Пурпурная обитель в сфере чистой пустоты

«Верь: за чередою дней, что шли с клеймом разлуки, Отрадней взор любви и дружеские руки». Низами

Ее тело сковано тяжелыми чугунными цепями, и металл плавился, стекаясь горячими струями по женскому телу, ядом скапливаясь на вздымающейся груди, очерчивая холодным железом острые ключицы и вырисовывая огнем стрелы на оголенном торсе, когда она кричала в агонии, окруженная мраком, где даже голос затухал во тьме. Страх покинул ее при первом же мановении боли, потому что было в истязании нечто правильное и дозволительное для ее натуры. Она представляла себе, что этой болью расплачивается за жизни, что забрала у тех солдат, и слезы блестящим потоком, что увлажняли покрасневшие щеки, сползали к губам. И Карин вкушала букет крови и соленой воды. Ее волосы были в темной краске, черный и густой волок обсидиана, что чернее смоли вороновых крыльев. Она с трудом дышала, задаваясь вопросом, почему была в состоянии ощущать боль, когда каждая кость в ее теле разбита. Было больно дышать, как если бы нечто острое прокололо легкое, и дыхание – то было единственное, что все еще связывало ее с миром. Карин не могла связно думать, и каждый вздох придавал агонии большей силы, так в опаляющем сухом лесу воспламеняется маком горячий огонь, в который стекается буро-красная, жидкая лава. Губы были влажны и солены от крови, от слез, от рвотных позывов. Желудок скрутило, и невыносимые спазмы внизу живота раздирали плоть, колючая и резкая боль, словно сейчас кожу раздерет острейшими ножами. И девушка стиснула крепко зубы, боясь ненароком откусить себе язык и захлебнуться кровью. Карин кашляла, харкая черными кровавыми сгустками, ворочаясь на грязных каменных плитах, и слабый огонь в высоких каменных факелах, огонь, что отражался в багряных глазницах застывших золотых аспидов с кручеными высокими рогами, что выходил из их оголенных и раскрытых пастей с длинными черными резцами. Резцами, что пронзали ее глаза в кошмарных видениях по ночам, клыки, что ненасытно ввивались в вены в шее и ногах, высасывая волю к жизни и сопротивлению, обещаясь убить и превратить в звездную пыль. Она не могла пошевелиться, боль сковывала, проникая все глубже, еще мгновение и она начнет кричать, и когда Карин попытается вырвать из себя неумолимый крик, что пытался высвободиться на окрыленную волю, боль нахлынет с еще большей мощью, с большей беспощадностью, захватывая в своих вечных объятиях, и она все равно будет дышать. Камни были холодными и влажными, моросил дождь, капли которых она не могла разглядеть, и капли были горячими, как влага из подземного источника преисподней. Кислота разъедала ее кожу, медленно, раскрывая белые кости и мясо точно бутон нарцисса, что орошался сверкающим багрянцем. Карин слышала, как над нею склонилась тяжелая и массивная тень, страшный образ грозного и свирепого зверя, что был преисполнен алчущей жаждой попробовать ее плоть на вкус, кромсая кости и слизывая кровь, как любовник, облизывает тело возлюбленной в лунном свете ночи, когда дыхание, предназначенных звездами возлюбленных соединяется в едином потоке. И чудовищная вонь ударила в ноздри, отчего ее вновь затошнило. И она скривилась, чувствуя, как сломанные кости прорезают внутренние органы, разрезая слизистую и кишки, как уперлась торчащая кость в левой ноге о камни, когда сплевывала остатки завтрака вместе с желчью, а вокруг ее шеи обернулся склизкий алый коготь. Что-то лопнуло в ее ушах, и она перестала четко слышать, чувствуя, как горячая жидкость стекается по виску, и золотая хна на веках скатилась к мокрым ресницам. Сопение и кряхтение существа, что поднимало ее над землей, сдавливало ноги в своих могучих лапах, и на мгновение Карин почудилось, что он сломает ей последние звенья позвонков, разделив остатки тела на два куска. Голубая сверкающая как падающая звезда, волна ветра вырвалась на безудержную волю, располосовав громадную руку существа, отделив ее от гигантской черной массы. И когда ее тело нещадно столкнулось с твердой поверхностью каменных плит, Карин смогла различить в слабом отголоске рубинового сияния света, гневную фигуру чудовища. Зверя с высокими, загнутыми рогами в несколько футов, по которым ползли трупные черви, и черные, как покрывало сумрака, змеи, слетающие с кривых зарубленных колец, огибающих полной спиралью. У него было огромное, испещренное уродливыми мускулами тело, как у тех титанов, что поддерживали стеклянные купола древних беломраморных павильонов, а кожа черна, будто соткана из пепла человеческого, и в глазах его рождалась бездна, беспощадная, засасывающая все живое в свои глубины. Его широкую грудную клетку покрывали доспехи из человеческих костей, черепков, на которых все еще влагой блестела буро-красная кровь. И белый гной из раскрытых глубоких ран, опадал крупными комьями на землю, опаляя гранитную огранку, от которой поднимался смердящий запах, и курчавый седой дым, окружая его бесформенную фигуру. Его мышцы вспарывали громадные руки с когтистыми лапами, что вгрызались в землю, словно корни многовекового древа, расщепляя кладку плит. Зверь раскрывал свою пасть, и перед ней показались длинные и далекие резцы зубов, что уходили глубоко в глотку. И если бы Карин могла, то закричала бы от обезумевшего страха, если бы могла, то горло бы охватил такой крик, что связки порвались бы одночасье, но она не могла. Она только наблюдала, как трепетали голубые вены на раскрытых крыльях за могучею спиной существа, склонившегося над ней, тянущегося к ней, как к сытной добыче, и кислотная прозрачная слюна текла на плиты, скрывая за горячим туманом омерзительный образ надвигающейся смерти. Когда его мерзкая морда оскалилась, принюхиваясь к ее аромату, когда шипящая кислота омывала ее шею, Карин думала о том, что должна была смотреть в его глаза. Глаза человека, которые потрясли своей красотой, свободой и прозрачностью в первое же мгновение, когда она посмотрела на его лицо. Она мечтала нарисовать в своих альбомах виражи голубых гор и стоящих на их высоких, острых, скалистых пиках хрустальные дворцы, чьи кристальные башни выходили за пределы кремово-розоватых, пышных облаков, когда сапфировая синева неба омывала широту пенистых плывущих фигур. Она хотела прикоснуться губами к его длинным белоснежным ресницам, мягким, как шелк и пух, как горностаевый мех, как холодный снег, что таял на горячих щеках; припасть губами к его губам, что были нежнее бархата и лепестков белой петунии, ощутив вкус гор и океана, далекого ветра и мороза, что таился в чернильных тенях среди вьюг, обращая нагие ветви деревьев в стеклянные алмазы. Древние города, бесконечно далекие и ясные, сбегали бы к лазурному морю, пока они вдвоем, окруженные пологом звезд и чудотворным сиянием солнца восседали бы вдвоем на белокаменном престоле, наблюдая за реками, что плели свое сокровенное движение вдоль чудотворных садов, через зеленые луга и долины, усыпанные золотой пшеницей. Она представляла себе нечто мирное и благое, пока его полусонное лицо отдыхало бы на ее плече, пока его руки спокойно возлежали на ее животе, и он бы вырисовывал большими пальцами мягким и нежным прикосновение звезды и ночное небо. И они бы смотрели, как рассекают серебристые соколиные крылья просторное и неизменное синее небо. Карин пыталась вспомнить сладостный аромат жасмина и рассветных туманов, едва различимый и одурманивающий фимиам цитрусов, но в гулком и глухом эхе биения собственного сердца, она могла слышать ленивую, нерасторопную, но уверенную в своей силе и стойкости поступь шагов. Черные сандалии шаркали о камень, остановившись где-то позади необъятной, скрывающей сияние неба и огня массой зверя, что был самой пустотой и являл собой океан истинной черноты. В воздухе запахло огнем и порохом, и режущий отзвук клинка, выходящего из длинных белых ножен, заглушил безумный ритм ее бьющегося сердца. Карин приоткрыла губы, чтобы поглотить крупицу чистого воздуха, но она задыхалась в горькой черни и смраде. Голубая полоса раздвоила пополам огромного зверя, и синеющее зарево, что было ярче белизны рассвета, затопило своим светом сумеречную тьму. И Карин чудилось, что она вдохнула весенний вкус солнца, наблюдая, как в прахе осыпается кромсающее ее сущность тело дикого создания черноты. И агатовый пепел облетал, превращаясь в воздухе в серебристую пыль, как лепестки сакуры опадают на зеркальную гладь льда, застывая в вечном холоде. Дыхание исчезало, покидало, и она силилась вздохнуть еще того теплого воздуха, который обдувал и сметал восточные земли, далекие песчаные барханы золоченого песка, что воздымались к полному зениту солнечного света. Карин видела своим тающим в пучине темноты и дыма зрением белоснежных соколов, ярких, как жемчуг и топаз, ястребов и орлов, что разрывали, врезаясь огненными крыльями в фигуру чудовища. Птицы освещали мглу, словно звездопад, как бриллианты, что сияли на ее ресницах, слипшихся от крови и слез. Медленные шаги, что звучали в такт ее сердцебиения, приблизились. Карин выдохнула, когда почувствовала, что давление, нависающее над ней чумой, растворилось в белизне. И она увидела перед собой высокую, широкоплечую фигуру. Верхнюю часть лица молодого человека скрывала маска из темного оникса, и обжигающий пламень оставлял на ней слабые карминовые блики, злотые отсветы, мягкой волной спускающие на длинные темные волосы, что доходили до середины прямой, мускулистой спины. Волосы, что были темными, как черный мед, как беспросветное ночное небо, отливали турмалиновым пламенем. У него были полные губы и красивые, утонченные черты: высокие, очерченные скулы, сильный, волевой подбородок, тонкая шея, плавно перетекающая к ключицам и открытой груди. Лицо, которое могло бы восхитить любого художника. Мужчина был молод, кожа его была охрой и бронзой, топленым молоком, словно солнце обожгло его еще при рождении, но и сама заря тлела в обворожительных медовых глазах, которые были ярче злата, желтого топаза, словно лучи дневной звезды горячею волною стекали к его очам. То был богатый оттенок рутила и дымчатого кварца. Он носил маску сокола, и драгоценные рубины покрывали щеки и прямой нос, а тонкие глазницы усыпаны темным обсидианом и крупными узорчатыми вставками карнеола, сверкающие холодным металлическим огнем. На нем была кожаная боевая униформа, оголяющая сильные руки, украшенные чернильными росписями и созвездиями, а на запястьях золотые пантеры скалились и рвались в бой, обнажая смертоносные когти и клыки, и аметисты сияли в заостренных зерцалах хищников. И на груди белоснежный символ с четырьмя черными звездами, что окружали полумесяц. Дорогое одеяние облегало достаточно его тело, чтобы она могла осознать, насколько прекрасно этот мужчина был сложен, насколько физически силен. Широкий золотой пояс с выгравированными сценами охоты вепрей и аметистовых барсов подпоясывал его узкие бедра, с которого свисала драгоценная перевязь с охотничьими кристальными ножами, устланная крупными изумрудами. Ветер колыхал его шелковистые пряди волос, что сияли кобальтом и темной сиренью. Видение захватило ее полностью, настолько потрясло, что она не заметила, как дыхание полностью покинуло тело, оставив после себя лишь увядающую частичку души, медленно увядающую в беспроглядной черноте. Он стоял в нескольких шагах от нее, и в руках держал лезвие своего клинка, мерцающего сиянием иного мира, словно острие вбирало в себя всю прозрачность и белизну лунного света. Он безмолвно смотрел на нее, не предпринимая попытки подойти, или навредить, и по равнодушному, скучающему взору, Карин не могла сказать, намеривался ли он вонзить свой меч в ее грудь, покончив с ее мучениями. Вместо этого, он вернул длинную катану в ножны из слоновой кости, покрытые светло-изумрудными нефритами, и отзвук входящего в футляр лезвия, отзывался беспощадной трелью в ее сознании. Он шел к ней той грациозной и благородной походкой, которой были одарены бессмертные. И в своей эгоистичности, Карин хотела прикоснуться к этому лицу, содрав с мужчины маску, посмотреть своими глазами на обнаженные черты, попробовать нарисовать на холсте эти сильные руки, которые обтягивала волнистыми перекатами мускулы. Ее пальцы покалывало от этого желания – жажды притронуться, почувствовать тепло и нежность его кожи одержимостью обволакивала, словно смог, в котором она пленилась. Мужчина опустился перед ней, и его великолепные темные волосы струящимся потоком пали на его плечи, и Карин смогла уловить едва различимый аромат лаванды и фиалки, нероли и пиона. Как если бы ареол чистоты и невинности духа окружал его, как и тот белоснежный символ, вытканный на его одеянии. Карин смутно думала о том, что уже видела его прежде, в одной из старинных рукописей, которые однажды упали в читальном зале с раскрытыми страницами, и она поразилась красноте, что так отчетливо сияла на пожелтевшем от времени и сырости пергаменте. Тогда как черные тексты блекли, а пурпур печати был настолько богатым и насыщенным, словно его поставили мгновением ранее. И она влекомая любопытством и таинством, прикоснулась к рубиновым завиткам остроконечных звезд и полумесяцу, выгравированному в центре. И этот же символ она видела перед собой сейчас. - Человеческая женщина в ночь священной охоты, - он обвел ее разбитое, разорванное тело скучающим взглядом, но остановил свой взор на ее полузакрытых глазах, видя, как в ней все еще теплятся остатки жизни, наблюдая, как сияние полуночных звезд играет на драгоценных камнях мокрых ресниц. - Столь страшные символы покрывают твое тело, и с такими ужасными ранами ты все еще способна дышать. Это удивительно, - выдохнул он, рассмеявшись тихим и ласковым смехом, что согревал кровь и проникал в кости, оставляя сладкую дрожь под кожей, что превозмогала боль. Он осмотрел девушку вновь, осторожно приседая перед ней на колени, едва дыша, словно боясь ненароком нарушить ее спокойную смерть, и поддавшись вперед, мягко заправил выбившуюся прядь женских волос за ухо. Его облегающие брюки с золотыми тиграми и леопардами окрасились в красноту ее крови, что все еще вытекала рдяными струями из тела, сочась, как сорванный плод граната. И от его мимолетного прикосновения, Карин охватил всепоглощающий жар, что рвался из груди наружу обжигающим безумием, что готово было поглотить весь сущий свет. Вблизи она смогла лучше разглядеть оттенок его кожи – богатая и терпкая махагони, увитая рунами, что совпадали с графическими рисунками на ее собственной коже. - Это больно, - шептал мужчина, простирая указательный палец от ее подбородка вниз к деликатному вырезу черного платья, между острых ключиц к полной груди, застывая где-то посередине ее бьющегося, трепыхающегося в клетке сердца, силившегося вырваться от той горячей и необъятной волны, что накатывала на рассудок. - Я заберу всю твою боль, все твои страдания, - шептал мужчина, поднимая окровавленную руку к своему лицу, его пальцы были влажными от ее крови. И она услышала, как щелкнули золотые застежки маски, когда человек снял ее со своего лица. Но его черты расплывались перед ней, и померкли, как туман, и Карин полностью отдалась во владение поглотившей ее черноты, что распахнула перед ней свои объятия. Мужчина же приложил ладонь к ее сердцу, из которой полился теплый серебристый свет, он впускал в нее свою силу и власть, чувствуя, как соединяется их духовная энергия, как смешивается, превращаясь в океан безраздельного могущества, как сливается аромат и объединяются души. И звездная мгла созерцала мгновение, когда он вливал в ее хрупкую фигуру саму свою жизнь. Ее кости восстанавливались скоротечно, искривленные фаланги тонких пальцев выправлялись, и даже покрытое грязью и миазмами прозрачное платье обратилось в чистую темную пелену, что была чернее его волос. Оттенок розы вернулся к ее завораживающим полным губам, к мягким щекам, а белизна кожи оставалась нетронутой, как прикосновение жемчужной луны, теплые воды подземных пустынь и лазурного моря омыли черные татуированные рисунки, слова заклятия, от которых горели его глаза, стерлись с ее прекрасной кожи. Когда он поднял девушку на руки, то удивился, насколько ладно та лежала в его руках. Ее лицо было окутано печалью, горестью и болью, но более всего черты, укрытые тенью покрывала безмерная усталость, словно все тени мира легли на ее плечи. Плечи, которые он бы смог с легкостью переломать кончиком пальца, если бы возжелал, если бы захотел. Он ступал по вымощенной плитами тропе, окруженной огненными змеиными факелами, чувствуя присутствие иных сил, что все еще желали забрать душу молодой женщины в свои чертоги, в свою гневную обитель, полную ночных кошмаров. И ступая осторожно, чтобы не навредить сокровищу, что он держал в своих руках, он читал строфы заклинания, что изгоняли все сумеречные тени иного бытия. И они разбивались об адамантовые скалы его могущества, гневные фантомы с гневными проклятиями покидали этот мир, в страхе спасаясь от его сверкающих жемчугом соколов, что преследовали их в тени. И через мгновение, они оказались на одинокой белоснежной площади, усыпанной лотосами и золотыми монетами, так умащивали богов для благословения священной земли, что простирала свою чистоту далеко за пределы двора чистых душ. Его сандалии с хлюпающим звучанием ступали о холодные воды, что вытекали из гортаней каменных драконов, стекаясь на алмазные лестницы, сверкающие морозом вечного льда. Шум праздника в отдалении звучал сквозь незыблемую красоту женского пения, игры хрустальных арф, звоном драгоценных каменьев и бус, что увешивали венцами чела жриц в церемониальных платьях, что воздымали руки к полной белой луне, кружась в сапфировом воздухе, теплых вихрях ветров. И браслеты из жидкого огня окружали их запястья, когда они вступали в единый стройный танец, нагими ногами ступая по ледяным источникам. Мужчина поднимался по высокой лестнице из белого оникса, и кристальные парапеты окружало цветение кремовых пионов, и при каждом его шаге, в чернильных прядях его волос звенела длинная золотая цепочка с бриллиантовым полумесяцем. Аллея, устланная жасмином, открывалась перед его шафрановым взором, и изумрудная луна опаляла его спокойное и прекрасное лицо. Лицо, сотканное из вязи тысячи кошмаров полуночных призраков, страждущих мщения и лютой расправы, и тысячи мечтаниях, полных далеких пустынных земель, где огненный зрачок солнца отражается в морских волнах. Огромные, массивные ворота из темного жадеита с выкованными из золота по краям могучими львами, отворились, когда стража его подданных выстроились в длинные шеренги, преклоняя перед ним свои головы, и темные шелка их кимоно вздымались тяжелыми ветрами в вышину лиловых небес. Никто не смел поднимать на него своего взгляда, никто не смел заговорить без его веления, никто не был его хозяином, и не было никого, пред кем преклонился бы он сам. На все была его воля, и на то была воля богов и благословение, что в ночь охоты он нашел женщину, на которой были отметины избранницы призраков бездны, и которым предназначалось пасть от его клинка. Но когда он зашел через главные алтарные врата белоснежного, как лепестки кремовой фрезии, особняка, где слабо сгорало пламя кобальтовых свечей, стоящих в высоких золоченых канделябрах в образах богинь, он заметил страх и неприкрытое отчуждение во взглядах встречающих его подчиненных. Они все склонились перед ним, опуская головы к мраморным плитам, что отражали звездное небо, но и эти начищенные до блеска полы могли показать их изуродованные страхом лица. Страх перед его могуществом, перед его силой, что распространялась черными вихрями Мужчина остановился, почувствовав черноту в духовной силе одного из его приближенных советников, что стояли в передних, сомкнутых рядах, что так напоминали колосья пшеницы в поле – такие же безвольные, следующие зову ветра. Сомнение мелькнуло в глазах старца, сгорбившегося под резкостью золотых очей своего господина, но неприязнь растворилось прежде, чем он уже склонял свою голову, прикладывая лоб к мраморному полу. Худощавое тело старого советника его дома дрожало под напором силы, гремящей в воздухе, звучавшей в бриллиантовых драгоценных лампах, которые отсвечивали всеми огнями мира, и мерцания звезд в вышине ночного покрова. Далекие опаловые залы, открытые балконы, пустынные, как его родная земля, покрывались лепестками азалии и лотоса, что распускались на поверхности черных прудов, что отражали в своей спокойной глади ночные небеса. - Мне нужна комната, и чистая женская одежда. Подготовьте одну из спален немедля же, - он говорил негромко, но голос его потопал в холодных и каменных стенах, уходя далеко к дворцовым площадям и огромным садам. - Мой господин, - прервал его старец, что поднял свой стеклянный взгляд, как если бы через призму его глаз поднимались туманные вихри, оценивая женщину в его руках. – Неразумно в ночь охоты брать с собой женщину, если Вас кто-то видел с ней, - он прервался, сцепляя костлявые пальцы, и кожа его была влажной, отвратительного серого оттенка, словно мертвенная, и теперь этот мужчина еще больше напоминал ему склизкого червя, которого он так жаждал раздавить. Его белесые, седые волосы были приглажены и спрятаны под небольшую черную шапочку, с символом лотоса на челе, но он готов был поклясться, что чувствовал, как неприкосновенный аромат цветков смешивается со стойким запахом его пота, и мужчина готов был скривиться от одной только этой мысли, но все же сохранял лицо, его черты оставались неизменно беспристрастными. - Могут пойти неприятные, и недобрые для великого дома слухи, - тревожным шепотом продолжил он. - Вы должны сохранять лицо, как один из преемников святой обители. Коварная ухмылка скользнула на полные уста мужчины, когда с едкостью в голосе и смертельной остротой в глазах оттенка желтой меди он произнес: - Ты думаешь, что я беру в свою постель шлюху? Плечи старика вздрогнули, когда он неловко опустил свою голову, и молодой мужчина заметил, как волна напряжения и неприкрытого страха стекается к его коленям, чувствовал, как тот жаждал провалиться под каменные половицы, жалея, что дряхлые кости не смогут даже оцарапать драгоценный камень. Золотые украшения в его темных распущенных волосах звякнули, когда он обратил свой нескончаемый холодным гневом взор на него, оглядывая с ног до головы бездушным, как сама тьма, взглядом: - А даже, если и так? Ты хочешь воспротивиться моему слову? – его ухоженные темные брови опасно приподнялись, и хищный взгляд острых золоченых глаз застыл на его дрожащих пальцах, которые он мог переломить одной лишь силой мысли, если бы пожелал, если бы посмел. - Мои приказания не должны обсуждаться, - без лишних промедлений заметил он, и глубокий гортанный звук сошел с его губ, отчего по кристальным верандам расползлись чернильные тени ястребов, что поглощали своими образами весь свет огней. - В противном случае, Вам всегда будет найдена замена. Замена, что происходит по тем же законам моего дома, которые вы все столь часто упоминаете в моем присутствии – смертью. На длинный темный коридор опустилась зловещая тишина. Безмолвные слуги и советники, старшие по делам управления домом, его личная стража, что состояла из опытных убийц и шпионов застыли в потрясенном молчании, едва позволяя себе сделать вздох. Их лица обратились в каменное изваяние, и ужас прокрался к их телам, продираемый до самых костей страх перед его черными тенями, что расходились между щелей, словно были призраками. Их чудовищные и прекрасные силуэты укрывались в самых потаенных и незаметных уголках его дворцов, прислушиваясь к словам каждого и шепчась между собой, и передавая все затаенные слова ему в ночи. Они скрывались в замках тяжелых нефритовых ворот, под ножками небольшого стеклянного столика с овальной вазой с лиловыми люпинами, в широких и глубоких ваннах опочивален для высокородных гостей, между мозаичными полами. Кошмарные видения его силы оставляли невидимые, незримые даже для самого опытного воина виражи духовной силы на складках их шелковых и кожаных одежд, на стеклянных клинках в золотых ножнах, на спрятанных ножах в драгоценных сапфировых украшениях, вплетенных в волосы прекрасных женщин. И холодный пот стекал с висков взрослых, умудренных бесчисленными сражениями солдат его личной армии, которые проходили через орды пустых, что рассекали своими мечами и воду, и ветер. Лунный свет падал на его плечи жемчужным водопадом, и теплый ночной ветер туманными объятиями подхватил длинные пряди его темных волос, когда он посмотрел на девушку в своих руках. Кожа ее будто светилась изнутри, забирая тени, что поднимались из-за его плеч, притягивающая красота, что манила к себе сам свет серебряной зарницы. Карминовые губы, что пламеннее восстающего из-за горизонта рассвета и алее малинового дикого заката, опускающегося во тьму сумерек. В его медовых глазах мерцало сияние солнца, и когда он ступал по халцедоновым ступеням, на кружевных парапетах распускались белоснежные розы, будто цветы, великолепные и полные бутоны, отливающие светом всего неба, благодарили его за то невероятное сокровище, что он держал в своих руках. И цветы питались той силой, что бурлила под ее кожей. Кожа. Ее кожа была такой мягкой, нежной, как самые тонкие шелка, которых когда-либо касались его руки, такой хрупкой… Он осторожно опустил ее на черные, как смог и прах покрывала своей постели, наблюдая, как трепещут женские ресницы в опаловом свете и голубых тенях, на которых все еще оставались пятна золотой хны и бриллиантов, как блики алого циркония, восстающие от огня в камине, играли на ее скулах, как никла к шее чернота ночных приливов, что овевали его опочивальни. И он прикоснулся к ее лицу, нежно убирая прядь черных волос, пропуская длинную ленту между пальцев, дивясь, насколько тонкими могут быть волосы, насколько темен может быть оттенок. Мужчина наклонился, осторожно опуская фаланги пальцев вдоль щеки, проводя указательным и средним пальцами ниже к подбородку и оставляя полосу теплоты на коже ее горла. Он чувствовал биение ее трепещущего сердца под молочной, адамантовой кожей, слышал и чувствовал под своими руками неровный пульс голубых вен, что отдавался мятежным гулом в его собственных ушах, и жадно втянув в себя воздух, человек ощутил ее аромат, что проник в его легкие, отчего у него задрожали нервы, мышцы и кости. И если бы она открыла свои глаза, то он не смог бы сдерживать себя, он был близок к тому, чтобы пасть перед ней на колени, прося о прикосновении, о слове, чтобы расслышать четко и ясно ее голос, молить о взгляде, что врезался бы в его память до конца самой вечности. И он бы смог забыть о ее глазах, только если бы само небо обрушилось, и земля бы ушла из-под его ног. Его волосы накрыли ее лик, словно терновый занавес, сотканный из тьмы и нитей смертельной рясы, что носили каратели нечистых душ, и его неровное, тяжелое дыхание коснулось ее губ. - Спи, - шептал он, гладя ее по волосам. – Никто не тронет тебя в моей обители, никто не посмеет причинить тебе зла. Его глаза опасно сузились, когда он вспомнил, как истекала кровью эта женщина, как ее голос разрезал его на части, когда оглушительный крик прогремел в его сознании – мольба о спасение, милость о забытье, но не страх отражался в тот миг в ее мыслях. Как рубиновое одеяло реки ее жизни стекалось меж тонких ребер. Такая худенькая и такая маленькая в сравнении с его тренированным и сильным телом, и он удивлялся, как тот огромный пустой не разбил каждую кость в ее теле одним своим дыханием, как могла она продолжать неустанно делать болезненные вздохи, даже когда сила жизни уходила из смертной оболочки. - Я найду тех, кто бросил тебя на погибель, - тише воздуха и ночного ветра говорил он у ее губ, - и лишь когда сломаю каждую кость в их телах, поблагодарю за то, что они подарили мне тебя. Лишь когда тела их станут прахом, что унесет ветер смерча, я склонюсь перед ними, благодаря от всего сердца своего за твой нежный образ, что подарила мне судьба. - Спи, - говорил он, когда ее омывали покрывала темных вихрей, нежных, как парное молоко, ласковых, как облака в небесной выси, легких, как пены прозрачных морских долин. Но Карин снились кошмары, ужасные, полные страшных и кровожадных созданий, желающих вобрать в себя каждую крупицу ее бессмертной души, что губили и раздирали в своих пламенных клешнях, когтях и гигантских гранитных лапах, и она тонула в черных водах, глубоких и густых. Ей снилась женщина необычайной красоты, чье атласное платье было и кровью, и рассветом, и холодным закатом, и златом рубинового полудня, что шептала во тьме, обвивая свои длинные ногти вокруг ее горла, что жаждала узнать ее имя. И трон ее был сотворен из человеческих когтей, и чудовища подчинялись ее слову и нареченному приказанию. И морозные, но невероятно прекрасные руки доходили до ее глаз, сжимая в смертельных тисках, пока она не окуналась в черноту. Она отчаянно хотела пробудиться от зловещих снов, но как бы она не кричала в своих видениях – никто не слышал ее, никто не приходил на помощь. Вокруг была темнота, и бездонная, сокрушительная чернота проникала в горло, протекающая могущественным, сильным потоком в глаза и уши, пока у самого края она не заметила белизну лепестков жасмина. Сладкий, теплый и такой родной аромат ударил в самое сердце, и она хваталась, цеплялась за это воспоминание, и когда девушка сделала вдох, то осознала, что способна дышать, вбирать в себя чистый горный воздух. Карин открыла глаза, вдыхая стылый, ледяной воздух, от которого сжималось сердце и заходилось дыхание. Она была в белоснежной, тонкой сорочке, в той самой, в которой падала с неба, в которой легла в кровать в своем мире, прежде чем очутиться в пучине небосвода. Одежда была мокрой не то от горячности внутреннего жара ее тела, не то от ледяных вод, в которых она искупалась, но Карин дрожала, и обнимала себя за плечи, раздирая ногтями предплечья до самой крови. Чувствовала, как ногти впиваются в плоть, и горячая кровь проливалась рдяными реками вдоль ее бледной, влажной кожи. Она посмотрела на свои ладони, что были в крови, и подняла глаза к рассветному солнцу, обтекающему далекие горные хребты и снежные перевалы, воздух облекался серо-темными туманными, когда она дышала. Пурпурная мантия скатилась с ее плеч к коленям, и Карин бросила взор за спину. На ней было драгоценное свадебное платье из красного шелка, что было алее крови ее рук, багрянее сока боярышника, с чарующей и роскошной золотой вышивкой, что тянулось далеко за горизонт. Шлейф был настолько длинным и широким, невыносимо тяжелым, что она не могла вынести этого груза на своих плечах. И небесные яшмовые драконы плелись по багровой накидке, отражая в себе солнечные лучи. Украшения звенели в ее темных волосах – золото, алмазы и крупные гранаты, золоченые перста вонзались в пальцы, так аспиды пронзают кожу своими острыми резцами. Она хотела их снять, избавиться от каждого украшения, потопить в ледяных волах каждый браслет, обвивающий ее тело, разорвать тонкие звенья малахитового брачного пояса, который супруг и суженый должен был снять этой ночью и возлежать на ложе вместе с нею под ароматом жженных благовоний и масел, под шум тлеющего огня и барабанную музыку, поднимающеюся в таинственном ритме в кипящем от их единого дыхания воздуха. И она представляла себе, как раскрылись бы ее губы под требовательным, ненасытным ртом мужчины, что готов был испробовать все естество ее, поглотить в своем запахе мускуса и каштана, как дышала бы она одним его дыханием, не желая разъединить их крепких и слитых объятий. И он бы занимался с ней любовью до тех пор, пока они бы оба не охрипли от криков, пока стон удовольствия не смешался бы со слезами блаженной услады. И она выписывала бы картины на его теплой и широкой груди, как на полотне, а его ленивые и размеренные прикосновения заставляли бы ее трепетать, его шепот возводил бы ее к краю безумия, когда она выгибала бы спину, моля о прикосновении. Она бы упивалась его вкусом, теплотой и пламенным жаром кожи, его нежностью, такой невыносимой, раздирающей на части нежностью, от которой сердце рвалось бы из груди. И рассветное солнце бы согревало их влажные и горячие тела, когда они бы изморенные и измученные общей жадностью уснули бы в крепких объятиях, и даже в своих снах продолжили бы ненасытную, одержимую любовь. Снег окрашивался в кровь, и небо над головой обращалось в покрывало рубина, и безликое солнце темнело в пестрой красноте, пока она пыталась подняться на не держащих коленях, но снежные вихри воздымались, сдирая само дыхание. Снежная буря ревела громоподобно, низко и зло, как разъяренный и взбешенный зверь. И затем Карин услышала в небесах странный звук, что так напоминает взмах крыльев птицы, но звук был настолько гулким, что создание, что производило его, казалось, необъятным. Девушка неспешно поднялась на ноги, осторожно поддерживая себя руками, едва не теряя равновесие при первом же ударе о воздух сильных, громадных крыльев, что могли бы рассечь горы, что восставали над белоснежным градом. Перед ней через штормы и небесные снегопады, завихрения буйного воздуха опускался на кристальных крыльях белоснежный дракон. Его бриллиантовые когти пронзали небосвод, а яростный рев, что возвещал о его пришествии, сокрушал великие горы, земля дребезжала, распадаясь на острые громадные осколки, и сапфирово-лазурные моря поднимались над сушей. Чудовище пришло за ней, чтобы разрушить на части мир, чтобы забрать ее в свою небесную обитель. Карин видела, как волновались сизо-белесые вены и мышцы на его распростертых крыльях, как сверкала звездным пологом чешуйчатая шкура, и как в глубокой синеве острых зрачков блуждали зимние ветры и ледяные барханы распадались стеклянным дождем, впиваясь остриями в землю. И своими ужасающими когтями он пронзит ее плоть, забирая с собой, окровавленную, мертвую в небеса, в пучину алых облаков. - Карин, - кричал мужчина, хватая ее за плечи, неистово тряся, словно прося, умоляя очнуться. Она подняла свои затуманенные глаза на Хитсугаю Тоусиро, чье лицо было бледнее смерти, под глазами его были темные круги, будто он с трудом спал последние месяцы; губы влажны, как от горячей лихорадки, а мягкие белые волосы взъерошены, как если бы он неустанно проводил рукой вдоль коротких прядей, пытаясь успокоить себя. Его тревожное дыхание было хриплым и сиплым, будто он кричал, пытаясь призвать ее с другого конца света. - Карин! – вновь завопил он через поднимающиеся стоны зимних ветров. – Где ты? – взволнованным, молящим голосом шептал он. Его рев и глас напоминали ей шепот ветра, что звучали где-то далеко-далеко. Казалось, что он вопил через бурю, через тысячи смертоносных и грозящихся разрезать пополам смерчей, пока его пальцы, его прикосновение, тепло его тела удерживало его рядом с собой. Его руки больно впивались в кожу ее плеч, большие пальцы вминались в холодные и острые ключицы, покрытые красной и золотой свадебной хной. Под драгоценными шелками и атласом ее одеяния, кожа была исписана изумительной росписью, причудливыми узорами и орнаментами, рунами и древними начертаниями благости, чтобы в супружеской жизни их с мужем ждали лишь покой и счастье, процветание всего белого дома. - Карин! – орал мужчина, в глазах его читалась неприкрытая паника. Он, человек, что одним щелчком пальцев вызывал землетрясения и легким мановением руки мог разрушать стены и покорять своей воли тысячи отборных солдат бессмертной армии. Он, тот, кто своим дыханием и губами мог исцелять раны, тот, кому подчинялось время вечности и молодости, стоял перед ней на коленях и плакал. Его слезы горячили ее собственные щеки и губы, и она чувствовала соль и море, и ветер, и облака на своих губах, на языке ее блуждал вкус горного воздуха и снега, голубого льда и тающей сладости ночного жасмина. Он боялся ее потерять, ему было страшно, невыносимо и смертельно страшно, когда он прижал ее к себе, к своей груди, и его пальцы запутались в прелестных женских волосах, а она в эгоистичности своей наслаждалась его прикосновениями. Она блаженствовала в его жадности, дрейфовала, как на морских волнах, и услаждалась в его отчаянии, заходящемся биении сердца, и что-то внутри ее сознания пело. Она просила его – больше, больше, больше. Ей хотелось больше его теплоты, его силы, его вкуса. Карин уткнулась ему в плечо, прижимая свое холодное лицо к его жаркой, влажной коже. Он был таким теплым, таким невероятно нежным. Ей нравилось это ощущение, как его сильная рука крепко держится за плечи, тогда как свободная рука мягко поддерживает затылок, как ее грудь прижимается к его каменным мышцам, как его сбивчивое дыхание обнимает ее войлоком дыма и зимних туманов. - Умоляю тебя, - шептал он ей в волосы, и она ощущала, как дрожат его губы, как трепещут седые ресницы, длинные, которые она так и не смогла отразить на своих рисунках. Если бы только у нее сейчас был грифель в руках, если бы была бумага, она бы нарисовала его лицо. Его красиво лицо, от которого перехватывает дыхание. – Просто скажи мне, где ты! – не останавливался он, прижимая свои широкие ладони к ее лицу, заставляя встретиться с ним взглядом. Взгляд, в котором она жаждала утонуть, в котором купались горечь и безмерная любовь, забота, обещание подарить само сущее. Какой прекрасный и нежный сон. Она могла чувствовать его горячее дыхание на своем лице, их губы были так близко друг друга, их разделял всего один вздох. Их тела сливались, и она не знала, где начинаются ее руки, где заканчиваются плечи, когда она теснее желала прижаться к нему. - Где я могу отыскать тебя? – вновь молил он о ее снисхождении, и очередная слеза скатилась вниз по его щеке, застывая хрустальной каплей на подбородке. И прозрачная бусина, что обращалась в стеклянный сапфир, канула на ее богато расшитые юбки. Его лицо было таким влажным от слез. Но она не хотела никуда уходить. Здесь, в долине холода и мороза, ей было хорошо. Здесь она ощущала себя в безопасности, словно наконец-то очутилась дома. В его объятиях, в его руках. Он здесь, он рядом, его голос разносится эхом в ее сознании, его аромат наполняет ее легкие, и сердце болит от упоения. Карин могла бы от этого умереть, именно так девушка и решила в это мгновение, когда его влажные губы провели линию вдоль ее холодных румяных щек, касаясь скул, где из открытой раны текла струя свежей крови, и дрожь охватила позвоночник. И его губы были красны от ее крови. - Прошу тебя, Карин, - едва дышал он, словно каждое слово причиняло ему боль, словно в горле его застрял осколок стекла. – Скажи мне, где ты? Но она не отвечала. Она здесь, в долине снегов, и холодных хрустальных дворцов, где алмазные башни уходят к перламутровым облакам, где сияет полная серебреноликая луна, и каждую ночь проистекает звездопад с чернильной вышины. Она смотрит на падение звезд в ночных небесах, кружась в ветрах, танцуя в белоснежных платьях на чистой воде, омываемая лепестками жасмина. Она спит среди белоснежных барсов и волков, и соколы пробуждают ее от снов. Здесь среди далеких гор, возносятся к небесам самые зачарованные и чарующие рассветы, что омывают златом адамантовые хребты, и жемчужные чащи, а смог укрывает черные тернии лесных чащ, в коих блуждают золотые лани и единороги. Она лежит среди облачных покрывал в объятиях своего любимого, и ей больше никогда не будет холодно, как в эту ночь. Его огонь, и его тепло, внутренний свет его души будут сиять для одной нее во мраке. - Карин! – кричал он. Его голос стал таким далеким, словно он взывал к ней откуда-то из-за стены, хотя был с ней так близок, так невероятно близок в это мгновение холода и боли. Она подняла на него свой взгляд, наблюдая, как стекают с его лица слезы. Горячие слезы, сияющие в блеске янтарной зари. Ее ладони осторожно коснулись его лица, и он застыл при этом прикосновении, зрачки его глаз расширились, и, казалось, что сам воздух вышел из его легких. Весь мир застыл в гранях синеющего, совершенного льда, когда она приблизилась к нему. Он не двигался, не шелохнулся, когда расстояние между их лицами сократилось. Ее губы коснулись его щеки, и она чувствовала кожей, как стиснулись мышцы на лице, как он сипло втянул в себя воздух, как напряглись плечи, и нечто похожее на стон сорвалось с его уст. Ее рот приоткрылся, когда она слизывала его первую слезу. Его кожа была такой сладкой и соленой, такой горячей и нежной. Она дышала ему в губы, когда обратила внимание к его второй щеке, и он не противился ее прикосновениям, не отринул желания. Его била дрожь, такая страшная дрожь, и лишь когда ее язык коснулся влаги его ресниц, он схватился за ее запястья. Его руки были такими холодными, такими жестокими, когда он повалил ее на снега, когда ледяные струи тающего льда закатывались за воротник торжественного свадебного платья. Он нависал над ней, и его образ исчезал в снежных раскатах, алмазных вихрях, но она все еще видела его глаза, аквамарин и кварц, индиго голубой волны. И над их плечами неслышно воздымалось солнце, и палящие лучи искрились в его белоснежных волосах; над их глазами просыпались тысячи небесных лун и созвездий. - Где ты? - горячо умолял он, она читала четко и ясно эту мольбу в его чистом голубом взоре, когда он прикоснулся большим пальцем к ее алеющим губам, нежно проводя подушечкой вдоль нижней губы. И она смотрела, как исчезает из его взора страх, в них отражалось лишь всепоглощающее желание. - Ответь же мне.… Где найти тебя? И с этими словами он обрушился на нее. И она ощутила его тяжесть всем своим телом, когда он придавил своим весом каждую конечность ее слабого и хрупкого тела в этом далеком, заснеженном сне, где кровью окрашивались долины. Кровь и смерть десятки тысяч людей, что виной истекала из-за их любви. Он зарылся лицом в место, где шея переходила в плечо, нежно проводя носом линию до самого подбородка. Медленно, его дыхание окатывало ее валом жажды, и тихий вздох сошел с ее открытых губ, когда она впилась ногтями в его темное, как ночь и затмение кимоно. - Карин…, - шептал он. Он произносил ее имя, как смертник произносит молитву перед порогом в чертоги забвения; он произносил ее имя, как самое прекрасное на свете чудо, что удерживал в своих руках; как высочайшую награду и небесное благословение. Но его образ растворился перед ней, как зыбкий туман, что расходится, когда опускается кровавое солнце в глубокое алое море горизонта. Карин глубоко вдохнула в себя прохладный ночной воздух, широко открывая глаза, и удивленно замечая, что видит перед собой прозрачный купол, что обнажает вид на звездное небо. Аметистовые и темно-синие разводы, пересечение белесых лент падающих звезд, что рассекали небосвод. Девушка старалась дышать размеренно и не спеша, пытаясь осознать, что же происходит в той реальности, в которой она смогла распахнуть свой взор. Она поднялась на мягкой постели, все еще дрожа всем телом, в нетерпении сминая черные шелковые покрывала. Это кровать была огромной, настолько огромной, что она могла бы потерять себя на эбеновых перинах. От постели исходил удивительный фимиам лаванды и корицы, туманов и небесного воздуха. Черную резную древесину спинки кровати покрывали золотые лозы роз, и крупные алмазы сияли в чашах раскрытых бутонов. Смежные комнаты разделяли шифоновые черные занавесы, что были сотканы из шлейфа ночи и дымчатых сумерек, через которые пробивался яркий лунный свет из распахнутых настежь окон, открывающих фантастический вид на снежные горы. Она слышала завывания ветра, сбивающие и сносящие валы снегов с высоких пиков, но дикого мороза, который должен был покрыть весь холл в ледяной кружевной покров, не было. Здесь было тепло. Тепло овевало ее кожу, и нежный аромат цветов веял в пространстве огромных залов, будто весенний воздух мая, когда расцветала сакура. Пахло табаком, едкий запах, смешанный с приторным ароматом вишни. Карин приподнялась на локтях, пытаясь рассмотреть профиль мужчины, восседающего на длинной и просторной темной софе. Он был бос, и длинные темные волосы ниспадали на его открытые плечи и ключицы, обтянутые могучими мускулами, а дорогой восточный темный кафтан с золотой вышивкой был распахнут до самых колен, открывая ее любопытному взгляду сильный торс. В его руках была золотая чарка, которые так часто использовали для пития дорогого сорта вина, когда он в ленивой позе рассматривал расстеленные перед его волнующимся и холодным взором снежные долины. Перед ним стоял золоченый кувшин, покрытый узорчатой росписью, и девушка неприкаянно сдвинула брови, понимая, что это был кальян, когда она заметила кристальную трубку на хрустальном столике. Но не это удивляло ее в мужчине, сидящем перед ней, словно древний царь, а скорее пугало девушку иное видение. У него на коленях возлежал огромный белый барс, что мягко урчал, когда хозяин в ленивом жесте прикасался к пушистому и мягкому загривку. И тяжелый рык сорвался из громадной грудной клетки, когда красным золотом дикие и хищные глаза сверкнули во тьме, и тяжелая голова повернулась в ее сторону, неприветливо обнажая огромные белые клыки. - Ты проснулась, - мягко сказал мужчина, не оборачивая к ней своего взгляда, и Карин притянула ближе к себе темное покрывало, в страхе осознавая, что ее волосы были расплетены, а одежда исчезла. И кроме черных простынь больше ей прикрываться было нечем, разве что ночь позволила бы ей спрятаться от прекрасных ониксовых глаз в своей мантии теней. Когда же мужчина обратил к ней свой взгляд, он мягко улыбнулся, подпирая голову кулаком, но ничего не сказал, а просто наблюдал за ней, как и она в свою очередь наблюдала за незнакомым, но невероятно красивым человеком. От его красоты можно было бы задохнуться. Карин сглотнула, чувствуя необычный кислый привкус в горле, неприятный, вставший комом, словно камень, как если бы она долгие часы кричала во сне. И в подтверждении ее слов, человек тихо, со смешком на полных, чувственных устах, заметил: - Это правда. Ты кричала во сне, - он замолчал, припадая губами к краю чарки, и делая небольшой глоток красной жидкости, облизнул языком опадающую каплю с края чаши. – Так страшно кричала, что все слуги разбежались в ужасе, будто полевые мыши в предвестии бури. Он опустил на высокий столик рядом с софой бокал, и легко поднялся со своего места, тогда, как белый барс размахивал длинным змеиным хвостом вдоль всего дивана, и Карин в ужасе думала, что его когти могли бы раздробить даже камень. Мужчина подошел к кровати, осторожно приседая на край постели, и рассматривая узоры на столбиках балдахина, сработанного из темно-красного дерева. Вот, он прикоснулся к вырезанным узорам драконов и львов, и в небрежности заметил ласковым голосом: - Странно для смертной дышать воздухом мира, в котором она не родилась. Как и странно присутствовать в качестве жертвы в ночь жатвы и священной охоты. Карин ничего не ответила, лишь теснее прижимая к себе покрывало, хотя прекрасно понимала, что если бы этот человек захотел, то давно бы лишил ее жизни. Но она помнила его глаза, золотые глаза, что смотрели за ней, когда она захлебывалось горячей, металлической кровью, как рука его опустилась на ее пронзенную грудь, и как он пропускал через ее сущность тепло своей силы, каким бы не было его истинное могущество, скрывающееся в образе красивого мужчины. - Как тебя зовут, девочка? – несмело улыбаясь кончиками губ, вопросил человек. Девушка некоторое время смотрела на него, пытаясь отыскать в выражении глаз или лица ответ, но она не испытывала перед ним страха, как и не испытывала внутренней холодности, которую столь часто ощущала в духе окружения людей всего Десятого Отряда. - Карин, - тихо, честно и хрипло ответила она. - Карин? – переспросил мужчина, откидываясь на спинку балдахина, и прижимая к себе одно колено, чуть склоняя голову, словно обдумывая. - Мне нравится, - наконец ответил он, разглядывая причудливые формы выгравированных орнаментов звезд. – Поистине красивое имя. Выражение ее лица исторгло из него смешок. - Выглядишь испуганной до смерти, но тебе нечего бояться, - заверяющим и теплым тоном говорил он, и ей сразу хотелось поверить его словам. - В моем доме никто не посмеет обидеть тебя, обещаю. Карин приоткрыла губы, разглядывая его лицо, и была ли то неведомая сила или внезапно охватившая ее храбрость, но она спросила: - А как зовут тебя? Мужчина улыбнулся открыто и широко. Такая улыбка появлялась на его лице редко, и немногие могли ее видеть, она это знала, ощущала всей своей душой, когда он тихо произнес: - Йоширо. И его имя подхватил ночной ветер, который ласково обнимал их в своей обители. От автора: ох, мне так неожиданно приятно видеть эту главу. Я не знаю, как вы отнесетесь к ней, но я очень надеюсь, что вам всем понравится новый персонаж, и то место, которое он займет во всей этой истории. Вы поняли, кто это? Я думала, что если у меня все получится, и я когда-нибудь доберусь до такого количества глав, то он обязательно появится в истории. И мне даже сейчас не верится, что я на 15 главе. И это все благодаря тем читателям, которые неустанно продолжают меня поддерживать. Спасибо вам огромное! Я помню, какими невероятно тяжелыми у меня были март-апрель месяцы - я практически не спала из-за сессии и тяжелого, изнурительного международного экзамена. И мне недавно пришли результаты, и я не могу поверить, что со всем справилась, что у меня все получилось. Мне так хотелось писать, так хотелось вернуться к этой истории, и я очень боялась потерять своих читателей, которые с такой теплотой ко мне всегда относились. Спасибо вам огромное, что вы есть, и оставляете после своих прочтений такие теплые слова - вы делаете меня невероятно счастливым человеком:) Я в буквальном смысле сияю от счастья!