смогла распознать еще не остывшие угли гнева, она могла ощущать это по колыханию в воздухе, и по легкому трепету в чреслах, словно она парила в высоте. - Я попросила лейтенанта позволить мне поработать, и мне предложили несложное письменное задание, - тихо сказала Карин, опуская голову, понимая, что сохранение тайны бессмысленно, когда он пронзает ее своими бирюзовыми глазами. - Довольно скучно сидеть целыми днями в золотой клетке, - призналась она, подавляя хрипотцу в голове, и слыша, как ломается сапфировая чернильная рука в его пальцах, которая тут же исчезла в мановениях воздуха. - Мне здесь не с кем даже поговорить, а работа, подобной той, что мне давали, помогла занять то время, которое я Вас не видела. Я надеюсь, что не допустила никаких ошибок в отчетах, которые мне приносили. У меня достаточно неплохая каллиграфия, но если я совершила какие-то недочеты, я с большою радостью их исправлю. При этих словах он скривился, растирая большим и указательным пальцем брови, будто пытаясь тем самым успокоить нарастающее негодование и вспыхнувшую огнем ярость, хотя лицо его оставалось каменным. - Этим должны заниматься люди, которые уполномочены выполнять письменные отчеты. И ты отнимаешь работу у других, Карин. Я просил тебя прежде даже не думать о том, чтобы ты носила одеяния синигами. Но, похоже, что моя просьба канула в небытие, - его глаза были закрыты, а пальцы рук сцеплены, и она видела, как побелели костяшки на красивых руках. Карин сглотнула накопившийся где-то в горле страх и произнесла: - Я искренне прошу прощения за то, что ослушалась Вас. В конце концов, я здесь не более чем гостья. Действительно, ее положение здесь больше напоминало фарс. И неуверенность в каждой минуте, что она находилась здесь, желание очутиться дома и забыть весь кошмар поедали ее изнутри. Это место, несмотря на роскошь и красоту оставалось для нее неизвестным и пугающим, а люди были холодными и неискренними, и хотя Карин старалась держаться, она понимала, что слишком долго не протянет здесь, если скоропостижно не сойдет с ума от сдерживаемого страха. - Хватит, - взорвался мужчина, поднимаясь из-за стола, когда его кулаки ударили по деревянной поверхности, и Карин на миг почудилось, что она расслышала треск ломающейся древесины. Распаленная в его глазах злость медленно угасала, когда он встретился с ней взглядом, и девушка приоткрыла губы, заметив, толику грусти и отчаяния в глубокой синеве. - Зачем ты передо мной извиняешься? – спросил он, взирая на нее с высоты своего роста и подходя ближе, отчего трепет охватил ее с головой, так погружаешься под холодные столпы воды, чувствуя, как легкие заполняет ледяная жидкость. - Я не желаю тебе ни вреда, ни наказания, ни страданий – единственное мое желание, чтобы у тебя было все, что необходимо…,- он немного помедлил, прежде чем закончить фразу, - пока ты здесь находишься. Все, чего только пожелаешь, лишь расскажи мне о своей просьбе, и я все исполню, но не веди себя, как моя прислужница. Ты важная персона для всего Сообщества, и я не могу позволить, чтобы тебя видели в таком облачении, это унижает твое достоинство. Дворянам не положено носить одеяние слуг, ты же носишь одежду бога смерти, не являясь таковою. Это стало для нее последней каплей, когда она резко поднялась со своего места, взирая на него своими горящими глазами, как серая гладь озера в пасмурный день, что отражало черные, как смог и пепел тучи, расходящиеся в небе. - Тогда объясните мне все! – кричала она, приближаясь к человеку, и чувствуя, как с каждым шагом, ноги все больше проникаются дрожью. - Скажите мне, почему я здесь нахожусь. Вы говорили, что если я научусь правильно использовать свою силу, то Вы сможете отпустить меня домой. Более ничего я так не желаю, как очутиться дома! Я ненавижу это место, потому что здесь все неправильно. Для меня это ненастоящее! Для меня это похоже на страшный сон – верните меня домой, если это в Вашей силе, - она вцепилась руками в его мантию, стискивая руками богато-расшитую ткань, ощущая слабость в каждой клетке тела, и жар его тела проникал под ее кожу, расплавляя кровь. Ее черты исказились болью и скорбью по утерянному счастью. Ей хотелось кричать, пока связки в горле не разорвутся, и пока она не почувствует кровавый поток, текущий по гортани. - Верните меня домой! – воскликнула она, сжимая глаза, и в тоже мгновение высокие витражные окна его кабинета рассыпались вдребезги кристальным дождем под силою рвущегося и крушащегося ветра, разрушая цветные картины с белоснежными бутонами хризантем и адамантовыми лилиями, золотых ланей и снежных барсов; и осколки отражали в себе синеву рассветного неба, и рдяные бутоны распустившихся азалий, и сирень полной луны, восходящей в просторе ночного горизонта. Рассыпались дождем хрустальные фужеры и раскалывались на части прозрачные, как слезы, вазы, и вода серебристым водопадом опадала на полы из лунного камня, сияющего отражением белоснежного диска. Он притянул ее к себе, укрывая собой от летящих осколков, прижимая к груди, тогда как ветер дробил стеклянные огранки, и она слышала звук ударяющегося о камни стекла. И Карин не могла дышать, слыша, как бьется его сердце в широкой и сильной груди, как томное тепло его дыхания проходит сквозь все естество, становясь частью ее самой. Долгие, как сама вечность, секунды поглощали страх, когда она поняла, что ветер успокоился, и теперь по комнатам сквозил лишь легкий бриз, доносящийся с моря. Белоснежные листы бумаги осыпались кружевным виражом по осветленному кабинету, и тихий шелест падения, помог ей сделать вдох. Карин несколько раз моргнула, все еще ощущая его руки на своих плечах, и его шаткое дыхание, что колыхало волосы на макушке ее головы, вздымая темные локоны в воздух. Громкие удары сердца заполняли сознание, все тело сковало непреодолимым ощущением, как если бы она медленно превращалась в каменную статую. Но его руки, теплые и нежные руки, спустились с плеч на спину, нежно поглаживая сквозь ткань. И жар проникал в каждую конечность, когда отдавалась насыщенному чувству покоя и удовлетворения. Ее голова покоилась на его груди, и она слышала, как спокойные удары его сердца восстанавливают ее собственный бешеный пульс. Она не знала, как долго они простояли в заполняемой яркостью света тишине, когда он выдохнул, осторожно отступая, и освобождая от своих крепких объятий, и смотря на нее сверху вниз, обеспокоенно прошептал: - Ты не пострадала? Карин смотрела в его яркие глаза, переливающиеся лазурью и искрящейся синевой голубого неба, когда ее собственный затуманенный взор, все еще содержал крупицы отчаяния и пустоты, что поглощала остатки самообладания. - Да, - тихо произнесла она, повторяя его ответный шаг назад, отдаляясь от его горячего тела, от его пронизывающего взгляда, под которым она раскрывалась, как цветок, как беззащитный и слабый человек во всем своем несовершенстве. Он кивнул, поднимая взгляд на полуразрушенную комнату, внимательно оглядывая и разбитые в щепки деревянные полки с золотыми орнаментами, и разорванные полупрозрачные гардины с причудливыми вышитыми узорами из серебристо-платиновых нитей, и стеклянные столешницы, по которым проходили кривые белесые полосы, как шрамы на застывшей воде, покрытой ледниками, на сорванные бутоны белоснежных хризантем и на хрустальную россыпь осколков стекла, переливающихся красками огня и изумрудной волны. Ларцы с печатями и сургучом разбились вдребезги и алмазные камни, составляющие причудливые мозаичные узоры, затерялись в блестящих заостренных крупицах стекла; хрустальные чернильницы раскололись, как если невидимые щупальца с адамантовыми остриями рассекли их на части. И черная жидкость стекала со стола, и, казалось, что кроме их тихого дыхания и агатовых каплей чернил, собирающихся в грязную лужицу на белоснежных полах, настолько чистых, что Карин могла разглядеть свое отражение, смешивающееся со стеклом – и более комнату не наполняли иные звуки. - Что с твоими руками? – болезненно прошептал мужчина, и у нее создалось впечатление, что один из осколков застрял у него в горле, оттого голос и был таким хриплым, таким горьким и преисполненным смертного ужаса. Хитсугая осторожно коснулся запястьев своими длинными и теплыми пальцами, вздымая ее руки вверх, к свету, ближе к своему лицу. И непомерный, отчаянный, непередаваемый страх отражался на его каменном лице, словно он лишился всех эмоций в одночасье, и только ужас оставил свой след на его скулах, на молочных ресницах и побледневших губах. Ярость и гнев утопали в теплоте и яркости златисто-рубинового сияния солнца, огибающего их застывшие фигуры змеиными обелисками, окутывая каждую черту, каждое движение; сожаление и боль растекались в покрове кремовых лепестков лилии и жасмина, а ласковый аромат пропитывал их одежды, впитывался в кожу. - Твои пальцы в осколках, - спокойно сказал он, поглаживая большими пальцами запястья, и на краткий миг, ей привиделось это чувство, знакомое тепло, от которого она приходила в исступление, и дрожь охватила колени, когда она громко сглотнула, пытаясь избавиться от вставшего в горле кислого кома. Он поднял на нее глаза, в надежде, что она ответит на его взор. Когда же Карин стыдливо отвернулась, он схватил пальцами ее за подбородок, поднимая встревоженное лицо к себе, и голос его заполнил все сознание, слух, легкие, будто кровь бежала по желанию его баритона. И мужчина приказал, но то было произнесено мягко и невероятно нежно, так мелодия бежит рекою по воздушным облакам, так летний воздух овевает деревья жасмина и цитруса: - Посмотри на меня, Карин. И девушка посмотрела на него, чувствуя, что ей не хватает воздуха. - Где ты успела так пораниться? – со строгостью и напором вопросил он. - Раны свежие, и на них еще горячая кровь. В ладонях много осколков, если во время не обработать, все воспалится, и ты спадешь с лихорадкой, - он скривился, вновь опуская взор на ее руки, осторожно дотрагиваясь указательным пальцем свободной руки по глубоким порезам. - Тебе нравится мучить меня, - подытожил он, смотря с каким-то отстраненным, непонятным и задумчивым выражением на вытекающую рубиновую каплю крови, что оставалась отметиной теперь и на его руках, чистых и мягких, как перья лебедя. Глаза его потеряли оттенок жизни, из них исчез весь чудотворный свет, который так притягивал ее. - Я случайно разбила вазу этим утром, - едва слышно прошептала Карин, стараясь отстраниться, но его пальцы оставались сильными, и он не позволил ей отодвинуться, и заставил приблизиться так, что они почти стояли вплотную друг к другу. - Разбила вазу, - говорил он, произнося слова ей в губы, и она чувствовала горячность его дыхания на своей коже, пока он продолжал медленно вырисовывать полукружия большими пальцами на кистях ее рук, и сама земля уходила из-под ног. Все разверзлось на части, небеса рушились, опадая тяжелым градом осколков. – То была случайность? – продолжил допытываться он, и голос перешел на шепот. И смотря ему в глаза, она могла рассмотреть и просчитать каждую белесую ресницу, окаймляющие драгоценные сапфиры; рассказать, какие невероятные и неописуемые чудеса видит в отражении его глаз, а потом она могла бы изобразить их в своих альбомах. Она видела дворцы в стылых небесах, со стен которых рушились хрустальные водопады родниковых вод; прозрачные, как слезы пагоды, в садах, затопляемых одеялом из белых роз и густых лоз азалии, лилий и ликориса. Ее руки болели, пальцы покалывало внутренним огнем, так тянулись они к грифелю и карандашам, к плотной белоснежной бумаге, что высокой стопкой лежала на ее широком столе в спальне. И она хотела ощутить под пальцами, как наконечник грифеля впивается в пергамент. И в ночи бы она вырисовывала черты его красивого лица – и полных губ, и высоких скул, и выреза глаз, и глубины морской, таящейся в них, заключавших в себе весь простор широты небесной. - Да, - соврала она, и в тот же миг всем своим естеством поняла, что он распознал ее ложь, когда чувственные губы человека слегка изогнулись в усмешке. - Понимаю, - лепетал он, не отрывая своего сковывающего сущность взгляда от женского лица, и улыбка не покидала его таинственного выражения. Карин приоткрыла губы, но слова застряли в горле, так и не слетев с кончика языка. Отчего-то, она чувствовала прикосновение на своем лице – воздух ли то, или бархатный лепесток нарциссов, или перо голубой сойки. – Людям свойственно разбивать вещи по случайности. Но я полагал, что ты более аккуратна к вещам, - он опустил глаза на ее руки, дотрагиваясь подушечками пальцев по выпирающим сверкающим осколкам, - и всегда жестока с самой собой. Ты столь многого не замечаешь, Карин. Он молчал, прослеживая кровавые разводы, безмолвно наблюдая, как рябиновые капли кровавого дождя скатываются с ладоней, стекаясь на мраморный пол. - Почему так? – шептал он, словно спрашивая весь мир, не задавая вопрос себе, наклоняясь к ее распростертым рукам. И тогда его жаркие губы прикоснулись к пальцам, и пламя охватило, поглотило ее, когда языком он медленно, с упоением опьяневшего слизывал кровь, и пил устами, отчего губы его стали багрянее крови, что он вкушал. Карин застыла, не смея пошевелиться или сделать вдоха, но порезы… Порезы исчезали на глазах в тех местах, по которым он проводил языком. Его дыхание было горячим, как огонь, как раскаленный металл, что опускают в ледяную воду. И от ее ладоней действительно поднимался дым, кружевными распятиями и фантомами, возвышаясь над их фигурами. Он обжигал ее кожу голубым пламенем. Стекло растворялось в воздухе в снопе серебристой пыли, прежде чем губы прикасались к рукам. Она дрожала, но не смела отвести затуманенного взгляда, когда он оставил едва заметный поцелуй на кисте руки, там, где в предсмертном отчаянии бился пульс, там, где просвечивали голубые вены. С его губ опадали капли крови, когда мужчина голодно и жадно припал к другой руке, облизывая кончик указательного пальца, покусывая фаланги, словно собираясь поглотить, пожрать саму душу. Он приподнял ее руку, обхватывая губами плоть и нежно посасывая, прежде чем оставить зубами едва заметные алые отметины и вновь прихватывать губами. Карин думала, что сейчас ее сердце разорвется, как разрывались осколки стекла в воздухе, искрящимся всплеском серебристой волны растворяясь в золотом сиянии света наступившего дня. Тишина нарушалась лишь звуком ветра и мягким шепотом его губ, к которым она так хотела прикоснуться. Ее пальцы охватила болезненная судорога, когда он опустил ее руки, осматривая со всей чуткостью каждую линию судьбы на ее руках, слегка дотрагиваясь пальцами. - Так гораздо лучше, - сказал он, улыбаясь проделанной работе, тогда как с губ его все еще сползала ее свежая кровь. И Карин оторопело продолжала всматриваться в его спокойные черты лица, не понимая, что только что произошло, и, чувствуя, как жар окрашивает лицо в оттенок спелого вишневого нектара. - Садись за стол, - вежливо произнес Тоусиро, мановением руки приглашая сесть ее на мягкий диван, усыпанный осколками, и она непонимающе посмотрела на него. – Тебе нужно что-нибудь поесть. Выглядишь невероятно бледной, - заметил он, вновь оглядывая ее сверху донизу, и взгляд его согревал кровь, протекающей под кожей, она была прозрачной и обнаженной перед ним, как высвободившийся из-под снега подснежник, - мне бы не хотелось, чтобы ты ощущала в моем доме себя некомфортно. Он прошел под беломраморный альков, с обрамлявшими нижу белоснежными занавесами, где располагалась бежево-кремовая софа с удивительной резной спинкой из лунного камня, и поднял с пола несколько разбитых нефритовых чаш с красочными узорами по краям. - Что такое? – вопросил мужчина, удивленно приподнимая брови. – Ты не голодна? Даже если бы она очень хотела есть, после случившегося, она вряд ли бы смогла проглотить хотя бы каплю пресной воды. Не то что бы мирно сидеть перед ним, и смотреть как его губы прикасаются к холодной каменной чаше и не думать о том, каково было ощущение этих губ на ее коже. Но вместо этого тихо промолвила, смущенно осматриваясь, надеясь, что предательский румянец на ее щеках был не таким огненным, каким пламя билось в груди, становясь горячее с каждой проведенной рядом с ним секундой: - Все в осколках… Он смерил ее невозмутимым, почти равнодушным взором, прежде чем прошептал в ответ: - Верно, но тебе не следует об этом беспокоиться. Как я уже говорил, ты слишком часто думаешь о материальных вещах, которые не имеют особой значимости. И с этими словами он щелкнул пальцами, и все пришло в движение. Осколки стекла поднимались, соединяясь в полный и драгоценный орнамент на окнах, и золотые драконы, что взвивались над прекрасными богинями в кроваво-аметистовых платьях с вышитыми символами вечности на груди, приобретали новые грани света, и цвета сияли ярче, насыщеннее. Алмазные каменья блистающим вихрем взлетали в воздух вместе с чернилами, что обретали образы кровожадных виверн, и ужасающих вепрей, хищных ястребов и пепельных соколов. И на фоне черноты, что была темнее полуночной ночи, когда вступает в царствование затмение, скрывая весь свет мира, алмазы мерцали звездами, вставая в крохотные углубления в ларцах, восстанавливая уничтоженные драгоценные шкатулки. Лепестки, что взвивались в ветрах и рассветных туманах, воссоздавали чарующие бутоны, и несколько капель росы, что сверкали бриллиантовыми украшениями в сердцевине цветков, стекались вдоль фиолетовых и малиновых орхидей и гладиолусов, вдоль зеленоватых стеблей фуксий и завораживающих бархатцев оттенка ванильного льда. Фолианты и древние свитки стягивались красными шнурами, и орнаментные подвески позвякивали на ветру. - Если ты вновь что-то разобьешь или сломаешь, я всегда смогу это восстановить, Карин, - говорил он, усаживаясь на диван и поднимая рубиновый чайник, наливая горячий свежий чай в пиалы с глубоким дном, на котором чернели округлые формы зачарованных символов. – Поэтому можешь терять и разбивать украшения в своих ларцах, которые так и не были тобою распечатаны в комнатах. Нежели не будут по нраву тебе наряды или пояса, я всегда смогу приобрести столько новых тканей, сколько ты только пожелаешь. Карин печально опустила голову, сцепляя руки вместе: - Мне ничего из этого не нужно, я всего лишь хочу попасть домой. Мужчина кивнул, отводя небесные глаза в сторону, чтобы скрыть промелькнувшую в глубине темноту: - Ты сможешь очутиться в своем мире, как только сможешь научиться сдерживать свой гнев и преодолевать его, как и не насылать смерчи на окружающих, - мужчина устало вздохнул, скрестив руки на груди, отчего накидка натянулась от стальных мышц, скрывающихся под дорогой тканью. – Я не мог быть с тобою эту неделю, и мне искренне жаль, что я заставил тебя волноваться, и чувствовать себя одинокой. Я знаю, какого это - быть потерянным для самого себя. Он протянул ей руку, приглашая занять место подле него, прикоснуться к нему и вложить свою ладонь в его теплые и ласковые пальцы. Карин сжалась, но когда она сделала первый шаг, то поняла, что смогла свободно дышать, а с каждым последующим шагом, с плеч снисходила невероятная усталость и скованность, что удерживали душу в тяжелых оковах. Она остановилась, встав рядом с ним, чувствуя тепло солнечного света на стекающих к плечам волосам, как проскальзывала нежная ласка по щекам и скулам, облизывая тонкие и прямые брови, как горячее прикосновение дневного светила играло на ее полных алеющих губах, как закрадывалась заря, сминая неутихающие бури в ее грозовых очах. Карин осторожно вложила свою руку в его ладонь, словно вкладывая саму себя, и наслаждалась прикосновением, отдаваясь ощущению распространяющегося тепла по всему телу, охватывающему спокойствию. Когда он улыбнулся, что-то в глубине встрепенулось, так птица раскрывает свои крылья перед тем, как окунуться в широту полета, устремляясь за пышность пенных облаков. Они сидели слишком близко друг к другу, и их колени соприкасались, и Карин с затаенным дыханием слушала шорох его одежды, когда он наклонялся над сервизом. Однако мужчину не заботило ее волнение, пока он наливал малиновое варенье в великолепное платиновое блюдо, растекающееся спелостью природного багрянца вдоль причудливых завитушек и образов, изображенных по краям; пока поднимал крышки с изумрудными ручками, где на широких подносах высились хлебцы с корицей и шоколадом. - Угощайся, - сказал он с нескрываемой заботой в голосе, пододвигая к ней сласти и пиалу с ароматным чаем. - А Вы не будете? – поинтересовалась Карин. - Нет, откровенно говоря, не очень люблю сладости, - его губы скривила мальчишеская улыбка, сделавшая его образ более юным. – Большее предпочтение отдам хорошему сорту вина. - Ни разу не видела, чтобы Вы ели, - заметила Карин, осторожно отхлебывая небольшой глоток жидкости, что обожгла горло. Он усмехнулся, передернув плечами: - Переживаешь, что я не питаюсь? Карин не ответила, неуклюже поставив чашу на блюдце, чувствуя, как пальцы трепещут под его глазами. Почему он сидел так близко? Почему не спускал с нее своих горящих и пылких глаз? Мысли смешивались одна с другою, когда она с трудом могла дышать и вдыхать лишь его аромат. Аромат жасмина. Наверное, если бы он не сидел подле нее, она бы непременно откинулась на спинку кушетки, прижимая мягкие и широкие льняные узорчатые подушки к лицу, зарываясь в них, и вздыхая сладковатый дурман, впитывая в себя зачарованный аромат, что сводил ее с ума, превращая в чудовище. - Ты нервничаешь, - сказал он, не спрашивая, а подтверждая. – Если хочешь, то я совершу ради тебя такую жертву. Он взял горячий хлеб в руки, разломив его надвое, рассыпая кристальный град сахара и шоколадных зерен, и от его резких и быстрых движений сладкая пудра взлетала в воздухе, и, вылив добротную и щедрую порцию алого варенья на хлеб, запрокинул голову, откусывая большой ломоть, с трудом прожевывая с набитым ртом. Карин чуть приоткрыла рот от удивления, когда он начал слизывать белую помадку, стекшую на пальцы, облизывая перепачканные ладони, а потом повернулся к ней, предлагая оставшуюся половину с какой-то таинственной задорной ухмылкой, и в глазах его поселились бесы. - Видишь, Карин, вот так нужно завтракать, - объявил он, облизывая губы и сверкая обезоруживающей улыбкой, хотя с подбородка его все еще капал крем, смешанный с алой жидкостью. Он чуть приподнял брови, когда она не ответила, не зная, что следовало бы говорить. - Давай я помогу тебе, - вместо этого сказал он. - Никогда раньше не завтракал с такими красивыми девушками, - признался он, его голос – любовный шепот, и с мужских губ все еще не сходила задорная и заражающая улыбка, когда он обмакивал в джем небольшой кусочек хлеба, от которого исходило тепло и запах лета. Он осторожно разрезал угощение на небольшие кусочки, и, положив рядом с золотой тарелкой стеклянную чайную вилку, одарил добродушной улыбкой. Но его слова задели ее, когда она вспомнила, почему разбила вазу, почему потрясенно отпрянула назад, сбивая хрусталь, и наблюдая, как опадают цветы. Карин было интересно, с какими еще девушками он мог разделять свой завтрак или постель ранним утром, когда она смаковала первый ломоть, пытаясь распробовать на языке вкус терпкого шоколада. Оставлял ли рядом с собой он женщину ночью или же он сам приходил к той единственной, которую любил и лелеял своим чувственным прикосновением, дыханием, что подводило к грани блаженства? Шептал ли он ее имя, когда его губы проводили влажный путь вдоль атласистой шеи? Девушка благодарно кивнула, и постаралась улыбнуться, но гнев раздирал ее на части, и она не могла дать иного названия этому угнетающему, снедающему чувству, которое хотела бы проклясть и изгнать из тела, словно нечистый дух. Прежде, она уже испытывала нечто подобное, и вот вновь тлеющие угли разгораются с новой силой, и Карин думала, можно ли найти способ остудить встрепенувшееся пламя, что уже поднималось? То страх перед неизвестностью, что стали причиной этой злобы или же нечто иное? Она не могла испытывать к этому человеку абсолютно ничего, это было полным абсурдом. Она встретила его не больше двух недель назад, чувства, что могли будоражить – лишь оголенная и уродливая страсть. Его красота приводила в оцепенение, его голос будоражил каждый нерв и воспалял кровь в венах. Но разве может быть иначе, когда ты сидишь рядом с богом смерти? Бессмертие. Вокруг него ореолом колыхалась сила, взвиваясь синеющими, фиолетовыми и аметистовыми лентами, и ей чудилось, что в дымчатых призраках, витающих над ним, она видела драконов, и один их образ заставил ее трепетать от небесного хлада. Карин представляла себе пространство, заполненное чернотой, где она не могла видеть даже себя, но могла чувствовать, как скрепляются грани льда, поедая кончики пальцев на ногах, вбирая в морозную кристальную темницу пяты, поднимаясь змеиными струями к дрожащим бедрам, плоскому животу и напряженной груди, к произносящим его имя губам и влажным темным ресницам. Она посмотрела на просторные залы его кабинета, на высокие полки с книгами – множеством невероятных книг, среди которых она замечала несколько именований, похожих на сборники стихов, и тайно она желала прикоснуться к корешкам, провести пальцами вдоль пестрящих записями страниц, оставленных его рукой. И порой, когда она покидала выделенную для нее комнату поздней ночью, она стояла возле двери его кабинета, смотря на выгравированные белоснежные нарциссы, едва дотрагиваясь до белого оникса и тут же одергивала руку, будто обжигалась огнем, потому что где-то внутри себя чувствовала, что эти сакральные мгновения должны быть для нее под строжайшим запретом. Она бросила блестящий взор на цветущие сады за окном. Это то, что ей нравилось, то, что она полюбила всем сердцем. Она могла бы целую вечность выписывать на своих полотнах цветы, в ветвях которых щебетали иволги и карминовые трясогузки. Повсюду было столько красок, которых она могла бы не увидеть за всю свою жизнь. Сколько души и глубины чувств было вложено в каждый росток, чтобы они жили в мире, где обитали существа из самых потаенных кошмаров, и где смерть была неразделима с кровавой враждой с потусторонними полуночными обитателями, пришедшими из-за грани. И по ночам, когда она вспоминала возвращающихся воинов в темных рясах, окровавленных и израненных, со сломанными конечностями, Карин думала о существах, что приходили в ее мятежные сны, посещали ее в густом мраке ночи, простирая свои костяные когти к испуганному лицу, оборачиваясь змеиными браслетами вокруг ее тела и стискивая горло. Карин посмотрела из-под опущенных ресниц на Капитана Десятого Отряда, что задумчиво всматривался в ее профиль, его губы были слегка поджаты, а челюсть сведена, как если бы он намеренно сцепил зубы, чтобы не произносить лишних слов. Его окружала свобода и чистота. Каждое его движение было пропитано несвойственной человеку грацией и покоем, уверенностью и силой. Карин приподняла брови, опуская чашу недопитого чая. - Что-то не так? – тихо спросила она. Он покачал головой, облокачиваясь на кружевную спинку дивана, подбирая голову кулаком, и губы его изогнулись в печальной улыбке. - На самом деле, подумал, что тебе необычайно хорошо в черном одеянии, пускай я все еще и считаю его неподходящим для ежедневного ношения, - он прикрыл глаза, вновь тяжело и устало вздыхая. - Если бы ты родилась в моем мире, и воспитывалась в одной из пяти почетнейших семейств, то возможно была бы одним из выдающихся убийц, вестников погибели, что защищают эти земли от рабских оков пустых созданий, пожирающих человеческие души или же венценосной дворянкой, унаследовавшей по крови право наследия семейства, - он помедлил, не решаясь произносить следующих слов, и она подумала, что этот вряд ли продолжит говорить о том, с чем ему бы не хотелось делиться. Но он продолжил, и прежде чем произнести слова, открыл глаза, встретившись с ней взглядом – прямой и откровенный взгляд, а голос наполнен праздным любопытством. Позже. Много позже она будет вспоминать проведенные мгновения с ним, вспоминая каждую фразу и каждое слово, сохраняя в своем сердце, пытаясь отыскать хотя бы одну подсказку на бесчисленное количество вопросов. - Интересно, - прошептал он, поднимая руку и проводя пальцем вдоль одной из ее ухоженных бровей, его кожа была холодной, и Карин на краткий миг хотела прикрыть глаза, чтобы вдоволь упиться чувством прохлады против кипящего, полыхающего жара ее внутреннего огня, - встретились бы мы тогда с тобой? Она хотела сказать, что лучше бы они вообще не встречались. И смотря в его глаза, Карин не знала, что видела в них – неподдельную искренность или истинную нежность, или же то была ложь? Потому что она помнила, как он смотрел мгновение ранее на другую женщину, и как он смотрел на нее, как она смотрела на него, с какой легкостью они прикасались друг к другу. Такие прикосновения напоминали свойственные, вошедшие в привычку и ставшие обыденностью в жизни человека. Вместе они составляли правильный союз. Что-то внутри глубоким эхом кричало – они предназначенные звездами возлюбленные, и с этим знанием сталкивалась волна, полная печали и невыносимого отчаяния. Карин посмотрела на свою руку, некогда кровоточащую, плачущую осенним алым маком и ныне совершенную. Но он мог с легкостью переломать ее руки, оборвать дыхание, даже не поднимаясь с места. Их миры никогда не смогут соприкоснуться. - Ты едва поела, - прошептал он, все еще взирая на нее. - Не хочется, - честно и легко сказала она, массируя пальцы рук, сжимая и обнимая ладони. - Ты расстроена, - сказал мужчина, и она чувствовала его дыхание на своей щеке, когда он придвинулся ближе. Ближе. Разве можно быть еще ближе к нему? Она несмело, почти принудительно подняла на него свои глаза, заставляя себя посмотреть, заглянуть в бирюзу, что околдовала. – Это как-то связано с тем, что я увидел утром? Она непонимающе свела брови. - Этим утром, ты разбила вазу. Ты солгала, сказав, что это случайность. Тебя что-то испугало или удивило? Расскажи мне, - мягко настаивал он, и ее дыхание стало неровным, а в глазах поселилось нечто, сравнимое с ужасом и паникой. – Расскажи мне, чего ты страшишься, находясь здесь, рядом со мной. Его глаза были океаном, и небом, и горами, сияющие синевой под заревом луны. И когда она собиралась произнести первые слова, когда она сделала вдох, чтобы звук сформировал слог, двери в залы распахнулись, и внутрь вошла неописуемой красоты женщина. Ее волосы мягко спадал на плечи, а вся ее сущность была пропитана совершенной изысканностью и смертоносной опасностью, потому как ее хрупкое и грациозное тело, обволакивала та же сила и то же могущество, что обнимало плечи человека, сидящего рядом с ней. Она уже видела эту женщину, именно она создала в воздухе златых львов, что разбивали каменные стены. Ей не потребовалось больше нескольких секунд, и если бы она действительно желала ее смерти, то Карин бы не дышала, ибо одним своим прикосновением, эта девушка могла превратить весь мир в пепел. Она потянулась, приподнимая руки вверх, чувствуя, как натягиваются и расслабляются мышцы тела, как обволакивают тени черное шихакушо, как шелк сливается с темнотой ее волос, так наступает ночная дремота, покидая обитель сумеречья. Ни Карин, ни Капитан не произнесли ни одного слова на ее вольный приход, но если она натянулась, как тетива лека, то ее собеседник оставался расслабленным. Женщина положила тяжелую стопку документов на стеклянную столешницу, проводя рукой по лепесткам ирисов, и громко сказала, улыбаясь ярко, впитывая в себя весь свет: - Знаешь, Широ, мне нравится, что в твоем кабинете появилось больше цветов. Это подходит тебе. И обернувшись, она заметила двоих людей. И по взгляду Карин не могла понять, что она испытывала и чувствовала. На ее красивом лице не отражалось никаких эмоций, но потом она улыбнулась, и инстинктивно сжала кулаки, потому что улыбка была настолько искренней, доброй и зовущей, что ей хотелось немедленно прижаться к ней, убедиться, что эта теплота была действительно предназначена ей. - Широ, - в игривом жесте она надула губы и искоса посмотрела него, сощурив свои карамельные глаза, в которых плескалась медь и злато, багряность волчьих ягод, а ресницы ее были густотою покрова полуночи, - почему ты не сказал мне, что у тебя будут такие гости? Я так счастлива наконец-то увидеть тебя, Карин, - восхищенно прошептала она, прижимая сжатые ладони к груди, казалось, женщина вот-вот заплачет от охватившего ее счастья, но что-то было не так. Что-то отпугивало ее от красивого образа, стоящего перед ней. - Мне так и не удалось за все это время повстречать тебя, хотя я столько раз упрашивала Матсумото познакомить нас, - она оперлась руками на бедра, немного наклоняясь вперед. Хитсугая Тоусиро продолжал молчать, хотя на его губах играла тихая улыбка, которой Карин не могла дать точного определения, но искры пламени блуждали в его синеющих глазах, что источали полуденный свет, блуждающий в облаках. Его рука все еще покоилась на спинке дивана, и спиной она ощущала его тепло. - Момо, вовсе не обязательно так врываться в мой кабинет, - мягко заметил он, на что девушка загадочно приподняла брови, будто удивляясь сказанным словам. – Ты в любом случае успела бы познакомиться с Карин. Он обернулся к Карин, склоняя к ней свое лицо и сжимая ее похолодевшие руки: - Ее имя Хинамори. Она очень близкий мне человек, и ты будешь часто видеть ее в казармах моего Отряда. Она лейтенант, как и Матсумото, однако находится под подчинением другого Отряда, так что она одна из важных персон Сообщества Душ. - Тебе вовсе не обязательно вникать во все формальности, Широ. Он откинулся на спинку кушетки, постукивая свободной рукой по деревянным изразцам, полушепотом произнеся: - Да неужели… - Мне приятно с Вами познакомиться, - сказала Карин, поднимаясь со своего места, и кланяясь, и темные волосы водопадом стекли на плечи, скрывая ее застывшее лицо и пустой взор. - Ох, - едва промолвила Хинамори, прикасаясь пальцами к губам. – Не нужно таких строгих манер, когда ты со мной. Для меня большая честь и радость приветствовать тебя в Сообществе Душ. Для нас ты сродни символа победы, и хоть для тебя может и не в радость находится здесь. Твое присутствие в стенах священного города поддерживает многих солдат. Я надеюсь, что мы могли бы позже поближе узнать друг друга, - промолвила она, и в словах ее сквозило затаенное знание, когда глаза ее заблестели. - Здесь не так много женщин одного со мной возраста. Слишком много жестоких и невоспитанных мужланов, - Хинамори обратила свой взгляд на Капитана. Хитсугая усмехнулся: - Последний комментарий, верно, относился ко мне. Карин смогла наконец-то выпрямиться и улыбнуться, стараясь казаться естественной, хотя внутри нее все клокотало, дребезжало, разрывалось на части и распадалось на осколки. - Хитсугая-сан, - обратилась она к мужчине, - большое Вам спасибо за оказанную помощь и за то, что не наказали меня за проявленную своевольность. Я бы также хотела просить Вас не высказывать ничего по отношению к Рангику Матсумото. Она была очень добра ко мне. Если Вы не против, то я бы хотела вернуться в свои покои и немного отдохнуть. Я чувствую небольшую усталость. И каждое ее слово было правдивым. Она устала, бесконечно и неимоверно устала, и сейчас ей больше всего хотелось вернуться в свои покои, чтобы закрыться и спрятаться от всего окружающего мира. Забыться и попробовать сомкнуть глаза во сне, в котором она могла бы кричать во все горло. Его лицо ничего не выражало, но что-то неприятное пронзило его черты, будто он пытался переселить себя и не скривиться. Ей могло всего лишь показаться, однако во рту пересохло. - Конечно, - вместо этого сказал он, и Карин видела, как напряглись мускулы под его одеждой. Она уже направилась к выходу, одаривая дружелюбной улыбкой Хинамори, что ответила ей ответным теплым взглядом, когда услышала позади себя: - Увидимся в обеденное время. Карин резко обернулась: - Что? Он усмехнулся, и что-то в этой улыбке было хищное и злое, как у дикого зверя, присматривающегося к своей лакомой добыче: - Обед. Увидимся с тобой после полудня. У меня будет свободное время, и я прикажу слугам накрыть стол на одной из веранд, - он смерил ее долгим взглядом, рукой разминая затекшую шею. – Я пошлю за тобой прислугу, и тебя проводят в нужное место. Это находится не так далеко от кузнечной мастерской. Там тихо и совсем нет беспокойного народа. Тебе понравится, - с улыбкой пообещал он. Карин готова была провалиться сквозь землю, но все, что она могла в этот миг, так это кричать про себя проклятия. Ее лицо горело от возмущения и досады. Почему она не могла выплюнуть этому жестокому и хитрому человеку все в лицо? Почему она мирилась с его отвратительным характером? Вниз по спине прошелся холодок, когда она поняла, что его глаза скользят по ее фигуре, и девушка коротко кивнула, желая как можно быстрее избавить себя от присутствия двоих людей. - Как пожелаете, - тихо прошептала она, разворачиваясь, но чувствуя его взгляд на своем затылке даже тогда, когда тяжелые двери его кабинета захлопнулись за ней, отзываясь громким эхом в далеких лестничных проходах и бесчисленных коридорах. Звук впитывался в стены и щели полов, а главное заполнил все ее мысли. И еще долго она слышала щелчок от закрывающихся золотых замков в своем расплывающемся сознании. Однако выйдя на свежий воздух, она поняла, что за долгое время тяжелого и бурного утра могла дышать наконец-то полной грудью без стеснения. Накопившаяся усталость и всеобщая изможденность, несколько бессонных ночей давали о себе знать, и Карин понимала, что как только вернется в свои комнаты, то даже не удосужится раздеться, а упадет на мягкие перины прямо в одежде, в надежде потеряться во снах, пусть ей привидятся кошмары. От автора: мне ужасно жаль, что я так долго ничего не опубликовывала. Мне ужасно-ужасно стыдно. У меня была сессия на протяжении всего марта, а сейчас я прохожу практику, и вечера у меня будут свободными, если я смогу возвращаться с работы в живом состоянии творческого духа. Спасибо всем огромное за такие теплые комментарии и добрые слова - вы меня просто спасаете! Я никогда даже не мечтала о таких добрых читателях, я не думала, что они у меня когда-нибудь будут, поэтому я благодарю вас за каждое слово. Я со всей искренностью сердца люблю каждого из вас:) Надеюсь, что вам понравится, и я смогу в ближайшее время опубликовать продолжение. Я написала эту главу за один день, и жалею, что у меня нет возможности сидеть за клавиатурой целыми днями - тогда бы я сошла с ума от счастья. Поэтому видимо в моей жизни все равномерно:) Поздравляю вас всех с наступившими теплыми днями - и пусть все экзамены и предстоящие трудности пройдут легко и незаметно!