Пурпурная обитель в сфере чистой пустоты

«В любви-страсти совершенное счастье заключается не столько в близости, сколько в последнем шаге к ней». Стендаль

Ее окружали темнота и смог, и, проходя вдоль высоких разрушенных колонн из темного агата, она смотрела на существо, чье бесформенное тело колыхалось вдоль смольных теней. Слабое и хриплое дыхание, что разносилось буйственным ветром, отчего полы ее разодранного свадебного пурпурного одеяния вздымались в воздух красными всполохами рассвета. Горячий воздух, разносящий в буро-черных завихрениях свинцово-белесый пепел, сверкающий огненными искрами аметистового пламени и хладный атлас темно-кровавого одеяния, спускающийся лентами по груди и ногам, доставая до самых кончиков пальцев. Карин дышала жаром огня, поднимая руки, выставляя белоснежно-молочные ладони перед лицом, словно пытаясь пальцами схватиться за сгущавшуюся тьму, чувствуя босыми стопами липкость и влагу обугленного черного камня - кровь и масло, зола и пламя растекались под ее кожей, вонзаясь грязными отметинами под ногти, просачиваясь в саму плоть, под кожу, струясь по бьющимся венам. И в блистающем черном сиянии, она видела образы оскаленных пастей волков, развивающихся в туманных оттенках камня и стали, слыша свист ветра, скользящего в пучинах грозовых облаков и раскаты грома. Дыхание зверя теплой волной накрыло ее лицо, вздымая темные пряди волос к ночному небосводу, окутанному в дым, и адский жар сдувал черным песком, что темнее обсидиана на дне ночного озера, горелые кости, склоненных человеческих фигур. Создание всколыхнуло свои чернильные темные шелковистые крылья, и пепельные воды полились на лунные плиты, смешиваясь с кровью и слезами, горечью и сковывающим ужасом. Она видела, как оскалилась опаленная огненными шипами дымная морда чудовища, и как алмазные резцы зубов опасно выдвинулись при ее приближении, сверкая в опаловом свете лунного диска, и завороженным взором туманного серебра глаз всматривалась в ярко-красные, как бусины бузины, глазницы, сверкающие ярче гранатовых камней. Юбки ее наряда потемнели от холодных вод, а кончики пальцев и стопы замерзли от ледяной волны, растекающейся вместе с черными ручьями. Ей нужно было бежать, спасаться бегством, но она продолжала ступать вперед, невзирая на боль, окаймившую тело, невзирая на страх, что испытывала перед огромным зверем, чья крылья укрывали собой огромный зал. - Что ты? – спросила она во тьму, когда тучи дыма окружили ее тело, а драгоценное одеяние, свисающее с хрупких молочных плеч начало тлеть, и рисунки черной охры пламенели под жгучим алым взором острых глазниц зверя. Карин протянула руку, желая прикоснуться к карминовым кровоточащим ранам, усеивающих его черное тело, рассекающих чешуйчатую броню, как красная комета темные небеса. Бледный дым повалился витиеватыми змеиными струями из его пасти и ноздрей, и женщина услышала звериный рев, полный дикости и жажды, что сотряс небеса и землю, и зимние ветры взметнулись в черные густые небеса, когда пепельный дракон встал на свои крылья, скаля и раскрывая клыки перед ее лицом. Темно-прозрачные перепончатые крылья развернулись, сильно ударяя по воздуху, отчего на нее обрушился смерч, и черные воды поднялись лентами до самых небес. Девушка смогла разглядеть кровоточащие рубином жилы, и кровавые капли, спадающие с ветрами, загорались в самом воздухе, укрывая огнем черные камни. Черный дракон оторвался от земли, и когда Карин подняла свой взгляд к раскрывающимся и разверзнувшимся небесам, она увидела, как открывается иное небо, с иным простором, и, обнимая себя за плечи, обнаженная, она повалилась на колени, наблюдая, как черный дракон взлетает в просторы ночных земель. Воздух был пропитан благоуханием, пеплом и жасмином, опадавшим на черные воды, что стали для нее и мантией, и саваном, когда она горько опустила голову и заплакала, крепко сжимая предплечья, словно пыталась удержать себя от раздирающей и незримой боли, пронзающей каждую клеточку изнутри. Агония, что раздирала грудь, была сравнима с разорванным сердцем. Карин распахнула свои туманисто-серебристые глаза, и глубоко вобрала в себя холодный воздух летней ночи, глотая кислород израненными легкими, словно она задыхалась в пучинах воды. В этот раз она не перевернулась, и не тянулась на слабеющих руках к краю кровати, чтобы опустошить желудок, и жидкость не обезобразит белые меха мраморной лисицы и писца, что сменяли каждый вечер в ее покоях. Этой ночью она продолжала упорно вбирать в себя воздух, считая глотки воздуха, и сосредотачивая взгляд на совершенной белизне высокого потолка своей спальни, и все же болезненная дрожь жгучей и прожигающей до самых костей боли вонзилась острием в позвоночник, когда она согнулась пополам, и с силой вырвала из себя скопившуюся желчь. Мышцы внизу живота сковало спазмами, и отрывисто дыша, сплевывая с отвращением слюну, она прижимала горячее лицо к холодным шелковистым простыням, мокрым от слез, пота и ее рвоты. Карин прижала к груди дрожащие колени, сжимаясь в неподвижный комок, с нетерпением ожидая наступления рассвета, и даже в самой глубине своей души не испытывала к себе неприязни от слабости, что растекалась по нервным окончаниям. Она все еще видела ужасные картины каждый раз, когда прикрывала веки – образы ночных призраков, огненных птиц, окостенелое и опаленное лицо женщины, тянущейся обгорелыми костями сквозь стену пламени к ней, моля и крича о помощи и снисхождении. Ей было холодно и горячо, и она тосковала по спокойствию снов. Сон окрасил всего несколько мятежных часов, полных кошмаров, теперь же ей придется до самого рассвета неподвижно лежать и дрожать, ожидая, когда мягкий звон колоколов пронесется вдоль коридоров дворцов, и деревянные двери ее комнат распахнутся. И она сможет разглядеть красные и белоснежные шелка прислужниц, пышные оби с волнообразным орнаментом и со свисающими золотою тесьмой нефритовыми подвесками, перевязанные атласными лентами поднятые в искусный пучок черные волосы, украшенные шпильками и живыми цветами, белоснежные таби; сможет ощутить пряный аромат сушеных цветов и масла кедра. По светлым потолкам с рельефными ажурными узорами гибискуса, нарцисса и азалии поднимется седая кружевная пелена, сходящаяся волнообразными переплетениями от курильниц из цельного красного сердолика и латуни, в которых сжигали душистые благовония вместе с витиеватым паром горячего янтарного зеленого чая, который будут разливать по стеклянным и малахитовым чашам с золоченой каймой. Но в темноте ночи, в телесном содрогании она видела перед собой картины женщины, которую пожирало дикое пламя огня, и в медных искрах восставали соколы и фениксы расправляли вширь пламенные крылья, вонзая очерненные когти и клювы в ребра и грудь. Живым было пламя, что поедало ее кожу и упивалось тлеющей красотой, обгладывая глазницы и губы до самых костей, и бледно-лунные кости ее разъедало красным бархатом огня, и угли скатывались с плеч, очерняя ее духовную силу, а кровяные искры пламени взмывали в тлеющее в медном зареве небо. И крик, от которого умирала душа, и переставало биться сердце, все еще проносился эхом в ее ушах. Карин болезненно содрогнулась, сжимая руками предплечья и подгибая колени, прижимая ледяные конечности к груди, вспоминая запах гари и черноту запекшейся на обожженном камне крови, задыхаясь и прислоняясь к белоснежным стенам спиной, ощущая, как таит одежда на плечах от расходящегося жара по воздуху. Но огонь, что растворял в пыль и серый песок камень, был нежной лаской на ее молочной коже, солнечными бликами, падающими на ресницы. Аметистовые крупицы огня, сжигающие цветущую глицинию, влажной кистью омывали лицо, и она могла представить себе талую воду сверкающих осколков льда. И власть, что одаривала смертью и страданиями других, жизнью и теплом облекало ее стан. Карин царапала на своих предплечьях кожу, впиваясь ногтями в плоть так глубоко, чтобы почувствовать боль внутри себя, а на кончиках пальцев ощутить жар и влагу выступающей крови. Боль помогала опустить, сковавший мышцы занавес, начать действовать, но в этот раз, она лишь слабо подрагивала, чувствуя горячность слез на щеках, горький и обжигающий привкус на кончике языка, пока смотрела, как огненные птицы пиршествуют, не убивая, а причиняя как можно больше страданий. От крохотного всплеска искры обрушивались каменные гряды стен, а женщина все кричала сквозь вздымающиеся вихри огня, пытаясь выбраться за пределы огненной темницы. Огонь пожирал тело, выедая волю к жизни, с каждой секундой становясь все безжалостней к своей плененной душе. И только простиралась рука женщины к воздуху, как огонь разгорался с бушующей силой, и в ядовитых отблесках пламени, Карин различала гиблую радость иного существа, словно кто-то за границей огня, получал чувственное удовольствие от криков страдающей женщины, смотрел с торжественной улыбкой на устах, как лунная кожа обращается в прах, слезая с костей, сворачиваясь в искривленные бутоны, как увядающие и иссыхающие с приходом зимы алые розы. Женщина молила о смерти, колотя оголенными конечностями, покрытыми истерзанными обрывками темно-багровой плоти, и в какой-то миг лишилась голоса. Карин в истерике отбивалась от рук послушников, что нашли женщин возле границы, пересекавшей два мира. И когда ее поднимали с земли, она разъяренным зверем билась в руках мужчин, что накладывали на нее чернильные руны, чтобы умерить и успокоить страх, бушующий в ее сердце. Она раздирала ногтями щеки и губы целителей, срывая с них длинные темные тканевые маски, расплывающиеся сгустками багровых теней в воздухе, крича во весь голос и взывая к силам, что таились где-то в глубине ее сознания, чувствуя глубочайшее удовлетворение, погружая ногти в их плоть и рассекая лица, ощущая горячую влагу крови на кончиках пальцев. И в тот момент, когда она так нуждалась в том безграничном всевластии, что обращало сущее в пустоту, в том могуществе, за которое ее держали в плену бессмертные боги – ничто не ответило на ее мольбу и зов. Карин вырывалась из железных оков сильных рук, что сжимали ноги и плечи, когда ее волокли по шипящей и трескавшейся от огня земле, почерневшей от угля и сажи, и на коже расплывались кружевные темные полосы дегтя и мазута. Она помнила жар земли и воздуха, и как с темно-багрового неба сходил черный снег пепла, укрывающий цветущие лепестки сливы, и как опаленные огнем костяные скулы, обтекала черная кровь, а пустая глазница взирает на нее бездонным взглядом совершенной темноты. Ее взор туманился, а дыхание замирало на губах от едкого дыма, расходящегося седым пологом над их головами, но ужас овладел ей, когда она всматривалась в изуродованное лицо женщины, что некогда была красивой. Ее кожа была серебряным снегом, а полные губы поцелованы лепестками пламенной астры, а волосы черные, как покров безлунной ночи. Видение ее красоты и юности, изничтоженное огнем и агонией, растворилось, но страшнее было не обглоданное искрами огня тело, а ее крики, что еще долго разрывали воздух и сотрясали землю, темнота, которой наполнились ее глаза, в которой отражался непереносимый духом гнев и воспламеняющая ненависть к самому дыханию жизни. С такими ранениями никто не смог бы остаться в живых, кожа женщины продолжала тлеть, как старинный папирус, и кровь испарялась под палящим давлением жара, а она продолжала дышать и кричать, мучимая страданиями. С тела сошла кожа, оставляя после себя запекшееся мясо и оголенные бледные кости. Целители говорили, что женщина была проклята. Такое страшное и темное заклятие накладывали на смертников и предателей, убийц, что сошли с пути истинных воинов, используя силу, дарованную небесным блюстителем в свое удовольствие. Проклятие, что было недостойно ее почестей и ее свершений, ее доблестной отваги, ее жертвы, что предала белому сообществу. Позже Карин рассказывали, что тела тех смертников до сих пор падают в бездонный тоннель, наполненный страшными существами, терзающими их плоть, и что нет упокоения их мучимому духу, но столь страшное наказание уже много столетий не применялось даже к самым непрощенным душам. Криками наполнялся воздух ее бессонного пребывания в гниющем теле. Плоть сочилась гнойными ранами и темной кровью, от прикосновения к которой люди получали ожоги и глубокие язвы, растворяющие плоть до костей, прожигающие вены и мышцы. И Карин истязала саму себя, ее мучили ночные кошмары, наполненные болью и ужасом. Ей виделись смерть и голод, и страхи других людей, словно она погрязала в сновидениях чужого разума, и, просыпаясь, она не могла отличить явь от горячего и мятежного сна. И дни, и ночи были невыносимо долгими и мучительными. Она вставала на трясущихся ногах, с трудом отодвигала деревянные двери своих покоев, а затем блуждала вдоль темных и холодных коридоров роскошных дворцов, пока ноги ее не коченели от холода, и она утомленно не приваливалась к белоснежным стенам, наблюдая, как растекаются облака в темном небосводе, и холодный свет серебряного диска луны не обнажает ее лицо. Одиночество снедало, и она жаждала объятий того мужчины, его жаркого прикосновения, даже если оно сожжет ее изнутри. Она пыталась воплотить воспоминание его сильных рук и широких ладоней, представить холодное и разгоряченное прикосновение его влажных губ, скользящих вдоль бьющейся вены на шее, вообразить его дыхание на своих губах, его терзающее и жестокое прикосновение рта, его яростный и темный взгляд небесно-индиговых глаз. Она жаждала его тепла с такой нечеловеческой неутолимостью, что каждая клеточка тела наполнялась невыносимой болью. Карин делала глубокие вдохи, позволяя аромату ночного воздуха наполнить легкие, а хладному ветру скользнуть вдоль обнаженной плоти, растрепать тончайшие локоны смольных волос, когда она изможденно прильнула затылком к ледяной стене. И проходили минуты и часы, когда темно-седые гряды облаков сменялись и расходились в туманной сиренево-индиговой пелене, и ночь утопала в сладком пении цикады и тихом шелесте яблоневых деревьев. Бледные губы женщины исказились в жестокой усмешке, полной нескрываемого удовольствия и торжества, тогда как глаза ее переполнялись болью и отвращением к самой себе. И сжимая руками свои предплечья, она склоняла голову к коленям и горько плакала, задыхаясь от горькой агонии, застывшей в горле, от жгучей влаги на щеках, сжигающей кожу багровыми бороздами, от ядовитого привкуса смерти, отпечатавшегося клеймом на губах. В глубине души Карин была счастлива, что женщина, к которой этот мужчина относился с такой невероятной нежностью и трепетом, исчезла с ее пути, что ее красота растворилась в огне, и что она продолжает в страдании кричать каждую секунду своей жизни, что юная девственная белизна совершенной кожи стала прахом, а карамельный взгляд потускнел. Она получала удовольствие от того, что могла забыть мгновение, когда Хитсугая Тоусиро и Хинамори Момо стояли в объятиях янтарного солнечного света, когда спокойствие и теплота их взглядов, чувственных прикосновений могли раствориться в омуте ночных кошмаров и картинах голодного огня. И среди бесконечно сменяющихся воспоминаний, она не могла найти собственного спокойствия, прибывая в нескончаемом смятении чувств и страхов, в которых смешивались эйфория и отчаяние. День сменялся ночью, а с последним отблеском кристальной тьмы, небеса окутывались золотом рассвета. Она не замечала, как стеклянные и хрустальные грифели раскалываются в ее руках, и как багряные капли крови, стекающие с кончиков пальцев, пропитывают атлас белоснежного полотна, на котором она выписывала зимние сады и небесные дворцы, парящие в облаках, престолы из снежного нефрита, окаймленные живым белым жасмином, окрашивала темно-бардовым кармином лепестки ликориса, расходящиеся в ряби чернильно-темной воды, отражающей серебряный лунный свет. И полные бутоны обретали спелый рябиновый оттенок живых цветов, словно ее кровь пропитывала выписанные на холсте лепестки. Пища во рту не имела вкуса, а мягкость и красота богатых одежд обращались в бесцветность и пустоту. Она перестала испытывать присущий человеку голод или жажду, наслаждаться красотой огня или звучанием бегущей воды, словно что-то в ней изменилось навсегда с того часа, когда с последними лучами заходящего солнца с небес спустились огненные соколы, такие чистые и яркие, будто они были частью солнечной звезды, озаряющий весь свет и сверкающие ярче звезд. Их крылья, сплетенные из адамантовых кристаллов чистейшего снега и капель весеннего дождя, застывающих на тонких ветвях сакуры, что сияли в озарении рассвета. Карин не сразу откликалась на зов собственного имени, а когда оборачивалась в сторону гостя, не могла вспомнить его лицо и имя, как если бы перед ней стоял чужой человек, но где-то внутри себя она осознавала, что это не так. Она слышала беспокойство в голосах людей, приходящих к ней, порой, не отличая мольбы от криков, и смотрела в лица стоящих перед ней, как если бы взирала в бездонную пустоту. И одиночество, и гнев переполняли настолько, что непроизвольно она причиняла боль другим. Некто прикоснулся к ее плечу, и в то же мгновение ее комнаты затопили лютые и бушующие свирепостью и кровожадностью хищника ветры, незнающие пощады. И она уже не могла вспомнить, чья кровь стыла на ее лице, чья горячая кровь растекалась красной рекою по мраморным полам и чьи руки смывали чужую кровь с ее холодного лица, не выражающего чувств. Она перестала различать физическую боль и удовольствие, и где-то на краю сознания таилось слабое воспоминание наслаждения теплой постели и объятий другого человека, но только она достигала этих воспоминаний, они тут же растворялись, как если бы таили в огне паутинные нити. Она помнила только его лицо. Одно единственное лицо, что продолжало мелькать в ее воспаленном в бреду сознании, и к воспоминаниям о нем она стремилась в своих ужасных видениях. Сколько времени прошло с тех пор, когда она оставалась в этом нескончаемом забытье? Прошлое растворялись среди бесчисленного множества образов и ранее незнакомых чувств, как следы на песке во время дождя. Она дрейфовала среди грозовых и пористых облаков, среди океанов и глубоководных хладных рек, позабыв о времени и чувствах, и нечто дремлющее в ней пробуждалось, поднимаясь из самых глубин, нечто настолько могущественное, что сама земля содрогалась, а воздух трепетал, сгорая в пламени, и настолько пугающее, что глаза ее плакали кровью. Она тонула в водах всевластия, погружаясь на самое дно, и ресницы ее дрожали под давлением ледяного мрака, и когда она распахнула свои глаза, в которых угас свет смертности, свет полной чистой луны, затопил все вокруг. Все обратилось в чистый снег и совершенную белизну. Она походила на пустую оболочку, лишенную чувств, а время все шло и утекало из-под пальцев. И так незаметно, в пустоте и холодном, черном одиночестве прошел целый год. *** - Еще раз! – глубокий и сильный, властный мужской голос раздался над ее головой, когда она силилась подняться на разодранных ладонях с земли. С земли, что покраснела от ее рябиновой крови, что стала влажной, как после дождя от ее слез. Казалось, что пыль была повсюду: в волосах, во рту, в глазах, и при каждом вздохе ей приходилось откашливаться, когда сноп мелкого песка и грязи попадал в пересохшее горло. Она злобно выругалась, садясь на колени и потирая тыльной стороной ладони ушиб на подбородке, который к утру окрасит половину лица в темно-багровый оттенок, но не успели осесть серебристо-медные пыль и песок, когда на ее плечо опустился дубовый боккэн, и под давлением удара широкой гарды, женщина вновь рухнула на землю, прокусив зубами до крови себе нижнюю губу. - Скотина! – злобно выругавшись, кричала она, сплевывая растекающуюся по языку кровь, и гневно оборачиваясь к мужчине, что с холодным выражением лица устроил деревянный меч катаны на своем обнаженном плече, рассматривая побагровевшее от злобы лицо молодой женщины, и брови его в недовольстве сошлись на переносице. Его оголенную мускулистую загорелую грудь покрывали мелкие капли пота, и в свете утреннего солнца, она заметила рдяное пятно на левом боку, которое она смогла оставить своим собственным мечом, и удовлетворение закипело в ее груди. Она знала, что след исчезнет через несколько часов. В отличие от нее, эту ночь он будет спать спокойно, не задумываясь о том, в каком положении лечь в постель, чтобы не думать о ноющих мышцах и ушибах, покрывающих кожу. - Вставай, тренировка не закончена, - спокойно объявил мужчина, вставая в боевую позицию, сжимая обеими руками длинный и прямой деревянный меч, чуть наклоняя туловище вперед и расправляя сильные плечи, правая нога упирается в землю сзади, левая - спереди. Выражение лица такое же холодное и безучастное, как и прежде. Он относится серьезно к каждому из их совместных поединков, и Карин еще никогда не удавалось одолеть его ни в рукопашном бою, ни в сражении на мечах. И порой она задумывалась, правильный ли ею был сделан выбор прийти за помощью именно к этому человеку. Ссадины на лице нестерпимо горели, кровь обжигала до самых костей, но она понимала, что если не поднимется, то он сделает первый выпад, обрушив на нее всю силу удара, всю мощь духовной силы, протекающей по его венам, после чего ее будет ожидать очередной визит в лазарет. Очередного позора она не вынесет, последний раз она провела в лазарете чуть больше месяца, и восстановление было крайне болезненным и невыносимо трудным. Трудным настолько, что ей приходилось повторять свою клятву, что она дала самой себе год назад, глядя в белоснежный потолок, сглатывая горячие слезы, что были причиной агонии, прожигающей мышцы, когда она силилась подняться на ноги. Ей приходилось заново учиться ходить, держать между пальцами палочки для еды, удерживать равновесие, и она могла целыми днями стоять возле стены, постепенно вспоминая движения своего тела. И когда она была готова вернуться на тренировочный полигон, когда ступила за пределы поля, на котором они тренировались, лицо мужчины не выражало раскаяния или сочувствия. Он стоял в боевой позе с тем же нечитаемым выражением лица, что и всегда. Он единожды показывал ей боевые приемы, подмечая каждую деталь, начиная от того, в какую стороны воин должен смотреть, под каким углом должен быть нанесен удар, в чем заключались преимущество и слабость того или иного движения. И после наступала тяжелая практика. Если она чего-то не могла усвоить с первого раза, остальное усваивалось через боль, через потери, через трудности. Он поставил перед ней условия, прежде чем дать свое безоговорочное согласие на то, чтобы стать ее учителем – за свои ошибки и неуверенность она будет расплачиваться болью и собственной кровью. И так они заключили негласный договор. Он будет готовить ее для того, чтобы стать достойной пройти священную церемонию, и когда-нибудь вступить в легионы, поклоняющихся силе смерти. Тренировка будет окончена только тогда, когда он посчитает необходимым. Он мог проводить свои занятия до самой полуночи, заставляя ее жаждать и голодать. Карин втянула через ноздри в себя воздух, вытирая разбитыми фалангами пальцев стекающуюся из носа кровь, и он дал ей время, чтобы она смогла встать и принять боевую стойку, наблюдая за каждым вздохом, вслушиваясь в каждый стон, слетающий с ее губ. Но не предпринимая попытки нанести решающий удар. Это было его правилом, которое она выучила после многочисленных переломов. Если он не увидит, что она поднимается, что предпринимает попытки противиться слабости, он не будет действовать, будет ждать и наблюдать, пока она не сфокусирует на нем свой жесткий взгляд, пока с уверенность не почувствует землю под ногами, встречая противника со всей враждебностью и внутренним гневом. И только когда он видел, что она готова, он нападал. - Медленно, - едва слышно произнес мужчина, прежде чем его меч в молниеносном ударе рассек воздух, и Карин едва успела подставить боккэн перед собой, чтобы отразить удар, что мог расколоть надвое ее голову. Клинок противника с необычайной легкостью разбил ее меч в щепки, и она ощутила, как задыхается, когда она раскрыла в безмолвном крике рот и ее отбросило силой удара на несколько метров, и тело больно проехалось по мелкому гравию, ударяясь о жесткую поверхность, раздирая до крови плечи и бедра. Болезненный удар в правое предплечье, от которого горячая агония волной распространилась до самой кисти руки – перелом; кожу на левой скуле разорвало, и глубокие карминовые царапины протянулись искривленной, волнистой рекой по щеке, пока оголенными руками она пыталась остановиться, вонзаясь ногтями в землю. Ее некогда ухоженные руки теперь всегда были окроплены кровью, забинтованы, и если раньше ее страшило то, что на некоторых пальцах отсутствуют ногти, теперь она радовалось тому, что все пальцы после тренировки оставались на ее руке, и болезненные переломы представлялись невероятной удачей. Сколь разительно отличалась ее новая жизнь от той, что она вела всего год назад. Некогда богатые и просторные покои сменились небольшим пространством в гарнизоне в одном из многочисленных бараков, где оставались лишь немногие из солдат, и все ее имущество составляло несколько комплектов чистой униформы, сандалии, несколько чистых полотенец и заветная простая деревянная шкатулка из осиновой древесины с мазями и бинтами. Теперь за плотный и сытный ужин приходилось отрабатывать – и прислужницы, что раньше омывали ее волосы розовой водой теперь в холодном молчании и странным блеском в темных глазах передавали ей тяжелые корзины с грязным постельным бельем или поручали отдраивать до блеска деревянные половицы в бараках. Ее прежде восхищала ширь и простор дворцовых апартаментов, теперь же величие богатых убранств страшило и пугало, потому что за каждый сантиметр, проделанный работы, ей приходилось сполна отчитываться. И если ее работа была выполнена с недолжным усердием и старанием, то вместо обещанной плошки риса, в небольшую емкость ей наливали немного остывшего после вечерней смены куриного супа, а в свободную руку протягивали ломоть черного хлеба. Немного, но теперь вкус хлеба во рту казался чем-то особенным, но от голода Карин не смела растянуть удовольствие, заглатывая в рот целый ломоть, из-за чего порой долго откашливалась. Если же после тренировок с ее наставником, она отправлялась на продолжительную реабилитацию в лазарет, питание приходилось отрабатывать с удвоенными усилиями. Она вытянула перед собой ноги, чтобы подняться, мгновенно почувствовав, острую боль в лодыжке, и невольно черты ее лица искривились, когда она осознала, что не сможет самостоятельно подняться с земли, сжимая пальцами ногу. Она подняла взгляд на неспешно подступающего к ней мужчина, что лениво переворачивал в воздухе и перехватывал пальцами рукоятку меча, одаривая его недобрым и озлобленным взглядом: - Ты использовал кидо, - обвиняющим тоном прошептала она, наблюдая за выражением его каменного лица, пытаясь вызвать в мужчине хотя бы намек на вину и сочувствие, но черты его лица оставались неизменными – бесстрастность и равнодушие. Они не зря именовали себя совершенными убийцами, такие как он должны были убивать тысячи смертников по приказанию своих лидеров без лишних мыслей и эмоций. И порой, ей приходилось задумываться, что он увидел в своей жизни, чтобы стать таким. - Ты начал показывать основы кидо только вчера, - тихо и медленно произносила Карин, поднимаясь на ноги и придерживая ладонью правое предплечье, зная, что на сегодня ее главной заботой станет сломанная рука. Боль. От боли хотелось выть как дикому зверю, загнанному в угол, но она относилась к тем хищникам, которые уже перестали скалиться, а просто прикрывали глаза в ожидании заветной смерти. По прошествии длительного времени, она поняла, что к боли можно привыкнуть, и она могла проливать слезы, полные физического страдания, мучения, но внутренне понимала, что это не было самым страшным, что могло с ней произойти. Главное, чтобы кости сращивались правильно, а вот если ей будут заново ломать, от одной только мысли Карин невольно вздрогнула, и ее плечи заметно дернулись. - С какой стати я смогу научиться отражать твои удары за столь короткое время? Мужчина остановился, опасно сузил глаза, и опуская голову, тяжело вздохнул, словно беседа нескончаемо утомила его. - Твоя единственная проблема заключается в том, что ты не можешь проходить физическую подготовку со мной. Хочешь стать частью сообщества, даже если пройдет целая сотня лет, то ты вряд ли сможешь остановить хотя бы один из моих ударов, – произнес человек голосом, полным иронии и горькой насмешки, приподнимая аккуратные темные брови, что так отчетливо выделялись на его коричневато-золотистой коже. - Ты будешь верно блокировать каждый из моих наступательных ударов, делать выпады в нужном направлении, подставлять свой меч в необходимой траектории, однако сам удар остановить не сможешь никогда, потому что ты не умеешь пользоваться своей духовной силой, а клинок, что я каждый раз направляю в твою сторону кипит от моей внутренней силы. И ты ранишь себя, потому что блокируешь удар клинком, в котором нет и капли твоей духовной энергии. Ты пытаешься противопоставить простой деревянный меч моему, который способен раскалывать камни, и для меня это не составит особого труда. Здесь нет места одной физической подготовки. Итог всегда будет один и тот же. Я буду ранить тебя, даже если в глубине души не возжелаю этого. От этих слов Карин внутренне хотелось расхохотаться, и, если бы она не думала больше в данный момент о том, где найти достаточно целительной мази и крема, чтобы скрыть с лица уродливые шрамы, ее бы одолел истерический смех. Среди множества, этот человек должен быть одним из тех, кто искренне желал ей смерти. Это было одной из причин, почему она выбрала именно его в качестве своего наставника. - Ты раскидываешь духовную силу по своему телу, не зная, как правильно сконцентрировать ее источник, - продолжал говорить мужчина, его глубокий и уверенный голос заставлял ее внутренне съежится, и она почувствовала, как волнение накатывает в груди, как острая боль формируется где-то внизу живота – от чувства страха перед ним, от правоты, что сквозила в его голосе. - Я должен признаться, что ты могла бы стать через несколько десятилетий хорошим солдатом, потому что в тебе есть дух соперничества, противостояния и борьбы. И тебя нелегко сломить – редкое качество среди новобранцев, половина из которых возвращаются в свои родные места после первых месяцев тренировок. Но ты попросту никогда не сможешь вступить ни в один из легионов, - терпеливо разъяснил мужчина. Карин слушала его, не поднимая глаз, чувствуя горечь поражения вонзается заостренным клинком в плоть. И если поднимет взгляд, то окончательно сдастся, уступая своей слабости. Она могла бы уверить себя, что после того, что с ней случилось – она сильная. Она сильная, потому что больше никогда не сможет вернуться домой или увидеть близких. Она сильная, потому что смогла пережить ту ночь, когда тьма пыталась поглотить и пожрать ее. Она сильная, потому что не побоялась взгляда мужчины, которому она пообещала три из своих ночей, которые когда-нибудь он потребует в качестве платы за свое спасение. И она могла чувствовать, как чернильные кружевные вихри его отметин, невидимым клеймом обжигали чистую кожу. И после всего случившегося с нею – она не сдалась. Карин слегка затрясла головой, словно пытаясь сбросить с себя осадок его тяжелых и жестоких слов, заглушить нарастающее чувство досады, что после будет прожигать. Слова. Как же она ненавидела чужие слова. Даже после того, как он произнес те слова в ту ночь. Год. С тех пор прошел целый год, и сменились сезоны, а для нее все было словно вчера. Она даже могла ощутить в воздухе ночной сладкий запах деревьев сакуры, опадающие пестрые кровавые бутоны делоникса на темную и спокойную гладь озера. Могла возродить в воспоминаниях ощущение холода деревянных половиц, золото янтарной реки, исчезающей на слиянии туманно-нефритового небосвода, глубокий оттенок расцветшего аконита; она могла слышать треск огня в тяжелых жаровнях с углями; могла чувствовать будоражащее опьянение, что вонзалось когтями в сердце, когда она увидела его приближающуюся фигуру, выходящую на освещенный серебром свет полной луны. И как тени отступали, сходя с его широких сильных плеч, стекая чернильной волной с прекрасного белоснежного одеяния. Его запах. Его глаза. Когда она увидела его – ее забвение растворилось, словно он был той недостающей частицей, к которой она столько времени стремилась. Но она не думала, что слова, которые он произнесет после, могут ранить настолько, что ноги не смогут удерживать ее в стоячем положении; настолько, что ей чудилось, как налитые богатым винно-вишневым оттенком лепестки обращались в ее кровь, текущую между пальцами. Ее мир растворился вместе со словами, что растворялись в сладком ночном весеннем ветре, ее фигуру, облаченная в богатые одеяния, Она не думала, что все закончится между ними именно так, особенно после той ночи. Она не могла понять, потому что воспоминания той ночи до сих пор были свежи в ее памяти. Его горячие губы, его холодные, но сильные руки. Руки, что в другую ночь обнимали ее, сжимая в своих раскаленных объятиях. Она и сейчас могла ощутить тяжесть его тела, крепкие мускулы, что сжимали ее плечи, прижимая ближе к его трепещущему телу. И его слова. И она пыталась воплотить воспоминания в явь, когда в ночи, Карин обнимала себя за предплечья, прижимаясь спиной к холодной древесине старых бараков, представляя, что это его руки обнимают ее, что это его тело прижимается к ней, когда в глубокой ночи свирепствовали жестокие и лютые ветры, и когда укрывалась простынями, прижимая колени к груди, пытаясь согреться. И никто не слышал ее шепота, полного ужасов, привидевшихся ей в ночных кошмарах; и никто не видел ее одиноких слез, что она проливала в ночной пустоте. - Тебя не примут, - в простодушии говорил мужчина, пожимая плечами, и губы его накрыла тень улыбки, - разве что в качестве пушечного мяса, используя как сладкую мясную приманку для пустых чудовищ. И никто не станет спасать тебя, рискуя собственной жизнью, на поле битвы каждый стоит сам себя, но вместе с каждым из воинов духовные клинки, которые поддерживают воинов белого сообщества и заставляют двигаться вперед. Ты же совершенно одна. Карин невольно стиснула кулаки, сглатывая подступившую к горлу обиду. Он редко разговаривал с ней, и в этом человеке она никогда не видела своего соратника, скорее поставила его для себя в качестве примера, к которому необходимо было стремится. Но она просто не хотела признаваться себе в этом, однако различие между ними было настолько колоссальным, как между нависшей глыбой айсберга и дрейфующем в мятежных водах худым судном. Когда она поднялась на ноги, на гравий брызнула кровь, стекающаяся полными потоками с поврежденной руки, обливая пестрым и жгучим красным оттенком неподвижную и отяжелевшую конечность. Странно, но боль очень быстро рассеивалась, и она больше переживала за то, что ей придется провести достаточно времени, чтобы отстирать материю от кровяных разводов, нежели за поврежденную руку. Мужчина быстро обвел непоколебимым и суровым взглядом ее дрожащую фигуру, переступая с ноги на ногу, словно раздумывая. И голос его слегка смягчился, когда он продолжил: - Все было бы гораздо проще, если бы ты могла правильно использовать свой дар. Столь редкий и бесценный дар, что пропитывает каждую крупицу твоего естества. Он сделал несколько шагов – выпадов вперед, используя деревянный меч, и воздух заискрился, запестрел и затрепетал от вспыхивающих голубых молний. Волна жара окутала ее тело, и горячие гряды ветра обдували пламенными прикосновения ее лицо, когда она в изумлении распахнула глаза, заворожённо наблюдая за его движениями его сильного тела, что овевали голубые волны цикория. Он сделал глубокий вздох, медленно выдохнул и резко отбросил меч в сторону каменных стен, и в следующее мгновение, в воздухе загрохотала ударная волна взрыва. Тяжелые каменные осколки опадали, разрывая под своим массивом землю, и гряда песка, будто гейзер воды, вздымалась в высоту голубого неба. И Карин опала на землю, пытаясь удержаться на месте от разрывной ударной волны. Когда же пыль осела, и мелкие каменные осколки опадали с разорванных на части остатков древних стен, она несмело подняла голову, откашливаясь от нависающей в воздухе грязи. И когда она с усилием посмотрела на широкоплечего и высокого человека, что теперь стоял перед ней, он спокойно сказал: - Каждый из твоих промахов – только твоя вина. Не нужно сбрасывать на мои плечи ответственность за свой ничтожный вид, за свою слабость, которой ты не можешь противится, виня стечение обстоятельств. Вина – только твоя. И ты будешь падать и оступаться всегда, твои поражения не закончатся. Он снова умолк, когда второй стальной клинок, сокрытый за его спиной, оказался в его сильных руках и умелых пальцах, а острие меча стремительно поднялось от ее груди к горлу, распарывая на части ткань ее темного кимоно, которое носили все солдаты. Карин замерла, смотря в его глаза, ощущая на губах металлический и соленый привкус крови. - Одно движение, и ты умрешь, - шепотом закончил он, и после недолгого молчания, опустил клинок от ее горла. Карин слегка расслабилась и едва заметно выдохнула, словно опуская накопившееся в теле напряжение, но дрожь все еще сковывала тело. Ощущение острого клинка, что холодило кожу горло, страх, вонзившийся в мышцы. Она тяжело дышала, глубоко и громко втягивая в ноздри воздух, будто пытаясь успокоить участившийся сердечный ритм, но когда она опустила глаза, то замерла – ее пальцы охватила дрожь, и она с силой сжала пальцы в кулаки, внутренне проклиная свою слабость. - Скажи мне, почему ты покинула дворцы Десятого Отряда? – неожиданно спросил мужчина, помимо своей воли. Карин замерла, и некоторое время смотрела на разгоряченную землю под своими пальцами от еще витающих в воздухе духовных потоках, что в оранжево-аметистовом сиянии солнца походили на слабое угасание углей. Она сглотнула, опуская глаза и нервно пожимая плечами, пытаясь придать окоченевшему и напряженному телу наиболее расслабленный вид, но чувство горечи и обиды со всей силы ударило, словно она вновь проехалась по каменистой поверхности, и она знала, что этот человек следит за каждым ее вздохом и движением с пристальным вниманием хищника, приближающегося к заветной добыче. Или, скорее то было чувство задетой гордости. Она до скрежета стиснула зубы, оглядывая взглядом пылающий золотистой охрой и аметистом горизонт, темнеющие в черноте и нежно-сиреневых переливах пики горных вершин и вереницу темных мшистых лесов. Аромат леса и весенней свежести, влажной земли и мокрого камня, травы и солнца, что опьянял и будоражил. Если первые месяцы своего пребывания в белом сообществе она чувствовала себя запертой птицей, то теперь, проводя большую часть своего времени на воздухе и горячем солнце, аромат, наполняющий воздух пьянил ее не хуже холодного рябинового вина. Она встала, прихрамывая на одной ноге, кривясь от боли и отряхивая испачканные и разорванные хакама, чувствуя, как черты лица обращаются в камень, а темно-серые глаза приобретают оттенок глубокого черного агата. - Прошло достаточно времени. К чему спрашивать теперь? – спросила Карин, к своему внутреннему удовлетворению, ледяным тоном, всматриваясь за горизонт, за которым простирались равнины и аллея тисовых деревьев. Воздух трепетал от жара, и слабое дуновение ветра колыхало выбившиеся из тугой косы длинные смольные пряди волос. Единственное, что она не могла и не желала себе позволить, так это отрезать свои волосы. Даже после всего, что произошло. Ее волосы были ее сокровищем, и тем достоянием, которого она не могла себя лишить. Сухие и окровавленные губы сжались в тугую линию. Последующие месяцы будут наполнены терпким зноем, что беспощадно будет опалять горячностью камень и ветер, и как же ей будет не хватать ласкового холода дождя и полусонной неги среди хлопковых простыней в ранние часы рассвета, когда сверкающие хрустальные капли застывали на прозрачных стеклах окон, стекая изогнутыми линиями. Она невольно скривилась при этой мысли, впиваясь пальцами в разодранное предплечье, в надежде прийти в себя от острой и резкой боли, пронзившей конечность. Мужчина сложил мускулистые руки на груди, разглядывая ее оценивающим взглядом, и приподнимая одну из своих бровей, что рассекал белесый шрам, и в тонкой темной линии его бровей, оттенке глаз ощущалась бурная кровь, уму непостижимо, как он не терял рядом с ней своего самообладания. Она не раз видела его другим – жестким и непредсказуемым с взрослыми мужчинами, что прошли через не одно поле сражений, усеянное трупами и кровью павших солдат. Он тренировал не только новобранцев, что стали частью отряда, но и тех, кто уже многие сотни лет подчинялся приказам великого сообщества, а спросить о его настоящем возрасте Карин даже спустя столько времени, проведенного вместе, так и не решилась. - На турнире кандидатов, что отбирают для обучения присутствуют и лидеры отрядов. Это одна из причин, по которой ты столь стремишься в своем учении – ты хочешь попасть на отборочный турнир. Хочешь, чтобы Капитан Десятого Отряда увидел тебя? Карин молчала, не смея поднимать своего взгляда, она боялась, что он увидит нахлынувший на нее страх, тогда как он продолжил говорить, отводя от нее свой суровый и темный вороний взор, словно почувствовав ее неуверенность: - Не считай меня за дурака, каждый в сообществе знает о том, что произошло в тот день. Однако, я до сих пор не могу понять, что изменилось в ваших отношениях и с чего благородная отказалась от всех привилегий. Ты ведь сейчас можешь вернуться к той жизни, что вела в первое время своего пребывания здесь – настоящая одежда, сытная и горячая пища, ты могла бы купить себе дом со слугами и землями в любой части святого города или же за его пределами. По крови ты благородная. Карин нетерпеливо отвернулась от него, чувствуя, как теряет терпением, и как начинает пылать лицо от гнева. Она не хотела участвовать в этом разговоре, не желала ни с кем обсуждать то, что произошло. Никто из них не был свидетелем того, что она видела своими собственными глазами. И даже когда ее вызвали на допрос, закованную в цепях, перед великим Советом, она не смогла ничего рассказать. Она ничего не знала, и с трудом могла вспомнить свой позор, когда от ужаса и страха, которые она ощущала перед сотнями людей, выносящих вердикт касательно ее дальнейшей судьбы, ноги ее подкосились и ее стошнило прямо на черный богатый рубин каменных половиц на глазах у всех благородных и дворян, а между ног она ощущала горячую влагу. Отвратительно. Она поддалась такому омерзительному и мерзкому, невероятному чувству страха, пробравшего до самых костей, что просто не могла произнести ни одного слова. В памяти еще были так свежи крики той женщины, и она видела, как слезает с костей и мяса кожа, тая тонкой бумагой, как жарилась и обугливалась плоть. И ее крики, ни с чем несравнимый ужас. Она все еще медлила, когда поднимала глаза на золото солнечного диска, словно ожидала, что огненные ястребы взметнутся в воздух вновь, и на этот раз придут за ней. Карин ничего не знала о том, что сталось с Хинамори Момо. Для нее выстроили целое здание в отдаленной части Четвертого Отряда, и ее ежедневно навещала группа медиков. Однажды, она ненароком услышала из тихих перешептываний прислужниц, вместе с которыми работала, что были разговоры о том, как ее пытались убить. Из милосердия и сострадания к ее страшным и диким страданиям. Однако заклятие, что было наложено на ее тело, было настолько могущественным, что любые посторонние заклинания увядали в воздухе. Тело гнило, а женщина продолжала влачить свое жалкое существование, неспособная к передвижению, к чему-либо кроме криков и плача. Когда Карин замечали, разговоры мгновенно обрывались, а на нее бросали взгляды, полные ненависти и чего-то еще более глубокого, схожего с кровной враждебностью, словно ее не могли переносить, словно чумную. - Какое отношение мои решения и поступки имеют к тебе? – спросила Карин, не глядя на него, смачивая холодной водой из бамбуковой бутыли руку, пытаясь стереть потоки крови, пыли и остатков земли. Потом смочила кончики пальцев здоровой руки, промывая разбитые в кровь губы, слегка сморщившись при соприкосновении воды с ранами. Человек следил за ней, немигающим взглядом, когда ее пальцы тряслись от волнения. - Ты гордая, это хорошо, - он кивнул, поджав губы. - И это правда, - он посмотрел ей прямо в глаза, - я действительно восхищаюсь твоим упорством и силе воли. Возможно, что эти качества протекают во всех отпрысках твоей семьи, но порой меня удивляет, как после всех многочисленных падений и неудач, ты все еще продолжаешь бороться с очевидностью – ты никогда не сможешь стать частью этого мира. Ты не сможешь изменить себя. Ты просто человек, который с течением случайных обстоятельств попал в этот мир. - Случайности не случайны, - сказала она, поднимая кожаный мешок с чистыми полотенцами и бинтами, перекидывая широкий ремень через здоровое плечо, пытаясь вспомнить, осталось ли немного той живительной мази на дне небольшой фарфоровой баночки, что она постоянно носила с собой, как свое величайшее богатство. Карин переступила с ноги на ногу, оглядывая его. - Или ты тем самым хочешь сказать, что больше не желаешь меня тренировать, Акито-сан? Он смерил ее долгим взглядом, и некоторое время хранил молчание, после чего тяжело вздохнул и тихо произнес, будто слова были ему неприятны: - Я этого не говорил, но я раздумываю над этим. Пойми меня правильно, у меня свои причины быть здесь рядом с тобой, однако, я не вижу какой-либо надежды на то, чтобы ты стала лучше. После тренировок ты едва держишься на ногах, занятия откладываются, пока ты восстанавливаешься. И я скорее быстрее сведу тебя в могилу нашими общими занятиями, нежели научу тебя чему-либо действительно стоящему. Подумай, нужно ли тебе все это, а главное, для чего тебе это нужно. - Решение давно было принято, и, если ты сведешь меня в могилу, значит, так тому и быть. И если ты откажешься меня тренировать, - она помедлила, словно пытаясь смериться с этой мыслью, - что же, буду искать для себя нового наставника, который согласится меня обучать и не побоится убить или лишить конечностей. Она оглядела его с головы до ног, прежде чем сказать: - Я знаю, как проходят твои тренировки. Некоторые возвращаются в казармы отрядов и без конечностей. Грубая и жесткая сила, но каждый день твои солдаты по-настоящему сражаются за свою жизнь. Я тоже так хочу, и когда наступит время, я хочу защитить себя, не полагаясь ни на кого другого. - Тренировка на сегодня окончена, - холодно произнес он тоном, не терпящим возражений, так он разговаривал со своими подчиненными, и с этими словами, повисшими в воздухе, она ушла, не оглядываясь, но чувствуя на своей испещренной шрамами спине его пристальный и острый взгляд, пронзающий не хуже заостренных клинков. Она шла медленно, но уверенно и гордо, и когда группы солдат, что счастливо перекидывались словами, спускались по каменной старинной лестнице с витиеватыми трещинами и выбоинами, ведущей к гарнизону с бараками, то мгновенно прекратили разговор, обходя ее с телесным напряжением, отводя взгляды в сторону. Карин будто могла ощутить нависшее в воздухе молчание, которое могло бы обжечь не хуже голубых молний духовной силы, облегающих тело ее наставника защитным полотном. Странно, но она привыкла к такому расположению. Ей и раньше было не в первой избегать чужих взглядов и низких перешептываний за своей спиной. В своей прошлой жизни. Особенно неприятно было, когда она слышала о себе эти грязные разговоры, и как бы она ни старалась стереть из своей памяти чужие сплетни, слова все равно возвращались, всплывали в сознании – ночью, когда она немигающим взглядом всматривалась в деревянные потолки, пытаясь заснуть в кромешной тишине. Ее называли ведьмой и убийцей, но не могли изгнать за пределы сообщества, потому что в ее жилах протекала благородная кровь, потому что ее семья принесла жертву в войне, о которой она ничего не знала, потому что старший брат был прославленный воином. Настоящей легендой, о котором говорили с придыханием. И каждый из них винил ее в том, что случилось с Хинамори Момо. Кто-то даже проклинал, оставляя на ее футоне свитки с надписями о том, чтобы она убиралась из священного города и не оскверняла своим присутствием святые стены. Сначала она собирала такие послания, порой перечитывая и всматриваясь в чернильные иероглифы, что иногда выписывались кровью животных, а затем писем с угрозами стало настолько много, что она начала их сжигать, но уже не заботясь об их содержании. Наверное, это была одна из причин, почему она испытывала симпатию к своему наставнику. Он относился к ней холодно, никогда не скрывая своего отношения к ней, но он никогда не называл ее ведьмой за глаза, и когда лично был свидетелем слухом, то грубо прерывал каждого из своих солдат. За эту крупицу добра она была ему благодарна. Когда Карин зашла в просторную и светлую комнату, где оставалась ночевать вместе с другими солдатами, то была рада обнаружить, что зал был пустым, расслабленно выдыхая накопившуюся в теле усталость и разочарование. Многие еще не закончили свои занятия, и вернуться только в послеполуденное время. Она бросила кожаный мешок рядом с расстеленным футоном, и не заботясь о том, что на ней до сих пор была грязная одежде, перепачканная кровью и пылью, изнеможённо осела на пол, чувствуя за спиной крепкую массивную древесину и в усталости прикрыла глаза. Карин не думала, что сегодняшний разговор настолько выбьет ее из привычной колеи. Она тяжела вздохнула, кривясь от боли, чувствуя, как поднимается привычная температура. Ей хотелось есть, плакать, жаловаться и кричать и в кое-то веки отоспаться на мягкой и чистой постели. Она бы все отдала, если бы у нее появился свободный день, чтобы она могла спокойно отлежаться в тишине и покое. Но все это она держала внутри себя, не смея вырвать на свободу гнев и досаду, разочарование и жгучую обиду. Женщина вытрясла из небольшого кожаного мешочка, хранящегося под подушкой, на ладонь несколько медных монет, и их слабый звон не смог бы удовлетворить даже беднейшего из нищих. Сложно представить, что совсем недавно она писала картины чернильными кистями, увитыми ограненными алмазами и сапфирами. Когда она покинула свои прежние покои, она не желала отрекаться от собственной гордости, и ушла, не взяв с собой ничего. Не оставив после ничего. Раньше он говорил, что все это принадлежало ей, но она просто не решалась взять с собой даже чистой одежды на смену из богатого гардероба. Она помнила, что, когда выходила в простой темной униформе, даже не оглядела комнату, в которой видела самые пугающие из своих ночных кошмаров, и которую сделала своей спасительной обителью. Сколько раз она жалела, что не взяла с собой хотя бы пары драгоценных заколок. Продай она хотя бы одну из них, и могла обеспечить себе безбедное существование до конца своих дней. Она вряд ли купила бы себе дом со слугами, но могла бы быть уверенной в том, что на вечернюю трапезу ей не придется зарабатывать, а целебных растворов и мазей у нее было бы в достатке. Сегодня вечером ей придется думать о том, где достать чистой марли и бинтов, чтобы перевязать свою руку, и возможно, она все же отрежет свои волосы, чтобы купить за их продажу хорошее обезболивающее. Одно дело, если она не будет спать одну ночь, но совсем другое, если она будет проводить свои последующие дни в лихорадке и агонии, из-за которых не сможет сомкнуть глаз. Она со злобой ударила здоровой стопой о футон, и больно ударившись о стальной предмет, непристойно выругалась. Единственное, чему она хорошо научилась за то время, что провела в бараках гарнизона, так это ругаться. Словарный запас неприличных выражений возрос настолько, что у самого отвязного мерзавца завяли бы уши от ее произнесенных слов. И все же она потянулась к предмету, что прожег болью ее пятку, завёрнутому в темную шелковую материю, и крепко перевязанного аметистовой тесьмой. Теперь к полученным ранениям прибавиться еще один лилово-темный синяк, что растечется по коже рекою. Кажется, что совсем скоро на ее светлой коже, не останется ни одного свободного места. И все же когда она позволила пальцам раскрыть холодный шелк, ее сердце замерло, и она почувствовала, как дыхание замирает в груди. Карин с трудом могла отвести взгляд от небольшого острого кинжала, рукоять которого была украшена огромным изумрудным камнем, настолько глубоким и чистым, что солнечный свет не мог рассечь глубину оттенка темно-зеленого драгоценного камня. Подарок был дорогим, она знала об этом, и как бы Карин не относилась к произошедшему, она долгое время не позволяла себе притронуться к этому клинку. Он спас ей жизнь, он помог ей вернуться назад из объятий пламени и чудовищных скалистых пастей. И она оставила себе этот подарок, зная, что никогда не сможет с ним расстаться, но теперь она думала о другом. Ей нужны были деньги, и она не могла остановиться сейчас. Не могла сдаться, потому что если она сдастся, то окончательно себя возненавидит, окончательно проиграет. Она стиснула рукоять драгоценного клинка между пальцами, и неспешно поднялась на ноги. Завтра ее ждет новая тренировка, но перед этим ей следует себя подготовить, чтобы ее хрупкое тело не развалилось прежде, чем наставник вознесет над ее головой свой деревянный меч. От автора: Наверное, мне до сих пор сложно поверить, что я вернулась к этой истории. "Пурпурная обитель" занимает очень важное место в моем сердце. Это был настолько тяжелый и трудный для меня год, и я думаю, что не могла писать не только потому, что у меня не было свободного времени, но и потому что мне нужно было время для продолжения, прежде чем вернуться к этим персонажам и истории. Мне было так приятно, что даже спустя столько времени люди продолжали мне что-то писать, и просили о продолжении, поэтому, наверное, это и стало тем решающим фактором, почему я вообще до сих пор пишу. Я очень рада, что есть люди, которым нравится эта история. Для меня 20 глава стала важным отрезком в этой истории, которая теперь немного изменит свое направление, но я надеюсь, что и для читателей, и для меня исключительно в положительном направлении. Я лишь надеюсь, что продолжение не займет у меня целый год, как это было в последний раз.