Пурпурная обитель в сфере чистой пустоты

«Из камня и мечты сотворена, из – ничего, но подлинна доныне, белее белой лилии – любовь». Х. Кортасар

Он перебил бы их всех, раздробил бы каждую кость в слабых телах, что для него не плотнее тончайшей паутины на колосьях пшеницы – сгорбленные и опустошенные солдаты белых цитаделей склонялись в диком реве над телами павших, не смея вынести утраты. Его же собственное тело не могло двигаться, и в горле застыло острие боли, когда мужчина с непониманием и отрешенностью смотрел на разорванные останки прислужниц, раскиданные на белой площади. Перед ним раскрывалась бездна. Их одеяния обратились в оттенок пепла и сажи, ржавчины, пропитавшись кровью, и белые каменные плиты впитывали в свою сверкающую белизну маковую россыпь багровых горячих рек, и на медленно растекающейся крови, отражался полный диск изумрудной нефритовой луны. Он слышал позади себя рыдания, чувствовал запах рвоты и горячей мочи своих солдат, что с раннего детства выносили побои и учились держать кристальные кинжалы в руках, когда те разглядели, что сталось с телами прекраснейших из женщин. Позор накрыл его с головой, когда он осознал, в каком состоянии его личный отряд из самых лучших и способных бойцов – все опустились на колени, не смея вынести изуверства увиденного. Хитсугая Тоусиро стиснул челюсти, отчего эмаль на зубах затрещала, и ему представлялось, что через мгновение костяшки на стиснутых кулаках раскроют кожу. Его ресницы покрылись едва различимой коркой тончайшего льда, а волосы усыпало флером морозного белого савана. Их лица были изуродованы, словно что-то вырвало лики, и он с трудом мог подавить в себе внутреннее желание согнуться и вынести на белые полы накопившуюся желчь, его собственная физиология подводила его. Сколько раз он видел расчлененные тела, сколько раз ему доводилось всматриваться в выражение лиц своих подчиненных, скривившихся в испытываемых муках, когда тем отрезало конечности, но такое кровопролитие представало перед ним впервые. Обнаженные и раскроенные тела, от бывшего блеска их красоты не осталось ничего – лишь трупный запах и медленно гниющая плоть, и бледно-белесые, серо-красные черви поедали ало-темную плоть, жадно вгрызаясь в кожу, и он мог расслышать непрекращающийся, усиливающийся хруст. Казалось, что поедают его внутренности, и он пытался глубоко дышать, чтобы успокоить бушующую ярость. Багряные выступающие кости выпирали из расколотых конечностей, у некоторых не хватало позвонков, и одну женщину приковали за кисти к высокой стене башни с самым высоким наконечником чистой бриллиантовой огранки заостренного шпиля и бриллиантовыми бойницами для лучников и копейщиков, покрыв нагое тело кремово-белыми костями пустых демонов. Уродливые волчьи пасти свисали с тонкой и изящной шеи, а вместо женского мертвого лица, на него смотрели пустые глазницы огромной морды дикого и проклятого шакала, и мужчина вглядывался в глубины дна бездны. Гнев исказил его лицо, и голубые ледяные бутоны пионов с рассеченными терниями врезались в белые гранитные стены, раскалывая их на части, и треск разбившихся и опадающих, как карты, стен, разносился монотонным эхом по всей улице, озаренной слабым сиянием факелов с изумрудно-синеющим пламенем, взмывающими огненными искрами в чумную вышину. Керосин выгорел в мраморных и застекленных лампах, и с краев светильники сильно чадили, отчего грязный и черный дым заполнял собой все небо над их головами, и не было видно ни одной сверкающей звезды. - Капитан, - надломленным и хриплым от сдавленности связок голосом произнес один из офицеров. Слабый и опасный шепот расходился за его спинной, и мышцы на предплечьях и груди инстинктивно натянулись, он хотел разломить голыми руками стены, и его дыхание войлоком клубов дыма выплетало морозные смерчи в черноте. Поднимались змеиные бури, и янтарно-золотые клинья въедались в сгущающиеся черные облака. И он шептал внутри себя слова успокоения, когда горячие капли пота стекали по вискам, но безмятежности, о которой он так молил всевышних блюстителей, не было места в его истерзанном сердце. Мышцы горели в опаленном пламени, кости плавились, когда сила безудержными потоками схлынула с его широких плеч, словно ледяная вода со склонов утеса. И грозовые облака вторили ему зноем и шумом терзающих темное небо серебристых молний, он слышал ревущие завывания дикого ветра, как сталкиваются могучие циклоны за чернильными тучами, за грядами обсидиановых гор. Так вепри разносят свой гневный глас, вонзаясь клыкастыми пастями в жертву. – До меня только донесли, что Куросаки Карин нет в своих покоях, - молодой человек с трудом сглотнул, чтобы продолжить, нервно перемещая опасливый взгляд на товарищей из своего гарнизона, стоящих за его плечами, что уже припали ликами к камню. И он так же пал на колени и склонился к земле, опуская ладони на холодный и окровавленный мрамор, в направлении ботинок своего господина. Кожей он чувствовал леденящий поток, что покрывал камень толстым слоем льда. Его сандалии с золочеными бляшками, и острые концы кожаных сапог отсвечивали гранями синеющего кристалла льда, как застывшее голубое море. И боль пронзила остриями его колени, ладони, что медленно схватывал в объятия беспощадный лед, и юноша стиснул зубы, клыками вонзаясь в губы, чтобы не закричать от раздирающей агонии, и тяжелая багровая линия горячей крови потекла по подбородку, и, опадая на землю, обращалась в аметистово-рубиновую бусину. – Мы также не можем отыскать следов ее духовной силы в пределах Белоснежного Града. Мы отправили некоторых из наших искателей, и, быть может, они смогут найти ее в одном из районов первого десятка. Еще совсем юный офицер скукожился и сжался в хлипкой трясине изо льда и крови, запах влажного камня и зноя грозы ударил в ноздри, когда он тяжело дышал, хватая ртом воздух, с трудом осознавая, что кислород не поступает в легкие. Он смотрел широко раскрытыми глазами на свои трясущиеся руки, которые старался сжать, чтобы остановить неописуемый и необъятный страх, которому не было края, ужас выплескивался через него, и он еле мог сдерживать внутри себя крики и плач. Его зубы бились друг о друга с такой силой, что он прокусил до крови себе щеки, и горячий привкус солоноватого металла ударил в голову, когда алая жидкость потекла кипящей струей по гортани. Он поднял голову на стоящего над ним Капитана, но не успел узреть его озверевшее от безумия лицо, когда само дыхание жизни застыло внутри него, и человек обратился в сверкающую ледяную статую. Мириады опаленных игл вонзились в него, и изваяние разбилось в стеклянном граде, осыпаясь хрустальным дождем на плечи дрожащих на окровавленных плитах богов смерти, что не могли сделать вздоха без его желания, без его дозволения. Хитсугая Тоусиро повернулся, и тяжелое дыхание сумеречно-сизыми клубами вырвалось на воздух, вздымаясь змеиными сплетениями в завываниях снежных вихрей, и глаза его потемнели, налившись вином спелой рябины. Полы его белоснежного шелкового хаори развивалось ястребиными крыльями под натиском опускающегося с расколотого бурей ночного небосвода штормового ветра. Он подставил лицо хлыщущему ливню, раскрывая губы и упиваясь ледяными каплями дождя, и его обезображенное гневом лицо озарилось вспышками опаленных златом молний, и глаза оттенка лазури и сапфира, чистейшего изумруда, сияющего в отблесках зари, стали чернее, в них гнили тени. Холодный дождь омывал острые скула и побледневшие губы, светлые ресницы, и белоснежные волосы, полными платиновыми прядями, прилипая к щекам. Когда он сделал шаг, то мужчин склонившихся перед ним раскинуло в сторону от рвущего давления силы, и своими телами они проломили гранитные белые стены, и кровавая пелена вишнево-красными разливами окрасила расколотую черепицу. Брусничные ягоды темной смолой крови скатывались с заостренной кровли. Он вновь слышал крики вокруг себя, когда солдаты белой армии поднимали духовные клинки, и острия воздымались над головами, и только он поднимал свои звериные, налившиеся кровью умерших глаза, как металл разбивался, осыпая серебристым снегом. Он ничего не слышал вокруг себя, ни истерзанных криков прислуги своего отряда, ни звона сталкивающихся клинков, ни срывающегося рева ветра. Он едва удерживал себя, чтобы не закричать от боли, и, как бы он хотел, чтобы кинжал, или тяжелый удар кулака хотя бы одного мужчины смог достичь его. Он заслуживал боли, заслуживал страдания, но не той черноты, которая разверзлась в груди, поглощая все больше и больше разума и стойкости, как зыбкая черная дыра в далеком, поглощенном мраком и светом, космосе, что поедала звезды и огненные светила. Но больше всего ему хотелось вновь увидеть ее. Он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти пронзают плоть, раздирая в кровь чистую кожу, что стала светлее снега. Неделя, он не видел эту девочку на протяжении целой недели, что была его теплом, его долгожданным покоем. Помнил, как бесполезно было молить темноту об одном ее видении, во сне ему не грезились туманность ее взора и темнота шелковистых волос, призрачность улыбки, белизна кожи. Пронзительная и беспощадная боль, как остроконечная пасть зверя, проникала в плоть, когда он кричал в талой темноте, и мысли о ней были его спасением. Когда он находился подле нее, все тяготы мыслей покидали его, он мог думать только о ней. И как он мечтал погрузить свои пальцы в ее локоны, затеряться в аромате нежнейшей кожи, что была мягче спелых персиков и розовато-белых лепестков деревьев сакуры, и с каким невероятным трудом он стоял теперь посреди крови, боясь лишиться рассудка. Странное ощущение, что так напоминает сумасшествие, чувствовать нечто подобное к человеку, которого едва знаешь. И в то же время, находясь рядом, он испытывал невероятное облегчение; постигать столь глубокие чувства к существу, которое сгинет через несколько десятилетий – он обрекал себя на еще большие страдания. Как он сможет смотреть на увядание ее красоты, зная, что жизнь медлительным истязанием истечет прочь из хрупких вен смертной; как сможет отпустить себя от видений ее последнего вздоха. И в одно мгновение она покинула его, и от этого сердце устремилось к фатальному чувству боли. Внутри все разрывалось и плакало багрянцем. Хитсугая едва мог заставить себя дышать, и его единственным желанием было разрушение. Но он оставался на месте, когда сквозь баррикады зимних ветров и одичалых сноп снегов, из которых поднимались шипастые иглы льда, разрешающие человека пополам, разрушались высокие белоснежные дворцы и павильоны в его стеклянных садах. Он вновь сделал вдох, когда почувствовал, как чужая духовная стихия пытается пробиться через лазоревые барьеры вздымающихся над беломраморными пагодами снежных лавин, опадающих с неба грозным водопадом, но он не внимал мольбам и крикам помощи тех, кто просил о милосердии. Каждый из них посмел помыслить, что девушки, которую он страстно оберегал, больше нет в его мире. Они заслуживали праведной смерти в пасти льда и клыках снежной бури, в объятиях мертвенного снежного шторма. Карин не было в граде чистых и благородных душ, он не мог ощутить поток ее силы, что развеялся северными ветрами, лишь слабый отголосок сапфировых лент витал на окровавленных мостовых и площади с изувеченными и раскроенными телами. Аромат жасминовых лепестков, чьи соки он втирал в ее кожу, рассеивались, как туман при восстании полуденного солнца. Его кожаные сандалии с золотыми бутонами нарцисса сверкали рубиново-голубым огнем, и на драгоценные бляшки опадали крохотные осколки ледяных крупиц, в которых отражались застывшие лица его солдат, искаженные ужасом и страхом смерти, ледяных темниц, в которых заточались их души. Глаза Капитана Десятого отряда наливались кровью своих жертв и красно-медным огнем драконов, и когда мужчина сделал новый шаг, все вокруг него замерло в заклятии тиши и спокойствия. Застыло дыхание, обмер ветра хладный зов, и кружевные льдинистые бутоны голубого ликориса распускались на выложенных дорогах. И теперь он ступал по адамантовому покрову снега, проходя через аллею закоченевших в бирюзовых льдах фигур. В отдалении мужчина слышал звуки музыки сапфировых арф, чьи серебристые струны сияли в свете молнии и пели в шуме грозы, рознясь с оглушительным бастионом обваливающихся глыб льда, что рушились заостренными пиками на высокие белоснежные башни, и груда камней обвалом сыпалась прозрачно-лавандовые купола из стекла великолепных оранжерей, и вереницей потянулись в рассыпную слуги, пытаясь избежать соприкосновения со льдом и снегом, что забирали в себя капли тепла, что оставил зной дневной звезды. Камнепадом сходили монументальные инкрустированные крупными аметистами и красным золотом драконы со своих пьедесталов, возглавлявшие стены и безмолвные монументальные дворцы, и кроваво-черная мгла застилала остроконечные шпили из драгоценных камней, по которым стекался тусклый свет зимнего полнолуния. Алмазным оперением свистели молнии, и грохочущие бураны табуном гнедых жеребцов с черноликими всадниками сходились над неприкрытыми челами офицеров и жриц в темно-шифоновых одеяниях. И только вздымались на дыбы скакуны, как вздыбленные ветрами копья черных всадников пронзали украшенные золотым гербом цветка нарцисса грудь его жриц, что приготавливали подношения и возлагали дары к всеблагому пантеону богов. Воздух рассекали ледяные клинки, и ничего кроме горечи и скорби, страха и гнева он не мог разглядеть на лицах солдат павшего гарнизона. Он едва мог слышать голос своего лейтенанта, и когда обернулся в сторону ее измученного лица, к глазам, что потеряли стремление к жизни, когда чернота рук рыцаря в доспехах из агата с острыми дегтевыми когтями сомкнулись на женском горле, она начала хрипеть, силясь ногтями оторвать от себя металлические оковы, сжимающиеся на коже и хрупких ключицах. Лицо ее побелело, губы кропили кровью, и глаза всматривались пустым, стеклянным взором на разверзающиеся волны смуглых облаков в бушующей пурге. И только ее рука достигла рукояти темной катаны, как шея женщины хрустнула, и чистый звук перелома эхом отозвался в ушах мужчины, а тело устремилось в коконе смога и пепла к земле, разбивая облицованные ряды стен. Спина Хитсугая Тоусиро ныла, как если бы что-то вырывало его позвоночник из тела, но он не проникался испытываемой боли и, расправив сильные плечи, спокойно двинулся в сторону карминовых дворцов, жадно вдыхая пронзительно-холодный воздух. Подле него шествовали, восставая из ветров и снегов, белые барсы, чьи бриллиантовые когти взрыхляли камни; над его головой проносились в серебряно-платиновых вихрях ледяные соколы, покрытые инеем, и волки с белесой шкурой сбегались за его спиной, под сильными лапами грохотали камни и хрустели ледники. Оглушительные взрывы следовали за воем волчьей стаи, вздымая под собой столпы фонтанов снегов, и он вслушивался в падшую свирель их яростного рева, как вслушивался в шаткое и болезненное дыхание солдата, прижимающего к себе обрубок оторванной кисти. Человек погряз в крови и земле, и отчаянный, исторгнутый горем стон и плач вырвались из его груди, когда он в бессилии дергал ногами, упираясь разодранной осколками льда спиной в холодную мраморную стену. - Капитан…, - не верящим, преисполненным ужасом голосом молил офицер. И его карие глаза остывали, когда Хитсугая склонил набок голову, изучая его отвратительное скольжение по замерзшим и мокрым от темной крови плитам своими алыми глазами, зрачки его вытянулись в черные стрелы. Зверь поселился в его теле. Мужчина удивился, когда увидел, как солдат протягивает здоровую руку клинку, несмотря на застилающие слезы глаза, на что изящно изогнул свои тонкие белые брови. Его забавляло жалкое стремление ничтожного существа к борьбе, и инсценировка сражения с непобедимым, заставила его улыбнуться, и хищная улыбка накрыла его губы. Он остановился подле мужчины, чувствуя, как рядом с ним встают огромные волки, огибают фигуры белые тигры, скаля морды. - Почему? – захлебываясь слюной, рвотой и слезами ревел мужчина, вытаскивая из ножен свой духовный меч. Он стискивал сломленную гарду своего клинка, когда алые глаза переместили свой чуткий взор на дрожащую руку, и мужчина скованно вобрал в легкие кислород, как если бы погружался под холодные воды, суставы во всем его теле замерзали, оттаивали и снова замерзали, пока он не перестал дышать, а рыдания не затихли в столкновениях бурь и тайфунов. Когда в измученных и изумленных глазах померк свет, Хитсугая склонился над ним, и его серебряные волосы обвевали красивое и спокойное, почти умиротворенное лицо. Он поднес руку к лицу человека, осторожно прикрывая ладонью его веки, задерживая тепло своего тела на бледно-серой коже мертвеца, и понизив голос, драматическим шепотом произнес: - Один из вас посмел сказать, что ее больше нет рядом со мной. Когда он подумал о разорванных телах на площади, им завладела жестокость такого дикого могущества, что барьеры, удерживающие его, разбились, так гигантская волна сносит стены гор и снежных хребтов. Он растворился в темноте завывающих теней и сумеречного ветра, полы его белоснежное хаори взметнулось в черноту неба, когда он поднял стремена из черного оникса над загривком из ледяных и алмазных шипов белоснежного дракона, что расправил свои прозрачно-стеклянные крылья, раскрывая в пронзительном крике пасть из множества рядов острых резцов. Когти на концах широких крыльев, по которым сбегали волны воды, что в воздухе кристаллизовалась в сапфирово-голубые льдины, сверкали лазурным пламенем. Натягивая поводья с такой силой, что у него начали кровоточить руки, он посмотрел на раскидывающийся перед ним белоснежный город, утопающий в холоде и утихающих искрах пламени одиноких факелов, в его глазах не было ничего, кроме звериного желания убийства. Он больше не был человеком, на его место пришел бог смерти, распространяя свой гнев глубоко под землю и высоко в небеса. В ноздри ударил запах влажной земли и крови. Все обострилось в непроглядном ночном мраке – обоняние, слух и зрение. И на мужчину нахлынули осколки видений – запахи подземных катакомб, сокрытые под белоснежными дворцами, чьи тоннели и коридоры пролегали глубже темниц и камер с самыми страшными существами, которых порождал свет; сырая глинистая земля, покрывающаяся кристаллами льда и расцветающими на твердом покрове белоснежными цветами нарцисса; пронизывающий вкус солоноватой бледно-зеленоватой морской воды и свежесть вибрирующего в кремово-белых облаках воздуха, зной серо-черных грозовых пучин. Разрушенные стены павильонов обрастали изогнутыми и искривленными терниями изо льда, когда огромный белоснежный дракон подобрал когтистые лапы, взмывая в сыром и морозном воздухе. Когда первый взмах его огромных крыльев рассек волны ветров и циклонов, мужчина расслышал далекий звук осыпающихся стен великолепных башен с золотыми и изумрудными изразцами змей и оленей, чьи головы украшали цветочные синие венцы. Пересекающиеся ряби воздуха в обезумевшей пляске сносили статуи и подземные галереи, поднимая в вышину глинистую землю с сеткой сплетающихся корней деревьев липы и дуба, что вонзались в изящную кладку мозаичного мрамора. Теперь воздух, которым он дышал раньше, показался ему душным, наполненным едким запахом медленно разлагающейся плоти со сладковато-кислым привкусом, замирающем на кончике языка. Ему представлялось, что не кровь оросила землю его садов, а крепкое вино. Одежды его стали темными, как затмение, охватившее и сковавшее призрак света, и белая ткань его капитанской накидки блекла в сравнении с надвигающейся темнотой, которой повелевал его разум, что окрашивал его кожаную боевую форму. В сущности его что-то поменялось, он стал холоден и безучастен к жизни, обращаясь в устрашающий шторм, который не сможет остановить ни одна сила. Его дракон поднялся над замерзающими садами, что теряли теплые оттенки, букеты весенних отливов рассыпались павшей грезой, и бестелесные грациозные духи, сотканные из туманов и дождя, поднимались невидимой жемчужно-серебристой неистовой грядой. Пышные и теплые цветы пионов и восхитительные соцветия, и кустарники гортензии с овальными лилово-коралловыми лепестками скукоживались, засыхая под силой давления, превращаясь в мрачный пейзаж из разрушенного стекла. Высокие рога северного белого дракона сияли светом падающих звезд, раскаленных, как солнечный океан, прожигающий воздух, и когда мужчина нагнулся, приникая всем телом к змеиному корпусу, покрытому опаленной горячей чешуей, то ощутил, как холод обжег его собственное тело, пронзая грудь. Его крылья сеяли бураны и смерчи, что опускались на бастионы высоких и тяжелых стен, усеянных черными гирляндами плюща, и снежная пурга реялась над благородными домами. Хитсугая Тоусиро стоял у высоких алтарных дверей, тесненных из чистого золота, наблюдая, как его снега таят на выпирающих монументах грифонов, сплетающихся телами василисков и вырезанных зимородков с солнечно-золотыми гребешками из белого оникса. В его глазах замерла алая тень, и дребезжание воздуха овеяло его фигуру, когда он прикоснулся ладонями к золотым дверям, отодвигая их в стороны, и открывая перед собой черные залы, где в дальнем конце мерцал холодный белый свет. Мрачные белоснежные статуи смотрели на него со своих драконьих тронов, увенчанных оскаленными огромными зубастыми змеиными черепами гидр, в пустых глазницах таилась вечная тьма подземного мира, и стражи удерживали перед собой мечи из слоновых костей. И когда он преодолел порог, то краем глаз обвел знакомые орнаменты на сверкающих мечах, и головы воинов увенчивали короны, усыпанные изумрудами и сапфирами. Стражи, что охраняли небеса и чей смиренный покой и чертог не нарушался многие столетия, был осквернен. Его сандалии оставляли мокрые следы на черном агате, мгновенно высыхая, и поднимающиеся полосы дыма скручивались и обвивались кольцами, принимая змеиные образы. Его шаг был решителен и стоек, он не усомнился в своих намерениях ни на секунду, продолжая ступать по плитам из чистой черноты, созданным изо лжи и убийств, смертельных грехов еретиков и изгнанников белого града. Отзвук его шага разносился эхом по далеким темным залам, отскакивая от каменных стен, рассеиваясь между едва заметных кружащихся пылинок, отсвечивающихся от серебристого света. Древние залы оставались пустыми, переполненные высокими опаловыми столбами, тянущимися до самых небес, что терялись в облаках, окруженные толстыми телами аспидов с золотыми кручеными рогами и рубиновыми глазами. Туманы плелись по половицам, протягивая дымные щупальца к его ногам, и оставляя морозные следы на коже, что так походили на укусы склизких гадюк, но он продолжал идти, даже когда кровь потекла с обмороженной кожи лодыжек и глаза подернулись дымчатой пеленой. Прозрачные воды в белокаменном бассейне были неспокойны, и легкие волны от воздушных ударов, летящих с темного неба, расплескивали и рассекали сияющую гладь, поднимая веера серебристой воды, на которой восходило отражение белой луны. Мужчина в безмолвии изучал некоторое время поднимающиеся валы потемневших вод, а затем руки его неспешно потянулись к тесьме на кожаной боевой форме, и пальцы начали безжалостно сдирать шелковые ленты и золотые пуговицы. Его разорванная капитанская накидка спала на обнаженные мускулистые плечи, и когда он остался нагим по пояс, он бросил взгляд на вышитый иероглиф на белоснежном хаори. В его глазах читалась пустота и равнодушие, сейчас он не испытывал никаких чувств к званию, что некогда столь многое для него значило. Все, он бы отдал все, чтобы достичь этого поста, отрубил бы себе конечность, если бы потребовалось. И теперь с легкостью лишался того, к чему так долго шел. Вода была холодной, и каждый нерв и член его тела сковала такая невыносимая и болезненная стужа, что сердце готово было остановиться, разбиться в осколках прямо в груди. Но даже когда белые питоны с алыми глазницами стали оплетать его ноги, он не шелохнулся, лишь слабый вздох вырвался из его губ, и, посмотрев в высоту, где взору открывались видения звезд в турмалиновом и неоново-голубом сиянии, он тихо произнес: - Мне нужно найти ее. И если я нарушу все писаные запреты белого сообщества и буду наказан подобно грешнику, я не собираюсь жалеть о своем проступке. Гигантские пасти впились острейшими резцами в его грудь и шею, стискивая плотными, чешуйчатыми телами торс и колени, обвевая предплечья и узкие бедра, и когда мертвенно-серые питоны стали пить его кровь, он стал чувствовать, что воздуха не хватает, и глаза затемнял многоликий туман. Вода стала холоднее, и ему наконец-то почудилось мановение страха передо льдом и стужей, когда вода подобралась к подбородку, вливаясь морозным потоком в ноздри и рот. И закрыв глаза, он сосредоточился на видение, представшего перед его глазами: алеюще-черные тени, сливающиеся с ночными туманами, что плавно переходили в сумеречную линию горизонта; стройные женщины, со скрытыми льняными мантиями ликами, как древние божества и необъятно открывающая мгла в распахнутых вратах, что поедало пламя. Когда он приблизился к ряду жриц, они резко обернулись, походя на марионеточных кукол, и руки их превратились в алмазные лезвия, а острые края белых капюшонов, что прятали их звериные глаза, опустились, образую чудовищные ястребиные и волчьи маски из золота. Перед ним восставали стены из огня и поднимались из пронизывающего воздух смрада мускулистые, гигантские призраки из угля и пепла в чернильных доспехах, вздымая крушащие искривленные сияющие секиры и топоры над громадными шлемами из темного металла, что были чернее теней, обвивающие их ноги. Вой ветра и завывания расстилавшихся костров, и свирепствующие бури бесчинствовали в просторе. У него не было ни сил, ни духовного клинка, которые могли бы его защитить. В этом мире он был простым человеком, лишенного бессмертия, и небесная благость покинула его. Водянистые когти из глины и горящей плоти прорезали его плоть, и он вскричал от ошпаривающей боли, когда кипящая темная жидкость потекла по венам, смешиваясь с кровью. - Карин! - прокричал в темноту мужчина, вглядываясь в отблески мерцающего изумрудного и аметистово-красного огня, и в то же мгновение, драгоценные двери с резными змеями затрещали и заскрипели, с грохотом захлопываясь и отдаляя от его глаз заветную и далекую темноту, в которой еще кружились небесно-голубые нити ветра. Теперь же женщины опускались, вставая на четвереньки, раскрывая изголодавшиеся кровожадные пасти, полные гнили и зловония падали, человеческой девственной кровью. Спины их обрастали черными звеньями игл, испепеляющих сам воздух, и от горячего разносящегося спиралями пара, он отпрянул, пряча глаза. Струи испарений миазм разъедали кожу и кости, одежду, когда когтистые черные лапы врезались в камень, отравляя корни и благостную землю дегтевой кровью, и белоснежные стены почернели от угля и пепла, вздымающегося фонтанами в пространстве от их разлагающихся и горящих фигур. Белесая и гладкая кожа стала заскорузлой, когда существа приникали к кипящим камням, обращаясь в оттенок беспокойной бури, и они шипели и ревели в клубах дыма, от которого горло сдавливало в тиски. - Ты не пройдешь, - хрипло смеялись существа, и облака отвратного дыхания горячими туманами, скрыли оголившиеся перед ним ряды острых резцов пасти, обмазанных чернью и рубином кровавых полос, в клыках застревали сухожилия и бледно-серые кости, как если бы они только завершили плотоядное пиршество. - Где Карин? – выдохнул мужчина, опадая на колени от лихорадящего тело жара, напряжение в воздухе накалялось с каждым вздохом, и тяжелые обсидиановые мечи с широким острием воссияли серебреной вспышкой, вонзаясь закругленными лезвиями в плечи. - Мы пожрем тебя, хранитель неба, - шептали бесформенные тени, в радостных воплях разносили восхваленные гимны призраки и волки, и в это мгновение страх затаился внутри него. Ни от того, что огонь спалит его, а от того, что он не сможет отыскать ее, лишившись костей и мышц. Пасти разъезжались в безобразных и потрясенных улыбках сумасшествия, и пурпурные огни зажигались на длинных обжигающих шипах, усеивающих обнаженные позвонки на темной шкуре. Отвращение и мерзость представляли падшие призраки, когда их могучие когти вонзались со всей неистовостью и безумием в его предплечья, ломая когти, и они шептали гимны проклятий, песни конца и ритуальные стихотворные строфы жестокости, пока рвали его сухожилия и кости. - Где она? – сплевывая горячую кровь, прошипел Хитсугая, вглядываясь в расплывчатые очертания древних фигур злых духов. – Что вы с ней сделали? Женщина, что прятала лицо под черным кружевным капюшоном, подняла свои длинные и изящные руки, ногти ее были длинными и острыми, словно холодные бритвенные лезвия, политые чопорной кровью, украшенные золотыми кольцами и наточенными когтями, усыпанные алмазами. Она вышла вперед из океана, витающих теней, и на темном кимоно проглядывались очертания алого вепря, вышитого красными шелковыми нитями, настолько яркими, что даже во мгле ночи, их рубиновый оттенок можно было четко различить. Концами лезвий из красного золота, она приподняла накидку, павшую хлынувшим дождем на утонченные плечи, открывая острые черты лица невероятно красивого лица, тонкую шею, кожа ее была белоснежней пахты и молока, а губы краснее бусин волчьих ягод. Веки и виски усыпали чернильные татуировки, вырисовывающие фазы лун и полеты воронов и ястребов, столкновения диких волков и несущихся друг на друга разъяренных львов с пушистыми агатовыми гривами, и глаза, что были чернее сажи и чернил, сливались с безликой чернотой. - Мы заберем у тебя предначертанную ветром, избранную светом, - говорила она, подступая к нему, склонившемуся на коленях, и когда она ступала, земля под ее ногами гнила и испарялась в туманных завихрениях. - И ты не вознесешься к небесам и не будешь восседать на лотосовом престоле, хранитель неба. Твои хрустально-лунные дворцы останутся в призрачных мечтаниях облаков, и водопады, что чище кристалла никогда не падут на благостную землю. Твои сады жасмина увянут, и невеста твоя оденется в пурпурные одеяния крови. Его челюсть сжалась до такой степени, что он услышал хруст собственных зубов, и кровь заполонила рот, и мужчина услышал, как утробное рычание поднимается из его груди, он хотел разорвать эту женщину на части. Женщину с неописуемой красотой, чьи слова были ядовиты и отравлены. Ткань ее восхитительного одеяния шелковым покровом легла на его изодранные в кровь колени, и в воздухе появился слабый аромат цитруса и лаванды. Ее серьги в форме златых драконов покачивались в такт ее движениям, и на открытые ключицы ложились изумительные по красоте виражи мглы, украшением описывая шею, проникая вниз к ложбинке полной груди. - Тебе не о чем беспокоиться, страж неба, - голосом страстной любовницы говорила она, склоняясь над ним, черные локоны ее волос, мягкими лентами пали на его исполосованные шрамами щеки, и поднимая острыми когтями его измученное и страдальческое лицо за подбородок, он встретился с бездной, прячущейся в ее широко распахнутых глазах. Такой темноты он прежде не видел никогда, казалось, что она вливалась ему в глаза и рот, падая черными слезами на лицо. - Мы будем упиваться сладостью ее крови, соками девственного тела, когда будем раздирать на части, и в ларцах из бирюзы и яшмы будем присылать тебе в качестве даров остатки. И ты будешь рыдать над ее членами и костями. Он закричал, пытаясь вырваться из жестких и сильных оков острых и жгучих клыков и клинков, что прорезали плоть, но металл жег, вонзаясь спиралевидными концами в руки и ноги, придавливая к земле и не позволяя пошевелиться, когда он кричал в своем нещадном желании вырвать руками смиренную и блаженную улыбку с лица расхитительницы, демона, что клял его будущее. - Тебе страшно? – продолжала допытываться она, прижимая свои раскаленные и ухоженные ладони к его груди, оставляя глубокие шрамы своими когтями, и драгоценный металл впитывал в свои резные узоры его кровь. Так воды иссыхали в паленой жарой и сухостью пустыне. Лезвия проникали в оголенную плоть, раздирая грудную клетку, кости, и он думал о том, что от него ничего не останется, он больше никогда не проснется, и не сможет спасти ее, как и не сможет насладиться теплом и дыханием ее тела. Разрушительный крик пронзил горячий воздух, пока призраки кружились над ними и смеялись, представляя перед ним чудовищные картины насилия и фатальной жестокости. Они будут медленно сдирать с нее кожу, выпьют ее красоту, превратят в увядающее сновидение улыбку… И в мгновение боли, он мог отчетливо вообразить, какого бы было блаженное счастье, если бы он смог приникнуть к той девушке, сжать в своих объятиях и более не отпускать. Он вздыхал бы аромат ее шелковых волос, пока она спала бы на его груди, а он бы убаюкивал ее в своих руках, нашептывая слова ласки, и всем своим естеством, смог бы ощутить тяжесть близкого горячего тела, равномерность вздохов и сердечного ритма. И ее бы сердце колотилось в такт его собственного, билось ему в грудь, пока бы он поглаживал хрупкие плечи, ощущая холодность кожи. Их окружал бы свет солнечного полудня, и адамантовое сияние снегов, что растекались белоснежными барханами за пределами дворцовых стен кипени, и лишь ветер в плывущих кремовых облаках да шелест листвы цветочных деревьев напевал им в полудреме и покое, и аром жасмина овевали бы их скованные полудремой силуэты. Чернота заволакивала собой все – пейзажи разрушенных стен и рассыпанная глазированная черепица на продолговатых крышах, лунная сфера, что была единственным источником света, меркла, как заходящее солнце при наступлении голодных сумерек. Мужчина задыхался, силы покидали его, и сопротивление неминуемой вражде, силе и кровожадности, что впивалось в тело, было иллюзорным, как и тот мираж возможного будущего рядом с ней. Карин больше никогда не будет подле него, и он никогда не сможет обнимать ее, как в своих снах, что виделись ему в пылающем ознобе. Каждый раз, когда его лейтенант приходила проведать его, он неустанно интересовался, чем занималась его новая подопечная: хорошо ли питалась, не голодала ли, достойно ли ей прислуживали его подчиненные, и хорошо ли она одета, нуждалась ли хоть в чем-нибудь. Его одолевало любопытство о ней каждую минуту и каждый час бодрствования, и даже когда он погружался в беспокойное и шаткое сновидение, в призрачном мире, он видел лишь ее одну. Порой он задумывался, глядя в деревянные потолки в комнатах врачевателей, что его разум отравлен. Его не заботили хлопоты отряда и его солдат, и когда он просматривал документы, слова на листах расплывались, и все иероглифы походили на чудовищное наречие демонов, словно все знания, приобретенные из прочитанных многочисленных фолиантов и томов, стерлись из памяти. И многие часы он мог читать несколько строчек, не понимая их значения, не осознавая причины замешательства. Некоторые же рукописи он вскрывал с особенным трепетом, посвященные реконструкции старым архитектурным постройкам, в ближайшие годы планировали восстановить сады и павильоны, где содержались картинные галереи, выкованные из лучших металлов мечи мастеров прошлого. Каллиграфия письма докладчика была аккуратной и осторожной, местами утонченной, совсем не похожей на скорую небрежность его лейтенанта. Было не сложно догадаться, что отданные на ее обязанность дела были переданы постороннему человеку, который не особо хорошо разбирался в чертежах и математики, но серьезных погрешностей не допустил. Создавалось впечатление, что автор отчета старался вырисовать каждую деталь иероглифа со всей точностью, выглядело нелепо, и это заставило его в кое-то веки улыбнуться, однако текст и описания были неплохими. Поэтому в тот день гнев обуял его с недюжей силой, когда он поднял шелковые свитки со ставшим столь знакомым почерком, и понял, кто проделал такую огромную работу. Позже он не знал, смеяться ли ему или проклинать всех тех, кто служил под его начальством, на протяжении столь долгого времени вводя его в заблуждение, обманывая каждым своим вздохом. Только он исчез, как девушку низвергли до статуса прислуги, и ему хватило ума не поднять руку на Матсумото за ослушание, когда все в нем вскипало. И руки девушки, которую он так страшился потерять, так хотел оберегать, были все в крови. Подумать только, он готов был растлить собственными руками перед ней шелка, чтобы она босая могла ступать по тончайшей и прекрасной ткани, он мечтал расплетать ее косы перед сном, в тайне завидуя женщинам, что были в ее купальнях, обливая ее розовой водой и сладкими маслами, втирая в плечи и колени холодные душистые крема, тогда как она заботилась о какой-то стеклянной вазе. Он впадал в отчаяние, когда ее не было рядом с ним, и когда она вновь покинула его, девушка исчезла. Эти мужчины и женщины, многих из которых он сам взрастил и воспитал, знал их имена и истории, говорили ему, что ее больше нет. Но она есть, все еще где-то там в темноте, за черными вратами, полыхающие адским огнивом. Мечи в его плечах раскололись в ледяном хрустале осколков, и тени, окружающие его в плотном тумане развеялись под силой могучих северных ветров. Накатила стужа такой неимоверной силы, что даже его кровь заледенела. Женщина, что обещалась в смерти той, которая так была ему нужна, была в его руках. Кровь текла с его плеч, грудь покрывали уродливые рваные рубцы и ожоги, каждый вздох причинял страшную боль, но горло этой женщины он раздерет. Она молотила ногами по воздуху, и ее когти врезались ножами в его кисти, раскрывая вены. Ведьма кричала, хрипела и задыхалась, и его кровь толстыми нитями стекалась на лицо, пока он сжимал ее трохею. Он стискивал руки медленно, до тех пор, пока не различил в воздухе звук естественного хруста переломанной шеи, и бездонные черные глаза не уставились в захватившие снежной бурей облака. - Падаль, - произнес в равнодушии он, скидывая в сторону ее безжизненное тело, прокатившееся по заледеневшим плитам и оглядывая нечеткие полосы темной крови, брызнувшие из разорванного горла. Дохлая гадюка, которая лишь расплескивалась ядом и угрожала не прорезавшимися резцами клыков в пасти. Он ступил в прохладные ветры снегов и окунулся в мелодию раскатистых молний в вышине. Туманные гряды, развернувшиеся перед ним, исчезали, и теперь он шел вдоль стихийных буранов, где завывала вьюга. Снег хрустел под его ногами, когда он вглядывался в прозрачно-молочные облака, блуждающие вдоль голубого неба, настолько яркого, что его глаза обожгло после увиденной им черноты. Глаза слезились и дыхание плотными клубами парами вырывалось вместе с очередным вздохом, пока он пробирался сквозь невидимые за снегом долины, казавшиеся бесконечными. Куда бы он ни посмотрел, повсюду был один горизонт с ослепительной золотой полосой закатного солнца или малиновой зари. Он не мог определиться, в каком направлении следовало двинуться дальше, но продолжал идти, ни разу не остановившись, даже когда колени его погружались в холодные сугробы, и сандалии застревали в жестких и глубоких вершинах снега. Кровь стекалась с его груди алыми лентами, оставляя розовые лепестки на морозном одеяле, и бутоны красной азалии и пурпурной сакуры расцветали на чистом полотне. Его маяком в белесой тиши и хладной пустыне стал пурпур свадебного одеяния невесты, павшей на колени, в окружении грозных ветряных песнопений. Дивным и чудным был ее наряд с великолепными вышитыми золотыми драконами на широких и длинных рукавах, ниспадающих до самых стоп. Золотая корона увенчивала ее голову, и звезды алмазов усыпали черные локоны. Цветы, вплетенные в толстые и тугие косы оттенка беспроглядной темноты, увядали и опадали вместе с нефритовыми заколками. В горле у него встал твердый ком, и он не мог кричать или высказать хотя бы слова. Его обвивал в удушающий кокон восторг и удивление, облегчение, страх – такого избытка чувств он не испытывал никогда. Когда его названную сестру пронзил его духовный меч, и на священный и благостный, окропленный водой из светлых источников клинок протекала рекою ее горячая кровь, он прогрузился в отчаяние и гнев, забывая от ненависти само сущее. Но никогда прежде он не ощущал такого количества эмоций в одно дражайшее и сокровенное мгновение. Она была перед его взором, его милая и несчастная девочка, что сбилась с пути и продрогла до самого основания. Она была такой слабенькой и худенькой, что он готов был разрыдаться и закричать, когда ощутил в своих руках хрупкость женского тела. И чувствуя накатившую слабость и счастье, он не знал, что ему делать, поэтому он просто произносил ее имя, удерживая в своих руках. И блаженство открывалось ему каждый раз, когда с его губ слетало заветное имя. - Где ты? – шептал он, поднимая ее разрумянившееся от холода и влаги слез лицо, нежное и знакомое, преисполненное грусти и глубокой печали. Веки, посыпанные золотой пудрой и темные ресницы были важными от слез, а под глазами проявлялись темные контуры, какие бывают при неимоверной усталости и бессонницы, ему представилось, будто она не спала на протяжении многих недель. - Карин, - его губы касались ее скул и щек, когда он прижимал свое лицо к страдальческому лику своей второй души, а она цеплялась за его темные и кровавые одеяния. Но то была больше не его кровь, черная атласная плащаница с золотыми драконами на спине свисала с его плеч, и на пальцах его сияли королевские перстни с гранеными алмазами и изумрудами, широкие браслеты с пантерами украшали кисти рук. В его мыслях проявились образы сотни груд тел, что пали под его мечом. Знакомые и незнакомые лица и закоченевшие в объятиях его льдов фигуры. Светлые брови мужчины в нерешительности сдвинулись на переносице, когда он заглянул себе за спину, в потаенном и нескрываемом страхе, в смутном очертании разглядев сияющую сапфирами рукоять своего меча. Клинок стал длиннее, ножны из белого опала с золочеными лотосовыми вставками, увенчанные небесным золотым драконом, но это был его меч, чей глас был громче и явственнее. И тогда в пучине снега он увидел, как мужчина в черных одеждах обнимает невесту в пурпурном свадебном наряде, с запоздалой ясностью осознавая, что перед ним предстал он сам. Слабые силуэты возлюбленных исчезали во все нарастающем буйстве снегов, и он попытался укрыть лицо от сильного ветра, выставив перед собой локти, все еще пытаясь усмотреть людей за белой пургою. Океан крови растекался под их сплетенными друг с другом телами, и белые ястребы, сотканные изо льда, чьи крылья сверкали бриллиантовыми каплями, разлетались в стороны, то поднимаясь в высоту, то теряясь за пределами горизонта. - Карин! – кричал он сквозь рвущиеся на него снега и опадающие валы ледяного дождя, но мир, что он увидел во сне, таял, распадался и раскалывался на множество частей разбитого зеркала. И последнее, что он увидел, стало разливающейся чернотой, под которой он потонул. Когда же он распахнул свои глаза, то заглотнул в себя безмерное количество воды с первым же вздохом, и лишь вынырнув на поверхность древнего бассейна, смог сделать первый глубокий спасительный вздох воздуха, глотая с жадностью кислород и упиваясь обжигающей колкостью в легких. Над его головой раскрывалась ночная звездная пучина неба, когда он устало и без сил припал к бортику с золотыми сечениями цветочных орнаментов. Он откинулся затылком на каменные узоры, всматриваясь в перламутровые и темно-бирюзовые ленты колеблющегося в вышине северного сияния, с затаенным изумлением смотря, как лиловые и фиолетовые оттенки сминают под себя всполохи нежно-розоватых и лазурных огней. Рукой Хитсугая провел по своей оголенной груди, замечая кровавые следы на ладони от змеиных укусов, неизменная цена крови, чтобы посмотреть в потаенные завесы будущего, что открывалась столь немногим. Возможно, что проспи он чуть дольше под зачарованным покровом пророческого сна, то он остался бы под водной глубиной, опадая в бездонную черноту навеки, и никто бы не решился отправиться под пучину за ним вслед. Мужчина в безнадежности прикрыл глаза, понимая, что те видения не помогли ему отыскать ее. Карин действительно больше не было при дворе чистых душ, словно она никогда и не появлялась в граде богов смерти. И теперь, когда он делал глубокий вдох, полной грудью ощущая веяния потусторонних сил и проявления несметных духовных щитов, он понимал, что и тот витавший слабый призрак ее силы, окончательно растворился в воздухе. Лезвие острого клинка было приставлено к его гортани, когда он услышал позади себя неизменный в своей красоте и беспристрастности глубокий голос Кучики Бьякуя: - В этот раз, ты совершил слишком много преступлений за одну ночь. От автора: я ужасно счастлива, что смогла дописать эту главу. Сейчас у меня экзамены в магистратуру, но мне было ужасно совестно, что я так и не сдержала слово и не смогла выставить главу в июне. Я надеюсь, что смогу вернуться к продолжению после двенадцатого числа, когда все кошмары завершаться (пусть все закончится успешно, скрещиваю пальчики). Спасибо всем огромное, что ждете выхода моих редких глав и оставляете всегда столько добрых и теплых слов. Они придает мне всегда больше сил, уверенности в самой себе, поэтому мне жаль, что я не могу каждого обнять или расцеловать, но я желаю вам теплого и полного приключений, необычных путешествий времени. Еще раз всем огромное спасибо:)