Пурпурная обитель в сфере чистой пустоты

«Любовь под маскою походит на огонь под пеплом». К. Гольдони

Карин сидела за высоким белым креслом из холодного лунного камня, возложив ноги на один резной подлокотник, и опираясь спиной на другой, пока на коленях у нее стоял широкий альбом с грифельными картинами. Она писала иные силуэты и образы, далекие, пришедшие из ее снов, канувшие в переизбытке пейзажей, что она видела в этом мире – и далекое сияние лазурно-изумрудной луны, утопающей в глубоких облаках, как в морских волнах, что впитывали в себя румянец рассвета и темную синеву глубоких сумерек; и изысканность красных и воздушных астр, что парили в воздухе, и люпинов, что тянулись к ночной твердыни, к чернильной заре, обрамленной сиреневыми туманами. И лишь изредка девушка добавляла в свои работы красок, словно один оттенок значил довольно много для нее. Карин старалась прятать свои работы, как и не раскрывать своей увлеченности – это то, что у нее осталось, что не отняли в этом мире – возможность видеть цвета, краски и чувства сквозь призму тонов, сквозь отголосок тихих звуков жизни. В качестве цветов она использовала несколько тюбиков гуаши, которые по случайности нашла в одной из шкатулок в нижнем шкафу письменного стола в ее комнате, и смачивала острый грифель яркой краской, что на свету переливалась всеми цветами. Она вырисовывала созвездия и арабески, что видела на белоснежных нефах; окруженные виноградными лозами балюстрады богов и воинов, под чьими стопами восседали грозные леопарды и пантеры с алмазными когтями, громадные волки, на свирепых мордах которых красовались узорчатые опаловые маски, и глазницы были темны и пусты, черны, как бездна, что поглощала весь свет. И если слишком долго стоять в окружении тишины, то можно было издали другого пространства, потустороннего времени, услышать таинственный шепот, доносящейся из мглы черных, завлекающих в глубину ночи очей; песнь, что отзывалась гулом в крови и будоражила мысли. И порой она проходила через один из самых длинных коридоров в одной из многочисленных оранжерей, скрывающимися под полупрозрачными золотистыми куполами, и когда солнце опадало в кроваво-рдяной океан, злато укрывало каждый лепесток, когда лучи утопающей зари спадали густыми столбами через витражные окна. Для нее это стало особым местом, потому как только она переступала через порог нечто таинственное, необъяснимое укрывало и поглощало каждую частицу, заставляло трепетать и будоражить. Кровь приливала к щекам, а сердце ускоряло свой неукротимый, вольный ритм, дыхание было тяжелым и частым, было холодно, но воздуха не хватало, словно она шла по знойной пустыне на протяжении долгих, утомительных часов, что сокрушали остатки сил, угнетая волю сердца. Даже издалека статуя огромного белоснежного дракона потрясала, и у нее было невероятное предчувствие, отчаянное и необъяснимое, что гигантский монумент оживет, разодрав тело своей массивной и громадной пастью. Его удлиненные резцы вопьются в бедра и легкие, переломав ключицы, словно прутья в тихом пруду, а челюстями раздробит позвонки, и под тяжестью костей сломает ноги. На рассвете же, статую окружало какое-то свечение, извиваясь и изгибаясь кручеными плотными сизо-шафрановыми вихрями, будто снизошедшие призраки, огибающие и удлиненную шею с ониксовыми шипами на загривке, и заволакивающие туманы, проскальзывающие в глубину сапфировых глаз. То был свет, что ярче сияния северной звезды и свечения звездного млечного пути в ночь, когда небо окрашивалось фиолетовым и светло-лиловым, и яснее восхода; и камень становился прозрачный, как опал и лунные каменья, и на массивных крыльях тянулись вены, змеями проползая вдоль украшенных резными орнаментами костей, и остроконечные алмазные когти увенчивали верхние крылья с обеих сторон. Карин всегда оставалась безмолвной, наблюдая как свет и тени скользят вдоль потрясающего до глубины монумента, и порой, она замечала, как на гриве или крученых рогах появлялись зачарованные скульптуры птиц или горностаев, куниц, или возле мощных лап возлежали львы. Но когда она проходила сквозь хризолитовые врата, ступая в оранжерею, укрытую золотыми и киноварными туманами – скульптуры, что окружали небесного дракона, исчезали, хотя в то мгновение, когда она пыталась запечатлеть таинственный образ древнего существа в своих альбомах, представлялись частью единой и цельной картины замысла скульптора. Карин могла долго наблюдать, как свет смещается по массивному и изысканному телосложению гидры, засматриваться, как зачарованные смольные тени оставляют поцелуи на алебастровом камне. И даже в тиши своих широких и одиноких комнат, она могла с точностью передать форму загривка, извилистого, как морская волна и воздушного, как белоснежный нефрит облака; острие блистающих когтей, что сияли ярче алмазов; и пламенеющий голубой огонь в зрачках. И иногда, когда она закрывала свои глаза, чтобы окунуться в тяжелый и беспокойный сон, Карин видела, что из темноты – сапфировые глаза следили за ней, скрываясь за небесно-изумрудными тенями. Некоторое время Карин слышала лишь шорох грифеля и скольжение кисти по бумаге, шелест ветра, проскальзывающего нежной струей между цветочных ветвей деревьев яблони; опадающие бутоны гиацинтов оттенка танзанита – синь, что обращалась в сирень. Она слышала трель трясогузок, чьи красные крылья блистали в белизне лепестков, и падение пунцовых перья в кружевных вихрях, что стекали мягкой волной на лунные парапеты балкона, когда птицы взлетали, поднимаясь в вышину сизо-лазоревого неба. Серебристый грифель надломился, и чернила густым потоком стеклись на очищенные холодные полы, а хрустальная ручка раскололась на части в ее руках, рассыпаясь градом у львиных ножек кремового шкафчика возле письменного стола, когда она ощутила острое покалывание в пальцах. Но, то была не кровь от разбившегося в руках стекла, а дребезжание колышущейся стихии, спящей под кожей, сохраняющей власть в венах и костях. Карин поднесла кисть руки, где сквозь белесо-прозрачную кожу виднелись голубеющие вены – прямые, сплетенные с кручеными сине-сапфировыми линиями. И она видела, как проплывают вдоль молочной кожи синеющие вихри, белоснежные, как яркость жемчужного полумесяца, и змеиными кольцами туманные драконы вырывались к воздуху, к простору, исчезая в злате полуденного света. Альбом соскользнул с ее колен, и Карин смогла очнуться от таинственного и зыбкого бытия жарких пустынь, и далеких карминовых дворцов в чарующем объятии пламенного солнца, опускающегося за темную гряду горизонта, когда смогла отчетливо расслышать треск разбившегося нефритового планшета о мраморные плиты, и золотые лилии, утонченными вставками, покрывающие бирюзовое полотно, отломились. Девушка вздрогнула, различая на нефритовой тонкой доске глубокие и уродливые трещины, медленно расползающиеся вдоль основания, и вздох застрял у нее в горле, когда Карин обняла себя за плечи, пытаясь проникнуться теплом рук, тогда как тело упрямо принимало в себя холод иного мироздания. Прислуга заменит разбитую вещь в точности так же, как Хитсугая Тоусиро в мгновение ока смог восстановить залы своего кабинета – одним щелчком пальцев, словно внутри комнат и не присутствовало буйства ветров, грозящихся разорвать на части их хрупкие тела, как и не царствовали разящие ветряные клинки, разрубающие все на своем пути. Карин повертела в руках разломленное стеклянное перо, пытаясь сосредоточиться на тяжести предмета, на ощущении острых прозрачных гранях скользящих по фалангам пальцев, по коже – она пыталась успокоить стучащее сердце, и вырывающуюся наружу боль, потому что понимала, что даже божество не способно излечить ее уничтоженную душу. И от горечи потери, от тоски по дому, по запаху лавандовых покрывал ее небольшой и скромной комнаты; по легкому шелесту кружевных занавесов, что трепетали на ветру, когда рассвет поднимался над городом, освещая крыши старых, но ухоженных домов, у нее наворачивались на глаза слезы. Она скучала по голосу своей сестры, мягкой улыбке брата и его темно-карих глаз, в коих заключалась забота и любовь целого мира. Солнечный свет мягким и нежным потоком заливал богатые апартаменты, вырисовывая изысканные янтарные образы на высоких книжных стеллажах, заточая сияние свое в кристальных гранях драгоценных статуэток, стоящих на высоких овальных ониксовых столешницах. Ветер вздымал ее волосы, пропуская свободу небесной лазури сквозь шелковистые пряди агатового покрова, под который засыпал солнечный диск дневного моря. И тогда Карин подняла свой взгляд, почувствовав к своему лицу прикосновение. Оно походило на мягкие поцелуи, что оставляли крылья, небесные перья лебедей, но касание было невидимым, словно до нее дотрагивался призрак. Она приподнялась, опираясь на высокую спинку стула, и яркий свет, льющийся из распростертых настежь балконных дверей, ослеплял, отчего ей пришлось прикрыть темно-серые глаза рукой. На плетеных лозах кровавой розы из темно-розоватого мрамора, восседал сокол. Его оперение было черным, как густота чернил, что марали ее пейзажи деревьев сакуры, чудотворные видения фантастических и загадочных зверей с коронами и вычурными, роскошными масками, а внимательные и пронзительные глаза хищника сияли златом. В них заключался весь свет медной зари, и ослепительного малинового заката; сладость горячего меда и стужа яшмы, в которой застыла жизнь. Где-то в отдалении главных дворов, окаймленных золотыми алтарными вратами, ударили в кимвалы, и воздух наполнился струящейся мелодией, ароматом оливкового масла и шалфея, душистых цветочных благовоний – проводили обряд окончания недели, и только женщины могли его проводить, мужчины же не допускали к представлению перед царственной обителью всевышнего божества, которому все так поклонялись. Церемониальные танцы устраивались в полдень, когда солнце восставало в зените своей вечной славы, и при свете угасающих сумерек, когда солнечный восход заволакивал занавес черноты и темной голубизны, когда воспевали в унисон цикады и хор благословенных жриц. Их одежды были сотканы из горных туманов и рассветного дождя, и тяжелые золотые диадемы с опаловыми каменьями украшали их головы, когда в пепле огня тонуло пение таинственной стеклянной эрху с серебряной струной. Карин смотрела на сокола, что расправил темные крылья, взмыв в раскаленный воздух, раскрываясь в полете сапфировому эфиру небосвода, и она тут же вскочила со своего места, и от резкости движений, споткнулась, сильно ударившись о пол. Карин чувствовала, как ее рука тянулась к небу, к свободе, в которую упарил небесный страж, но поняла, что не сможет взлететь. Она тянулась к золотым глазам, к мужчине, что так долго ее ждал. В этот момент в комнату зашли прислужницы. Их длинные кимоно шуршали, когда мягкая шелковистая ткань текла по мрамору, а высокие туфли на платформе стучали по каменным плитам. Она услышала позади себя недовольный голос Макико, что с холодностью в глазах смотрела на разбитые осколки нефритового планшета, пока остальные женщины раскладывали на длинных подносах гребни и духи: - Если раньше Вы хотя бы не причиняли мне неудобств с уборкой Ваших комнат, чего не сказать о несносном поведении, то теперь видно к моим обязанностям прибавиться новые полномочия. Макико устало вздохнула, стряхивая с длинного красного рукава невидимую пыль, словно пытаясь расслабиться, и не дать рукам возможности сжаться в кулаки, когда сделала знак кивком головы мужчинам, что внесли тяжелый черный сундук в спальные комнаты. Когда же они с тяжелым стуком водрузили ларец с удивительной канвой белоснежных лилий на черной крышке на пол, то глубоко поклонились, и вышли наружу, так и не подняв взгляда. Это были женские опочивальни, и мужчины не имели права сюда входить. Карин позволила себе поджать губы и состроить недовольную гримасу, когда она посмотрела на высокую тумбу, на которой стояла каменная дева с бело-лунными крыльями, что руками обнимала полумесяц – сферу стеклянных часов. Водные стрелки на расписном восточными символами циферблате передвигались бесшумно и сияли нежно-алым и розоватым, винным и вишневым оттенками. Время приблизилось к полудню, и ее глаза заблестели, а в теле появилась волнительная дрожь, и приход ее прислужниц означал, что ее опять разоденут в эти мерзкие и неудобные тряпки. Пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы не заскулить от испытываемой неприязни. И Карин прижала руки к предплечьям, чувствуя, как ночная полупрозрачная черная сорочка стекается к локтям, открывая ключицы, а волосы чернильным водопадом опадают на плечи. - Мы принесли Вам новую одежду, - тихим голосом заметила Макико, и некогда суровое и сосредоточенное лицо, теперь сменилось тенью нежности. Они осторожно отпирала и поднимала тяжелые замки в форме полуночных лотосов, что цвели в ночи стеклянных и спокойных прудах садов, словно боясь одним неловким движением разрушить водоворот оттенков синего, белого и золотого; уничтожить нечто священное. И, подняв искрящийся взгляд, промолвила: – Капитан искренне надеялся, что Вы останетесь довольны. Карин скривилась об одной только мысли о том, что ее вновь будут готовить к обыденной прогулке, словно к торжественному празднеству, но когда она подняла свой взгляд на ткань, изумленный вздох сорвался с ее приоткрытых губ. Она практически в мгновение забыла, как правильней дышать, так ей хотелось прикоснуться к материи, что впитывала в себя весь солнечный свет. Это было красивое длинное платье из черного кружева, а подол переливался мелкими бриллиантовыми каменьями, словно звезды в ночном небосводе. Платье осторожно доставали из шелка, с волнительным трепетом развязывая золотую атласную шнуровку. Карин оглянулась к прикроватному столику, где обычно раскладывали пудры и жидкие помады, но сегодня на хрустальной столешнице стояла изумрудная шкатулка, в которой лежал венец, усыпанный крупными сапфировыми камнями, и каждый драгоценный элемент был выполнен в форме перьев. Девушка сглотнула, не зная, как правильней следует подобрать слова, но когда ее пальцы коснулись зачарованного шлейфа, пропуская его между пальцев, вздох восхищения все же сошел облегчением из глубин груди, где отчаянно билось сердце. - Это красиво, - тихо прошептала она, поднимая руки вверх и просматривая каждый образ диких созданий – тоскующие океаны, что поднимались к лучам солнечных птиц, и чернота, что замирала, когда воздушные драконы воздымались в вышину. Карин прикасалась к каждому невообразимому вышитому узору, и еще вспоминала его слова. Слова, когда он сказал, что ей необычайно хорошо в черном одеянии. Он все еще следовал своим принципам, но и не отринул ее просьбы. И от осознания того, что этот человек, что сводил с ума, не пренебрег ее переживаниями, на тело хлынуло теплой волной. Фасон платья был легок, и не стеснял движений, и в то же время подчеркивал каждый изгиб, придавая ей стройности и какой-то внутренней утонченности, оттеняя лунную кожу, сливаясь с чернью струящихся по спине волос. Материя протекала меж пальцев, как холодный исток воды, как звездный свет, и в чарующих сплетениях драгоценностей, усеивающих ткань, Карин действительно видела небесные карты. Такие же она видела в древних манускриптах, когда долгими часами разглядывала начертания созвездий и ореолов, названия и форм которых не понимала, а свободная накидка, скрепленная золотыми подвесками в форме лунных дисков, струилась туманом по ветру. Она облизала кончиком языка внезапно пересохшие губы и хриплым голосом произнесла: - Я была бы счастлива, надеть такое красиво платье. Никогда прежде не видела ничего подобного, - прошептала Карин, едва дыша от умиления, не в силах оторвать взгляд от великолепного одеяния, созданного для божеств, нежели для смертных. Все те одежды, что были в ее гардеробе, тайно восхищали, приводили в восторг девичье сердце, словно пробуждая те черты женственности, которые дремали в глубине сердца, но Карин отчаянно боялась признаться себе в этом. Как если бы принятие благодарности за все те сокровища, которыми он окружал ее, было равносильно отказу от возвращения домой, как если бы сладкий аромат цветов, что усеивали комнаты, губили в ней остатки самообладания и стойкости. И все же она трепетала перед тончайшим шелком, флером и украшениями, что были подобраны со вкусом и изыском. Каждая вещь словно символизировала ее – облачения с небесными птицами и богинями, жемчужный бархат и бирюзовые, прозрачно-белесые сорочки. И проводя рукой вдоль ряда расписных тканей, Карин в очередной раз напоминала себе, что он выбирал каждую вещь самостоятельно. И она думала, каковы были его мысли о ней, когда он держал в руках сапфировые шпильки для ее волос, и рассматривал тонкое кружево платьев, расписные ткани с золотыми фениксами и алыми горностаями, серебристыми ланями и рубиновыми куницами. Она услышала треск стекла позади себя, и в смятении и страхе вытаращилась на девушку, что поднимал осколки разбитой доски, и из-под светло-кремового нефрита выглядывала плотная папирусная бумага, под которой остался ее рисунок. - Нет, - громко вскрикнула она, ступая голыми пятками по ковру, устеленному крупными осколками и опускаясь на колени перед прислугой, хватаясь за холодные и костлявые руки женщины, и удерживая ее за запястья и пальцы, Карин думала, как они не расплавились под ее жестоким напором, когда она с силой сжала фаланги тонких пальцев. – Пожалуйста, не надо, - со страхом в голосе и опьянением в разуме взмолилась она. – Я сама все подниму. Я случайно разбила…, - и тут же притихла, поднимая взор на Макико, что подозрительно сощурила глаза. И тогда Карин поняла, что она не сможет забрать свой рисунок, она поняла это по сдержанности и холодности взгляда. - Аясэ, - сказала старшая прислуга застывшей девушке, что боялась сделать вздох, - подними все осколки, а то, что под ними отнеси в мои покои немедленно. Карин отвернулась от пронзительного взгляда злотисто-карих глаз женщины, скрывая собственные за темной пеленой длинных волос. Ее тошнило, внутри все скрутило, словно заостренные опаленные когти прорезались сквозь плоть, а глаза жгло от гнева и внутреннего разочарования. Значит, это действительно было правдой, за ней следили, и делали это, не прикрываясь ложными словами. Однажды Карин уже замечала, что ее картины таинственным образом исчезали, как бы старательно она не прятала полотна в шкафах своего письменного стола. Свою первую картину она оставила на столе, но после очередного ужина, работа исчезла, хотя она обыскала все, что могла. Позднее и другие ее картины пропадали, и только спустя непродолжительное время, она поняла, что слуги забирали их. Некоторые свои работы она хранила под тонкими сорочками в одном из древесных ларцов, на самой высокой полке в гардеробной комнате, в надежде, что туда женщины не будут заглядывать хотя бы из-за того, что Карин к ним не притрагивалась. Казалось, что у всего окружения прислужниц была какая-то загадочная одержимость чистотой. И одно состояние извечной совершенной белизны и идеалистического порядка в апартаментах сводило ее с ума. Когда молодая прислужница кивнула, так и не изменившись в лице, и старательно продолжила собирать острые осколки в развернутую льняную тряпицу, Карин медленно поднялась и выпрямилась в спине, встретившись взглядом со своей опекуншей. Она не стала задавать вопросов, поэтому безмолвно начала развязывать золотые пуговицы на темной прозрачной сорочке, позволяя мягкой материи черной лужей свалиться на пол. Девушка переступила обнаженными стопами через черную ткань, прикрывая руками свою наготу и холодным, бесстрастным голосом произнесла: - Вы хотели помочь мне подготовиться к встрече с Капитаном, - ее взгляд прожег старшую женщину, что задрожала в ногах от жестокости взора, в котором вздымались серебристые волны беспокойного океана. – Тогда помогите мне. Ведь это Ваша обязанность, - еле удерживая себя от резкого тона, проговорила Карин, не замечая как от поселившегося в пространстве холода, кожа покрывается мурашками, а каменный пол расписывается в зеркальных ледяных узорах. В диковинных злотисто-кристалльных образах, она видела прозрачных, как воздух воронов, и непостижимое многоцветье алмазных когтей, простирающих адамантовые щупальца к стопам женщин, что не замечали, как острые когти и длинные ногти воздушных существ жаждали пронзить их спины своими резцами, кромсая до тех пор, пока сама кровь не истлеет в горячей стихии огня. Но Карин, чувствуя возбуждение в крови, и вскипающее в висках головокружение, могла слышать голоса, поднимающиеся из бездны, что были преисполнены алчностью крови. Она сделала несколько глубоких вздохов, позволяя прохладному воздуху проникнуть внутрь тела, и от напряжения в плечах и позвоночнике, ее передернуло. Карин вслушивалась в успокаивающие звуки: как раскладывают черные кисти и открывают украшенные крупными рубинами баночки с сурьмой и ароматическими маслами, щелкают золотые замки пудрениц с цветочными орнаментами, как серебряные и платиновые рамы зеркал опускали на кремовые нефритовые тумбочки, как ошпаривали кипятком и благоухающей розовой водой гребни для волос, инкрустированные бриллиантами, и как звенели о мрамор туалетного столика стеклянные подводки для век и ресниц. Она представила себе, как поднимающиеся когти растворяются в зареве проскальзывающего в комнаты солнца, как накрывает жаркая волна вздымающиеся орудия смерти, поглощая в медно-багровом раскате. Карин стиснула трепещущие руки, когда она поняла, что дрожала как от тяжелейшей лихорадки, но здесь не было Тоусиро, который смог бы остановить град разбивающегося от сметающего ветра стекла и защитить людей от крушащей смерти. - Карин-доно, - почти неслышно произнесла побледневшими губами Макико, что встала к ней вплотную, и едва дотронулась до ее плеч, прикосновение было сравнимо ледяной, студеной воде к ее раскаленному дотла телу. – С Вами все в порядке? – взволнованно поинтересовалась она, хотя сама с трудом могла дышать, словно в комнате нечто высосало весь воздух, все тепло. Карин хранила молчание, и когда она обвела комнату взглядом, то увидела, какого невероятного труда стоило остальным прислужницам не привалиться спинами к стене или не пасть на колени. Их чела с алыми символами покрывал блестящий пот, некоторые ухватывались дрожащими пальцами за ткань своих кимоно, расшитым опалами, словно пытаясь содрать со своего тела, будто каждый вдох причинял невыносимую смертоносную боль, от которой снедало легкие. - Все хорошо, - выговорила Карин, позволяя последним каплям бирюзовых полос, витающих в воздухе потонуть под натиском света. И когда нависшее над гостиной давление исчезло, женщины вернулись к своей прежней работе, но боялись приблизиться к девушке, как если бы от нее исходило внутреннее свечение, которое могло ужалить их, как клыки ядовитой змеи. Макико же вела себя так, как будто и не замечала случившегося, и с той же строгостью выбирала украшения для ее волос. К ее удивлению, она посчитала, что будет лучше оставить волосы ниспадать свободным потоком по спине. Диадема из иссиня-серых кристаллов была тяжелой, и когда острые зубцы коснулись кожи головы, затерявшись в темных прядях, Карин посмела посмотреться в зеркало, и что-то темное и таинственное в глубине ее глаз прорывалось сквозь зыбкую пелену реальности. Девушка несмело поднесла руку к зеркальному отражению, словно желая убедиться, что действительно видит себя, потому что она смотрела не на свое лицо. Такая красота не могла принадлежать ей, у нее никогда не было таких длинных и густых и сумрачных ресниц, точно перья ворона, и такой сияющей кожи, что могла затмить сам свет луны, таких губ, что отдавали хмелью клена и позолотой прошлогодней дубовой листвы. Она никогда не считала себя красивой, но теперь она смотрела на свои глаза, не на глаза своей сестры или матери, а на свои собственные, которые излучали изумительный свет. Она могла видеть в зеркале глубину ночного озера, туманы над лесами, суровость облаков, поднимающихся над светлым, чистым горизонтом, и шум грозы, когда гряда дождя смывает всю чернь с земли, с белоснежных лепестков розы и жасмина, лилии и гладиолуса. Ее ноги, начиная с пальцев и до вершины колена, покрывала роспись черных письмен, с виртуозными и роскошными вплетениями полевых цветов изящных рисунков птиц. От темно-синей краски отдавало легким ароматом нарциссов. Карин не спрашивала, отчего прислужницы изрисовывали ее тело, но когда тонкие кисти и острые спицы, как для татуированных чернил дошли до самых интимных мест, она не выдержала и встрепенулась: - Зачем изрисовать мое тело в странных росписях с такой точностью и детальностью? Тем более на бедрах? Макико на протесты не повела даже бровью и легким кивком головы дозволила служанкам продолжить свою кропотливую и неблагодарную работу. - Вам нужно лишь позволить женщинам все сделать правильно, Карин-доно. Я не могу допустить, чтобы Вы сегодня ночью оставались незащищенной, - говорила женщина все с той же прямой осанкой и неуловимой утонченностью и хрупкостью в движениях, придававшей ее облику особенную грацию. И все же, когда она продолжила в голосе ее звучала необычная неуверенность: - Капитан встретит Вас сегодня ночью. Встреча, которая была Вам назначена на обеденное время по некоторым причинам, - она помедлила, словно не решаясь произнести завершающие слова, - была отменена. Карин какое-то время молчала, внутри нее все разом заледенело и застыло, когда она выдавила из себя, отводя опечаленный взор: - Понимаю. Ей искренне хотелось верить, что их встреча завершилась так скоро не из-за той женщины. И перед глазами Карин вновь мелькнула притворная улыбка той девушки, несомненно, красивой и нежной в своей натуре, но честности в ее словах она не могла различить, как и не могла расслышать глубину правдивости. Созерцать притворство было омерзительно, доброжелательность голоса окрашивалась в тона красноты и злата, а черты лица обезображивались. - Капитан не рассказывал Вам, что сегодня очень важное торжество, не так ли? – спросила Макико, на что Карин утвердительно кивнула, наблюдая, как тенистые разводы доходят до груди. Она стояла полностью нагой перед высоким зеркалом, и лишь корона, сверкающая мистическим голубым огнем была ее украшением и одеянием, на какой-то миг Карин и думала, что так ее и отведут в неизвестность. - Сегодня один из главных праздников, который не отмечали в Сообществе Душ на протяжении уже многих десятилетий, - шептала женщина с затаенным дыханием и восхищением, от которого лик ее расцвел прекраснее дикой орхидеи, что взрастил воздух свободы и широты синеющего небосвода. - В последние годы наш мир покрывали смута и хаос, бесконечные войны и разрушения, где погибали лучшие и самые отважные сыны белоснежной цитадели, по которым скорбят столь многие из нас, - Макико говорила с горечью и нескрываемой торжественностью, удерживая в руках специальную тяжелую золотую подставку, на которой стояли малахитовые блюда с голубой и темной краской, которой неустанно расписывали каждый сантиметр тела девушки. И постепенно белая кожа превращалась в пелену черноты, что чернее тьмы, ее будто обращали в амазонку, лишенную милосердия к врагам. И в то время, как женщины, что разукрашивали ее бедра и грудь, плечи и ноги, оставались элегантными и прекрасными в непривычных праздничных лавандовых одеяниях с вышитыми бутонами сирени на груди, она походила на демоническое создание, но, как и любое темное существо с прекрасными чертами, что сводили в пагубную бездну бытия. Карин представляла себя языческой жрицей, что поклонялась черным силам и воспевала прославляющие гимны глубокой ночи. - Это первый год, когда спустя более сотни лет мы будем отмечать празднество срединного лета. В эту ночь двери между Двором чистых душ и остальными округами блуждающих духов открываются, и боги смерти могут свободно проходить между вратами, однако те, кто находится за пределами белых стен, проникнуть в них не могут. Белоснежный град взывает только к самым светлым душам, и не пропускает тех, кто осквернен, - Макико вновь умолкла, и губы ее шевельнулись. – Вы появились в священном граде не случайно, Карин-доно. И каждый из членов высокого двора, коим известно о Вашем существовании желает, чтобы Вы остались с нами навсегда, привнося благо и мир в нашу светлую обитель. Карин скривилась, когда краска стыда коснулась ее щек, ощутив, как кисти проходятся в самых интимных частях тела, и томительный вздох прошелся сквозь стиснутые зубы. Она прикрыла глаза, не смея смотреть на себя в зеркало, пока пальцы ее опекунши проводили вдоль шелка темных волос, когда она опустила в кипяток один из ониксовых гребней, чтобы вновь провести линию по гладким локонам. - Праздник срединного лета имеет свои традиции. Женщины дворянского происхождения покрываются сурьмой и специальной краской, и до того, пока рассвет не коснется самых высоких адамантовых башен, краска не сможет сойти с тела. Ваши прикосновения или одеяние не смогут испортить полный рисунок созвездий, изображенный на коже. Это самая длинная ночь в году, что равна трем дням, - уголки ее губ приподнялись, а ресницы опустились. – Правда, есть еще одно более важное назначение, как и этой краски, так и всему празднеству, но большего Вам знать не нужно. Небо этой ночью будет звездным, и Вы обязательно сможете насладиться этим великим и захватывающим зрелищем. - Капитан Хитсугая ничего мне не говорил об этом, - сдвинув брови, произнесла Карин, и руки Макико застыли в ее волосах. Когда они встретились взглядами в зеркале, женщина спокойно продолжила: - Возможно, что он позабыл об этом упомянуть. У Капитана было неважное самочувствие в последние месяцы, и всю прошлую неделю он провел в закрытом помещении, не позволяя никому беспокоить себя. Ему должно было находится под присмотром грамотных врачевателей Четвертого Отряда, где находятся лучшие лекари нашего мира, но он воспротивился всем вразумительным просьбам, не желая покидать своего поста. Женщина тяжело вздохнула, откладывая гребни, и протирая руки кремом, как делали все прислужницы, когда приступили к нанесению макияжа. - Дальше я сама, - сказала Макико девушкам, что завершали иероглифы и росписи у шеи, что доходили до самого подбородка. И Карин посмотрела на себя дымчатым взором, чувствуя, как оцепенели от холода плечи, а голова склонилась назад, когда девушка приоткрыла рот, чтобы вздохнуть полной груди, без боязни навредить кропотливому процессу писания зачарованных символов, она ощутила легкий трепет в мышцах. И спустя некоторое время, Карин осознала, что старшая прислужница разглядывает ее с какой-то безумной улыбкой на устах. Наконец-то она произнесла, сглатывая и нежно проводя вдоль скулы девушки кончиком указательного пальца, подбирая выпавшую прядь темных волос: - Великолепная работа. Сколько сотен лет мне не доводилось притрагиваться к дворянским особам, но даже спустя долгие годы, оглядываясь назад на предшественниц, я все еще считаю, что ты самое прекрасное мое творение. У тебя прекрасная фигура, - шептала Макико, проводя пальцами вдоль строгой линии женских плеч, тогда Карин неотрывно и безмолвно продолжала наблюдать за движениями рук женщины. – Упругие бедра и длинные ноги, полная грудь, восхитительная нежная кожа, что мягче самых дорогих и редких тканей востока, волосы тягучи, как поток самой чистой воды, мягкие губы, что краснее розы, - она ухмыльнулась, осторожно приподнимая ее за подбородок, отчего девушка привстала на цыпочки. – Но истинная красота твоей натуры скрывается в твоих глазах. Они принадлежат твоему отцу, в них заключается власть твоего древнего рода, что течет в твоих жилах, и эта сила постоянно взывает к тебе. Как море взывает к полной луне, и ни утихающая во гневе стихия моря, ни всевластная безликая луна не могут друг без друга. Тебе осталось лишь отыскать луну, что взывает к тебе, и вы будете танцевать во мгле, соединяя могущество природы. Макико достала из деревянного короба, испещренного черными символами золоченый тонкий пояс, подвешивая ее на талию девушки. - Просунь в золотые кольца ноги, - приказала женщина, и Карин подчинялась, чувствуя на коже ледяное прикосновение драгоценного металла. Золотые монеты и бриллиантовые капли позвякивали на звеньях тончайшей цепочки, когда на талию ее лег первой слой темно-прозрачной, воздушной материи платья. Затем еще несколько длинных шифоновых юбок скрепили золотыми атласными лентами, увенчивая каждую новой стеклянной сферой, спадающей к ногам. Платье было легким, как паутина и флер на рассвете, но как бы она не старалась, ей не разрешали смотреть на себя в зеркало. У темного одеяния был длинный вырез до самых бедер, но плотная материя скрывала грудь, а красочные чернильные узоры, что витиеватыми лозами плелись по коже, дополняли одеяние, словно скрывая обнаженную кожу. У нее были стеклянные туфли на низком каблуке, сверкающие мерцающим светом млечных троп в ночном эфире, жемчужные слезы окаймляли заостренные кончики носков. На глаза накладывали плотный слой золотой хны, а на ресницы крупицы сапфировой пыльцы. Время тянулось бесконечно, и к вечеру у нее болело все тело. Ей хотелось просто лечь спать, отвернуться к стене, и укутаться одеялом, чтобы никто не мог видеть, насколько сломанной она была внутри. Самое последнее, что сделала для нее прислуга – покрыла губы легким тоном алой помады, словно наглядно хотела подчеркнуть именно багряность уст, в сравнении с той полыхающей чернотой, отчаянной и опасной, коей представлялась ее сущность. На лице ее красовалась птичья черная маска, скрывающая скулы и лоб. Когда она вышла из своих апартаментов, то ступала по шелковым покрывалам, так по преданиям и древним традициям провожали на празднества всех благородных дев. Но Карин не обладала ни терпением, ни должным благородством, но только они вышли на одну из центральных площадей Десятого Отряда с мозаичной мраморной плиткой, как внутри нее шевельнулось нечто теплое, горячее, как вспыхнувший огонь в карминовых углях; связь, что поднималась из груди тянулась вдаль к удивительным пейзажам ночного неба. Аметистовые краски всполохов дневной звезды еще не угасли, не потонули в сумраке, балансирую на краю горизонта, тогда как темнота восставала. Ее губы открылись, когда она почувствовала, что обжигающие кожу слезы стекаются по скулам. Она видела, как замирают первые лучи солнца, затерявшись где-то за высокими пиками гор, как многоцветными полосами ниспадают на землю звезды, как скользят по небу облака, окружая три полные луны, что полыхали валами морскими, и кровяною алостью граната, и изумрудным смерчем неумолимо затмевало. Иссиня-бирюзовые сферы вспыхивали в серебряном сиянии точно королевские драгоценности, и плыли в свежести морозных ветров, и тени рассеивались, блуждая по дальним коридорам и пустынным бальным залам, освещенными редкими факелами, где шуршали и трещали языки огня, где эхом отдавалась музыка изумрудной лютни и сверкала хрустальная флейта, где взмывала в воздух сладкая мелодия арфы. Отсветы огня жаркими изгибами взметались горячими бороздами в ее глазах, когда Карин всматривалась в свет, что поглощал и умерщвлял мрак. Плетение огненных всполохов, цвет красного огня сделался ее жизнью, отголоском ее души, когда в сознании мелькнули золотые соколиные глаза. Глаза мужчины, что стоял во тьме и ожидал, чтобы заключить ее в свои незыблемые, жаркие объятия, прижать к широкой и теплой груди, забирая с собой всю боль и отчаяние. И когда она упадет в его распростертые руки, то позабудет и о хаосе, и о разрухе, и о смертях, что не давали ей покоя; о скорби тех жизней, что отняли ее ветры, что падали бессловесным мучением каждую ночь на ее плечи. И кровавые видения не покидали сны, и каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней представали лики тех, чьи жизни они раскромсала в клочья, тогда как сама продолжала жить. Поэтому она была сокрушена, поэтому не могла принять красоту и непроницаемую глубину сине-лазоревых глаз, что смотрели на нее с трепетом и нежностью, о которых она могла только мечтать. Потому что если она сдастся лишающим рассудка чувствам, даже если они останутся безответными, безнадежными, то не сможет расплатиться за принесенные этому миру смерти. Она убийца. Кровожадное и алчущее смерти чудовище, которое нужно изничтожить. - Вам сюда, Карин-доно, - сказала Макико, указывая на раскрытые тяжелые врата, увенчанные горельефами темных драконов из цельного оникса, что провожали в глубокую темноту. Вдали неземного мрака вечности, она видела выстроившиеся по разные стороны мраморные столбы, которые огибали черные змеи с высокими рогами и длинными острыми резцами, их рубиновые глаза смеялись, завлекая в ночь, и на широких подставках стояли полные блюда, в которых горел яркий огонь, что не освещал тропы или окружающих видов вишневых и яблоневых деревьев, жасмина, что цвел во всех садах. Аромата, что успокаивал ее по ночам, не было в той пугающей и далекой темноте, в которую ее с таким воззванием приглашали ступить. Дорога вела далеко в дремучую черноту, которой не было конца, она казалась бесконечной, как эфир неба. Внутри нее что-то шевельнулось и дрогнуло, что-то кричало и билось, силясь вырваться на свободу. В горле пылало, когда Карин попыталась произнести слова, язык онемел: - Куда ведет эта дорога? - К прекрасному видению празднества, - шептала женщина таинственным, приторным гласом, словно распробовала языком свежий сорт вина. – Сейчас на главных площадях устраивают церемониальные танцы, Вы сможете их увидеть, если пройдете вперед. Мы не смеем Вас дальше провожать, - продолжала говорить женщина, отчего в горле у Карин зашипело, как от невыносимой жажды, - традиции запрещают сопровождать благородных в столь святую ночь. Девушка взглянула из-под птичьей маски на фигуры остальных прислужниц, что оставались безмолвными. Она приподняла голову, чтобы лучше разглядеть их глаза, но так и не смогла, их лица скрывались за плотными белыми капюшонами из льняных тканей. - Это просьба Капитана? Мне бы не особо хотелось туда идти одной, - попыталась сопротивляться девушка, чувствуя, как поднимается внутри страх. – У меня нехорошее предчувствие. Оттуда веет холодом, и темнота поглощает. - Вам совершенно нечего боятся, Карин-доно. Это всего лишь ритуальное шествие. Главное не сходите с тропы, и сможете выйти наружу. Мы слишком долго подготавливали Вас, и то только моя вина, что я так и не смогла разъяснить Вам все тонкости сегодняшнего празднества. Прошу Вас, доверьтесь мне, - шептала она, ее алые губы скривились в коварной ухмылке. Карин затрясло от холода. Аромат жасмина растворился, угас, а мысли пронзало жаром яркого пламени. Если она протянет руку к той темноте, что простиралась впереди, то утонет в ней, как в том бездонном озере, и будет падать все оставшееся время жизни. Карин упрямо покачала головой, отходя в сторону, но женщины в белых мантиях окружили ее. Что происходило? Что она упустила в то мгновение, когда эти женщины зашли в ее комнаты? Почему они покрывали ее тело рунами, не объясняя их значение? - Что происходит? – спросила Карин, в злобе и угнетении смотря, как подступающие высокие фигуры в белом удлиняются, и из чистой белизны накидки, что скрывали их бледные лики, стали мертвенными и серыми, как холодные камни, а женские черты изменяются в волчьи пасти, готовые пожрать и распалить длинными, как хлысты, языками кожу. За их спинами поднимались пепельные крылья, и грязь, и нечистоты орошали их белоснежные туники, и каждое перо образовывало жгучий шип, что рассекало гранит и алмазные грани высоких стен, что возвышались над их головами. Руки, что увешивали златые кольца, опалялись в синем пламени, и кожа скатывалась, как паленая угольная стружка, скручиваясь и оголяя кости, что увеличивались и обращались в огромные когтистые лапы, что прожигали землю, взрыхляя почву, будто гигантские бивни, и дыхание темное, зловонное, что покорялось всему отвращенному и злому, сжигало воздух. Карин свалилась под тяжестью жара, что вонзало огненные щупальца в кожу, в плечи и бедра, проникая в вены, испепеляло дотла плоть. Черные, как магма и смоль, длинные клешни, чье прикосновение разило, как острейшие иглы и вышедшие из наковальни клинки, потянулись к ней, хватаясь за плечи и волосы, пока она безуспешно пыталась отбиться, призвать на помощь хотя бы отголоски той силы, что витала ореолом защиты сапфировыми волнами, но татуированные символы, поглощали и впитывали в себя власть голубой стихии. Карин пыталась кричать, но ее голос утопал в ночи, когда ее кости ломались, когда раздирались мышцы, и от боли она забывала сделать вздох, и рот наполнился горячей кровью. И ее кровь текла меж уст, стекалась багряной полосою с кончиков ресниц. Девушка подняла взор на женщину, что улыбалась, и губы ее были алее рубиноокого заката, а кожа белее снегов. - Дрянь, - выплюнула она, харкая густотой спазмов, вырывающихся из ее желудка, когда Карин пыталась протянуть руку к свету, но кости расплющило невидимой мощью. Нечто склизкое и острое коснулось шеи, когда она ощутила прогнивший, трупный запах смерти, что пропитал ее черные одежды. - Прощай, - прошептала женщина, улыбаясь отрадою и восхваленным счастьем от всего сердца, что согревала ее холодную кожу, и глаза сияли бездною. – Более твое присутствие не будет отягощать меня, дитя, - говорила женщина, вонзая металлические острые золотые когти к веку, сдирая кровавый слой кожи, будто дешевую и затхлую маску, и крупными трещинами покрылись скулы, когда керамическая слюда посыпалась на разбитые плиты. - И я охотно помолюсь за твою падшую и ничтожную душу в святилище, когда покрою белые стены кровью всех светлых домов. И с этими словами, Карин начала захлебываться в темноте, и что-то в ее позвоночнике раскололось навсегда, отозвавшись эхом в ушах, когда она потеряла взор мира, а тело поглотил сумрак, когда тяжелые ворота с громогласным треском захлопнулись перед потрясенным, отрешенным лицом. И кровавый ликорис засверкал от свежей крови, что пали на его рдяные лепестки, смешавшись с горечью слез. От автора: я хочу поблагодарить всех читателей, что до сих пор со мною, и что читают мое произведение. Спасибо Вам огромное. Я готова говорить об этом бесконечное и бесчисленное множество раз, потому что я никогда прежде не мечтала о том, чтобы люди оставляли свои комментарии на мои работы или говорили, что им нравится. У меня никогда прежде не было такого удовольствия, и поэтому я всегда улыбаюсь, когда вижу новых читателей или новые рецензии к главам. Они меня спасают в тяжелые дни и поддерживают при написании продолжения. Это очень необычная глава, и мне было интересно ее писать. Я готовила почву для появления одного их своих любимых персонажей, поэтому я надеюсь, что вы не разочаруетесь. Я не знаю, когда смогу написать новую главу, потому что близятся государственные экзамены, но я очень благодарна тем читателям, которые ждут продолжения вместе со мной.