Пурпурная обитель в сфере чистой пустоты

«Желания – это цветы любви, а наслаждения – ее плоды». К. Гельвеций

Карин наблюдала, как горячий медовый свет солнца вонзался в рукоять из ограненного изумрудного камня, отчего драгоценные грани пылающей бирюзы раскалывались в оттенках небесно-лазурного цикория и голубого циркония. И если изумруд опалял внутренним жаром, расходясь теплой волной по венам, будоража кровь, ускоряя биение сердца, то металл острия кинжала холодил пальцы, словно она держала в своих руках осколок льда, и ее пальцы коченели. Шепот ветра обнимал ее в раннее утро, когда пронзительный белоснежный свет опускался на полог темно-лилового неба, затопляя карминово-черные пики гор сиянием рассвета. Холодные ветры обдували ее обнаженные молочные плечи, скользя по полным губам красной дикой розы, и черным локонам ночного шлейфа. Она устало прислонилась к нежно-розоватой мраморной стене, усыпанной золотыми изразцами хризантем и роз, глубоко вдыхая пронзающую до костей свежесть ветра, чувствуя кончиками пальцев хрустальные капли дождя на белоснежной раме окна, оставшиеся после ночного ливня. И она помнила, какими белоснежными были шелковые простыни на постели, какими холодными казались покрывала, словно она лежала нагая на снегу, и крупицы льда облизывали ее тело, скрывая в льдинисто-голубой тюрьме, тогда как ночь была чернее смога и тумана, скользящего вдоль тихих прудов, отражающих заволакивающие небеса. Вода оставалась и на ее полуоткрытых губах, которую она с упоением смаковала, пробуя на вкус стылость ветра в вышине. Карин вглядывалась в растекающееся медное золото горизонта и раздвигающиеся темные тучи, словно рассвет поглощал мрак и холод, и бездну, от которой кожа покрывалась ледяной дрожью. Она чувствовала такую невыносимую усталость и изможденность, что могла ощутить тяжесть своих костей и крови, а сердце, бьющееся в груди, сдавливало плоть, и дыхание неприятно кололо горло. Тело обратилось камнем. И обнимая себя за плечи, пытаясь укрыться в тепле собственного тела, она смотрела вдаль раскрывающихся пористых облаков, наблюдая за игрой алмазных и стеклянных стен древнего дворца, возвышающегося над облаками. И на краткий миг девушка могла увидеть халцедоновые лестницы, прозрачные ступени с прожилками белоснежной морской пены и нежно-белыми лепестками яблони, чистые площади из светлого мрамора, теплого от жара солнечного света и ласкового от стелющихся лепестков жасмина. И в самой выси белоснежной обители, утопающей в свете и небесах, она смогла разглядеть престол. Широкий каменный трон, по спинке которого тянулся небесный золотой дракон, что чешуйчатым телом обвивал сферу солнца в своих смертельных когтях. Небесный трон, который будет принадлежать лишь одному правителю. И эти небесные дворцы, со стен которых стекались сверкающие водопады, в стеклянных садах которых обитали птицы, чьи перья начинали полыхать от невидимого жара солнечной зари, оставались пустующими и забытыми. И закат обливал белые восточные крыши, обращая камень в кармин и чистый темный пурпур; барельефы стен украшали лозы цветущий красной акации. Гулкий звук ударов в двери ее спальни заставил девушку неприятно вздрогнуть, отчего нервная дрожь скользнула вдоль позвоночника, и Карин боязливо и неспешно повернулась в сторону человека, нарушавшего ее покой, чувствуя внутреннюю неприязнь к входящему. Это были две прислужницы, которые заменили прежних после того, как месяц назад она вновь вернулась в свои покои, так и не приобретя спокойствия на благостный сон. Каждую ночь к ней приходили кровавые призраки, что разрывали ее на части, обнимали своими красивыми и окровавленными руками, что превращались в кованные золотые щупальца и когти, и в ноздри ударяло зловонное дыхание зверя, склонившегося в ту роковую ночь над ее телом, вбирая своими прогнившими внутренностями ее запах. И она знала, что в следующее мгновенье ее будет ожидать боль и темнота, которым не будет конца, и стоит лишь клыкам алчущего, жадного зверя пронзить плоть ее, как душа будет поглощена и канет в пустоту. И она могла расслышать в глубокой ночи, как огромные и искривленные рога упираются в промерзлую землю, и как с громадных костяных лопаток исполина и черного быка спускаются опаленные аспиды, все еще могла расслышать их струящиеся шипение, стоя под столпами чистого света, чувствуя аромат сакуры. Сладкий аромат цветов, запах жасминового чая и смолы исчезал в воспоминаниях горьких фимиамов пепла и паленой склизкой, мокрой шкуры черных змей. Карин просыпалась в глубокой ночи, удушливо и хрипло хватаясь мокрыми руками за горло, пытаясь заглотать в легкие, как можно больше кислорода. Тело покрывал неприятный горячий пот, отчего прозрачная тонкая ткань липла к коже, и дрожащими руками она пыталась убрать с лица, приставшие к скулам и щекам выбившиеся из тугой косы черные локоны. Но в своих ужасных видениях ей чудились острые щупальца, что обвивали лицо, вонзались в плоть. И хотя окна ее спален были широко распахнуты, впуская безмятежность и ласку серебристого лунного света, жар охватывал тело, сковывая, словно плоть стала песчаной каменной стеной. И ей чудилось, как кожа тлела, иссыхала под кипящим пламенем солнечной зари. Однажды она попробовала взять в руки стеклянный грифель, сверкающий от пронзающих драгоценное стекло лучей дневного света, что вобрало в себя всю синеву небес и морских волн. И тонкие рассветные ленты стекались по бриллиантовому острию, как жидкий мед золотою рекою растекается по тонким светлым пальцам рук. И пытаясь написать портрет сестры, Карин через краткое мгновение осознала, что не могла вспомнить ее черты, и оттенок ее глаз – темная карамель, охра и махагони, карминовый янтарь и темное золото, липовый мед – вот, что напоминало ее сущность. Нечто нежное и родное. При мыслях о ней наступало состояние удовлетворенности и покоя. И все же краски ее глаз стирались в сознании, как закат меркнет под мрачными пологами опадающих лиловых сумерек. Карин пыталась вспомнить очертания ее лица, но руки замирали, и грифель раскалывался от напряжения в ее пальцах, и пока она собирала на чистых плитах осколки стекла, она забывала, чей портрет хотела написать. В страхе она повторяла ее имя, словно пытаясь заставить губы запомнить произношение ее имени, а слух тот монотонный звук, что раздается эхом по комнатам. И лишь когда ее тревожили слуги, она сбивалась, и мысленно проклинала тех прекрасных женщин, что тише шепота ветра ступали по начищенным полам, и лишь золотые украшения в форме цветов азалии, вплетенные в их волосы на золоченых нитях, звенели в тиши. И когда ей укладывали волосы и нежно проводили тонкой кистью по губам нежно-алым оттенком помады, когда втирали крем алое в кожу рук и пальцев, она в ужасе смотрела на себя в зеркало, не отрывая взгляда от своего лица и движения рук женщин, что помогали ей в приготовлениях. Движения были легкие, быстрые, точные и искусные. И она задыхалась при виде этой картины и своего отражения, потому что не могла узнать саму себя. Губы ее дрожали, а глаза были переполнены ужаса, потому что ее пытались изменить. Она мысленно кричала про себя, но в действительности же не могла произнести ни единого звука, и дни ее проходили один за другим. Стены дворцов и белоснежных павильонов становились привычными, звуки и ароматы словно впитывались в саму ее сущность, и с каждым проведенном в новом мире днем, она чувствовала, как легкие наполняются силой, и как глаза начинаются четче и яснее видеть ауру, что окружала воинов белой цитадели, как сапфировые ленты ее собственной власти окутывали ветви сакуры, и кружевные вплетения темного кованого металла восточных фонарей с газовыми лампами, загорающимися в ночи, как гладкие агатовые стены павильонов отражаются в зеркале спокойных вод, и как проскальзывают ночные бабочки с черными, как вельветовая ночь крыльями вдоль сизо-голубых волн, что оставались невидимыми для других. Со временем воспоминания об образе жизни в своем родном мире меркли и блекли, как краски на полотне трескаются с исходом десятилетий, обращаясь в жемчужный песок, что расходится на горячем воздухе, слетая с раскрытых ладоней. Она забывала, как выглядит ее город, пересечения узких улиц и жар дуновения ветра, смешанного с морским бризом, очертания своей небольшой комнаты. Все воспоминания растворялись в белом снежном полотне, и она могла уловить в воздухе аромат снега и солнца. Карин научилась ходить так же тихо, как многие и здешних прислужниц, она научилась спокойствию и тишине, и, заглядывая в отражение чистых прудов, она думала о том, сколько времени пройдет, когда начнет замечать, как увядает оттенок ее алых губ, или седеют чернильные пряди волос в мире бессмертия и вечной красоты. И сможет ли этот мужчина, что обнимал ее в окружении темноты и раскатов грома, обнимать ее с той же нежностью и теплотой. Она и сейчас помнила его крепкие объятия, силу рук, тепло, кружащий голову запах жасмина и эбенового дерева. Его запах стал ее частью, и преследовал бессонными и одинокими ночами, когда она пыталась воплотить в своей памяти нежное ощущение его рук, ласку кожи, жар дыхания. Карин резко поднялась с каменного темного табурета с изогнутыми львиными ножками, покрытого шелковыми подушками и золотою краскою, попутно сбивая руками на зеркальном столе хрустальные склянки с рубиновыми и золотыми жидкостями. Она босиком ступала по холодному полу, поднимая тяжелые шелковистые юбки, опрокидывая тяжелые и высокие вазы с рельефными восточными орнаментами, и белоснежный дорогой фарфор с тяжелым грохотом раскалывался у ее ног, и мелкие осколки жалели стопы, Она проходила мимо взволнованной прислуги, что стояли вокруг нее с флаконами духов и драгоценными шкатулками нежного крема. Сверкающие на свету жидкости разливались по чистым плитам, и белоснежные покрывала слетали с серебряных подносов, окрашиваясь горячим красным потоком масла и благовоний. - Довольно, - резко сказала она, когда одна из женщин попыталась преградить ее путь, глубоко склоняясь и поднимая перед собой поднос с тяжелыми золотыми поясами, усыпанными алмазными камнями. В злобе и вспышке гнева Карин прокусила внутреннюю сторону губ до самой крови, чувствуя во рту горький металлический привкус, стекающийся по гортани, когда взмахом руки скинула поднос на каменные плиты и опрокидывая женщину в сторону. - С меня достаточно! Я устала! Верни меня назад! Верни меня домой или будь со мною! – кричала Карин, когда с резвого шага девушка в томлении перешла на бег, сдирая с ног тончайшую ткань, дыхание ее отяжелело, когда она перепрыгивала через узорчатые деревянные темные перегородки в садах, чтобы сократить путь до его комнат, Карин оцарапала себе руки об острые кустарники роз, когда споткнувшись, поднималась с земли, и уже в этой слабости ненавидела себя. Как хрупка и нежна была кожа, и шипы цветов рассекали ее, как старую и тонкую бумагу, какой беззащитной была она одна в этом мире, где правят боги, под чьей властью сходятся стихии; где обитаю звери во тьме, обещаясь поглотить и обгладывать кости, обливая клыки кровью. И она опять была одна, даже после той ночи, когда он обнимал ее, он вновь покидал ее, оставляя без объяснений, без обещаний, оставляя тосковать по нему в одиночестве в темноте и страхе, в мечтаниях оказаться вновь в его теплых объятиях, окруженной его дыханием и ароматом. Она сбивчиво и тяжело дышала, и грудь ее натужно поднималась и опадала под колким дыханием, когда девушка ступила в широкие светлые залы со статуями львом и небесных змеев с широкими черными крыльями, как облако тьмы и грозовой тучи, и агатовая каменная чешую сверкала в обелиске опаленного сияния света. В этих залах она оказалась в тот день, когда небеса разверзлись, и она увидела в пламени рассветного солнца раскрывающийся перед ее глазами небесный город. Белоснежный град с алмазными высокими башнями, далекими и чистыми улочками, усыпанными цветущими деревьями и цветами зачарованные сады. Она помнила стон сталкивающихся в вышине циклонов, шум и холодность сизо-белых ветров, жестокость и одержимость в глазах мужчин, чьей горячностью пропитались ее руки, когда они прикасались к ней, и во тьму их глаз она падала с той же скоростью, что и с окраин небес. Она теряла воспоминания о своем доме, о своих близких, и все мысли заполнялись им одним – его образом, его голубыми глазами и светлыми волосами цвета меха серебряного писца от прикосновения к которым ее пальцы начинала осыпать мелкая и болезненная дрожь. Ее разум слабел и был одурманен. Когда Карин дошла до самого конца длинного царственного зала, ее широкие юбки волоклись по горячим белым плитам, смешивая пепел и мрак ажурной ткани и свет дня, застывающего на белоснежном камне, и уже всхлипывая от усталости, изнеможенности и отчаяния, она с трудом могла дышать в невыносимом предчувствии скорого свидания. И пусть глаза его будут жестоки и полны холодности, она сможет увидеть его снова. Желание одолевало ее настолько, что грудь сдавливало резкой болью. Она прильнула разгоряченным лбом к ледяной белоснежной стене, чувствуя на своем влажном лице прикосновение солнечного света, и не отрывая чела от камня, направила взор в сторону ослепляющего света, чувствуя, как тончайшие лучи спускаются к трепещущим губам, открытой шее, по которой стекала крохотная капля пота. Она сделала глубокий вдох, огибая широкую стену, с трудом передвигая ногами, как если бы силы разом покинули тело. Прекрасные черные двери, с резными узорами нарцисса. В тот день она впервые встретилась с ним, в тот день впервые упала в его объятия и встретилась с глазами оттенка глубокой морской волны. Именно в этот день было украдено ее сердце, которое неустанно болело и трепетало в груди. И боли не прекращались, когда он был подле нее, дарую ласку своим нежным взглядом, когда прикасался длинными и мягкими пальцами к скулам и губам, оставляя невидимый след, что обжигал бесконечно долго после расставания. Она с силой отодвинула деревянные седзи, отчего створки тяжело ударились о стены, и звук эхом пронесся по пустым коридором, поглощающим звук в каменные стены, углубляясь в живые тени. Карин с облегчением вступала в его чистые и светлые комнаты, чувствуя, как растворяется на сердце страх и горечь, улетучивается боль. В колебании холодного северного ветра, она могла услышать его аромат. Все оставалось неизменным: и высокие шкафы с аккуратно расставленными книгами, и кожаные переплеты темного малахита сменялись золотом и алым багрянцем, и роскошный чайный сервиз из золота на низкой ониксовой столешнице, и раскрытые манускрипты на массивном каменном столе. Но самое главное было ощущение его присутствия. Карин на миг позволила овеять себя глубокой тишине, слыша лишь свое размеренное дыхание и шепот ветра, раскачивающего тонкие ветви деревьев, тепло солнечного света, опускающего на выбившиеся пряди из аккуратной прически. Карин ступала медленно, словно надеясь, что безмолвие поможет ей справиться с отягощающей действительностью, когда ладонями она проводила вдоль гладкой лаковой поверхности стола, чувствуя сильный запах красного дерева. Она больно сглотнула, оседая на корточки, но ноги с трудом удерживали ее, и она повались на плиты, как безвольная кукла, прижимаясь спиной к рельефной стенке стола с вырезанными мозаичными узорами. Она могла ощутить его слабый аромат в воздухе, но мужчины, которого она искала, здесь больше не было. Прошло слишком много времени. От мрачного осознания ее губы задрожали, а тело охватил лихорадочный приступ, отчего руки обхватили предплечья, и пальцы больно впились в кожу, чтобы она смогла ощутить боль. Солнце, что было в зените, совсем скоро опадет, открывая приход власти сумерек и тьмы, а вместе с ночной бездной на мир падут призраки, чей шепот будет заполнять ее разум, заставляя трепетать в ужасе и страхе. И каждый раз, когда она будет сжимать глаза, всего на мгновение, Карин начнет опускаться в горячую бездну, сотканную из огня и боли. И в окружающей ее мгле не будет человека, который успокоил бы ее своими руками, нежными губами, ласковыми словами. Он нужен был ей в этом мире, как воздух, как сама жизнь, как спасение. Но его не было здесь. - Сегодня он не вернется, - сказал тихий женский голос. Голос был нежен и сладок, почти терпок, как рябиновое холодное вино, густое, как мертвая черная кровь, и от звучания этого голоса в пустоте и холоде комнаты, залитого солнечным светом, ее горло начинало саднить, словно она проглотила горсть битого стекла, вонзающегося в гортань, и начинала давиться собственной кровью, не смея сделать глоток воздуха. Карин резко распахнула потрясенные глаза, что оттеняли серость полноводных быстрых рек, и в глубине своей были отражением чистого неба, в которых переливались воздушные бури и чистота речной глади. Девушка неспешно подняла голову, встречаясь с темным ореховым взглядом молодой женщины, стоявшей у самого порога, опираясь плечом о дверной косяк. Ее короткие иссиня-темные волосы тонкими лентами прядей обрамляли изысканные и прямые черты, подчеркивая красноту полных губ, чистоту светлой, как молоко кожи, были убраны в высокий аккуратный пучок, скрепленный тонкими золотыми палочками в форме цветов лотоса. Карин слышала биение своего сердца в ушах, как иссыхают губы, и как каждый глоток воздух становится все непереносимее, и все же голос ее звучал ровно, когда она смотрела в глаза женщины, чей стойкий и твердый взор сковывал и удерживал на расстоянии, пронзал до самых костей, проникая вглубь плоти. - Ты терпишь меня в этом месте, - сказала Карин, тяжело дыша, чувствуя, как воля оставляет ее слабеющее тело. Казалось, невидимые светло-сизые нити оплетают ее хрупкие и слабые плечи, отчего мышцы сковывало в тугие и широкие металлические прутья, сдавливая и пронзая кости. Когда тело успело стать настолько уязвимым? В какой-то момент она, должно быть, поняла, что так отвращало ее в своем отражении в зеркале – слабость и неуверенность. Слабый человек никогда не сможет самостоятельно принимать решения, извечно полагаясь на других; никогда не сможет превзойти волю другого человека, оставаясь под властью окружающих. То была причина, почему она чувствовала себя, словно запертой в клетке. Она не понимала и не знала законов этого мира. И один неверный шаг, одно действие, что противоречило бы законам этого мироздания, только ближе бы подвели ее к краю погибели. Когда-то она с легкостью могла одолеть любого, когда-то с легкостью могла пробегать не один километр, а царапины и ссадины, что извечно изукрашивали в темно-бардовые и иссиня-фиолетовые разводы колени; некоторые шрамы и сейчас украшали ее предплечья, но теперь она не могла вспомнить, откуда появились тонкие светлые линии на коже. Воспоминания стирались вместе с осознанием того, какому миру она принадлежала. И что-то внутри нее всегда клокотало, рвалось наружу, и Карин прикасалась к груди в страхе, что нечто вырвется на волю, если она позволит потерять себе бдительность. Нечто ужасное, что сотрет тех, кто ей близок и дорог в пепел. И черный песок, что станет останками тех, кто посмеет к ней притронуться и причинить боль развеяться в вихрях смертоносного ветра. И в своих снах она видела, как разверзается небо, и черные смерчи опускаются на землю, и как водяные драконы раскрывают свои ледяные пасти, покрывая землю в стылую мерзлоту. Внутри был вечный холод, но при прикосновении к себе ее одолевал жар. Если женщина и удивилась ее откровению, то уязвленная тень гордости скрылась в темноте ее глаз, так же скоро, как серебристая волна ряби реки под стекающимся золотом солнцем скрывается у цветущего камышом берега. Уголки ее губ приподнялись в саркастической улыбке, но в глазах ее не была добра или сестринского тепла, лишь отчужденность и недоверие. Нескрываемая вражда. Что темным волокном окутывало ее, отчего боль в горле усиливалась, словно стекло, что она представляла в своем помутненном воображении внутри себя, начинало расти и пронзать плоть, выступая из-под кожи тончайшими иглами, смоченными кровью и слезами. - У меня есть все основания не принимать тебя, - с особой твердостью в голосе произнесла женщина. То был голос одного из бессмертных богов, что властвуют над стихиями и жизнью, кому дано преодолевать пространство, пересекать небеса и оставаться призрачными тенями в другом мире, что находился за гранью. - Ты появилась здесь в тот день, когда погибли наши солдаты. И я хорошо помню, как воздух наполнился той огромной силой, мне чудилось и думалось, что пройдет несколько секунд, и мой мир развалиться на части. Все наши храмы, наши белые дворцы, наши святыни, где мы поклоняемся небесному Владыке, и само небо падет, обрушиться на наши головы. И мы перестанем мыслить, перестанем существовать, и даже воспоминания о нас превратиться в пустоту. От воинов белой цитадели не осталось ничего, лишь кровавый след на горячем от солнца камне, едва видимый кровавый след и слабое дуновение духовной силы, что не давала распознать себя, прикоснуться к себе. Женщина замолчала всего на краткий миг, оценивая Карин, наблюдая за ее рваным дыханием, за ее слабостью, за тем, как она упала перед ней на колени, и как ладонями она уперлась о мрамор, пытаясь не склонить головы. И все же женщина позволила себе продолжить. - Ты должна исчезнуть из этого мира, как можно скорее. Карин натужно кашляла, чувствуя, как пот стекает с подбородка. - Ты – причина его несчастий, - горьким и обвинительным шепотом говорила Хинамори, и ее темные ореховые глаза, в которых смешалась темная медь и стекающая смола, застывающая под малиновым солнцем, сияли гневом, злостью, и где-то в отголоске эха ее голоса, что вонзалось огненной болью в виски Карин, она могла расслышать обиду и зависть. Эмоции, что поглощали ее, в которых она захлебывалась. - Если бы тебя не было, если бы ты не появлялась в этом мире, он бы не страдал. Он бы заботился о других людях, он бы смог оставаться самим собой, но ты одним своим существованием лишаешь его здравомыслия и спокойствия. И он перестает быть собой подле тебя, превращаясь в другого человека, в другое существо. Подле тебя он превращается в призрака, чья душа полна ненависти к нашим ценностям и тому, что мы оберегаем на протяжении всего существования человеческого мира. И самый чистый из нас готов продать свою благородную душу тьме, погрязнуть в чужой крови ради тебя. Карин задыхалась под давлением ее силы, что обрушивалась на нее могущественным потоком, придавливая к самому полу, и губами она могла ощутить холодность и жесткость мраморного камня под собой. Ее пальцы кровоточили, и из-под ногтей стекали тонкие янтарно-красные полосы. - Но в тот день, когда ты появилась в нашем мире, я увидела тебя, я встретилась с тобой глазами, и я вкусила твою силу, и запомнила этот холодный и свободный бриз ветра, что овевал тебя, что будоражил и вскипал кровь в жилах, что заставлял меня дрожать. Меня, что своим пламенем сжигала тысячи темных созданий, что приходили в наш мир из пустоты. Ты страшила меня, чей клинок поглотил силу тысячи созвездий света и факелов огня, и чей металл окроплялся темной кровью падших. В какой-то момент Карин показалось, что ее сознание полностью перетекло в темноту, но сила, что склоняла ее, ослабла, позволяя дышать полной грудью, и она с усталостью и забвением в разуме перекатилась на спину, громко глотая кислород. Ее глаза покраснели от слез, но Карин практически не чувствовала влаги на щеках, прижимая окровавленные пальцы к груди. - И я хорошо знала, что за сила скрывается в твоей крови, когда послала золотых львов за чужаком, пришедшим в нашу святую обитель. Пурпурную обитель богов, что хранят покой смертных по другую грань мира. Мы столпы твоего мира, мы те, кто оберегаем небо смертных. И ты пришла сюда разрушить нас изнутри, погубить великое сообщество, что стояло еще до создания твоего мира. Хинамори Момо сделала шаг, затем еще и еще, вытаскивая из темной катаны, украшенной драгоценной позолотой, длинный и сверкающий клинок, и струи света обнимали острие из белой стали, лаская, словно питая святой меч силой звезд и жаром солнца. И меч дребезжал в руках хозяина, желая поразить врага. И Карин слышала зов, что овевал женскую фигуру в невидимых лентах темно-красного пламени, вздымающего свои языки за ее спиной. - В тот день, когда моя духовная власть была разбита, я почувствовала твою силу, что окутывала все пространство, каждую высотную башню, каждый шпиль дворцов, смогла ощутить, как острие ветряных клинков разбили мою духовную ауру пополам вместе с моими духовными защитниками, что гнались за добычей, потревожившей покой обители бессмертных. И мне показалось, что мое собственное тело расколото на две равные части, и я стояла, смотря в пространство, чувствуя, как по лбу стекает моя кровь, как пятнает мои губы, спадая крупными каплями на деревянные половицы, и вкус соли заполнял мой рот. То было обещание, подаренное твоей внутренней силой. Я стояла невредимая, но эти видения, что были посланы тобой, я помню их и сейчас, и как страшно мне было, когда на нашу землю обрушились ураганы и вечные морозы. И как солнце скрывается за часом затмения, обращая все в мир холода и темноты, где властвовала лишь дикость и жестокость ветра. И в тот же миг, я знала, что за сила пришла в наш мир, как и знала, во что превратила твоя сила стражей белого города. Карин судорожно опиралась скользкими от крови ладонями на плиты, пытаясь отползти, и хоть где-то укрыться, когда женщина все продолжала наступать, приближаться, и жар ее клинка она могла почувствовать на кончике своего языка. Скрываться было бесполезно, ее пламя найдет, не оставив от нее и следа, и даже кровь расплавится. - Никто не узнает о том, что произошло с тобой. О тебе забудут. Волнения прекратятся, и…, - она не спешила с ответом, опустив голову, скрывая за темными прядями волос свои глаза, что горели искренностью, справедливостью и торжеством. Она понимала, что идет на убийство ради благой цели, совершает преступление ради тех, кого любит, и не боится покрыть свои руки чужой кровью. Карин подняла на нее свои глаза, наблюдая, как с темных длинных ресниц опадает слеза, скатываясь по фарфоровой коже, что на ощупь была нежнее плода персикового дерева. Слезы показывают истинную сущность человека, его искренность. - И Тоусиро.… С ним тоже будет все в порядке. Безумие покинет его, как только ты исчезнешь. Хинамори Момо подошла к ней вплотную, возвышаясь над ней, смотря Карин прямо в глаза. Карин молчала, стараясь расправить затекшие от напряжения плечи, но не сводила глаз со своего будущего палача, следила с любопытством за тем, как стальная уверенность в ее глазах, обращается в отчаяние и страх, сомнение и отвращение. Женщина подняла над ее головой клинок, и Карин смогла увидеть в ее темно-карих глазах свое отражение, и как в ее глазах сверкает возвышающийся клинок. - Ты хочешь убить меня? – спокойно спросила Карин. И в ее голосе не было страха. Карин улыбнулась. - Это хорошо, - тихо промолвила девушка, переводя свой взгляд на острие клинка, и в серебристом омуте металла играл и отражался свет. И на долю секунды, Хинамори замешкалась и отступила, рука ее задрожала, и комнату наполнил звук грохочущей гарды в рукояти. - Мне больше не будут сниться кошмары, - продолжила Карин, опуская свои глаза. - Этой ночью я боялась в своем одиночестве вернуться в опочивальни, где мне вновь бы пришлось столкнуться с темнотой, с призраками, что посещают меня каждый раз, лишь только солнце скрывается за горизонтом. Они преследует меня и сейчас, прячась в тенях и в темных уголках комнат и залах, в пустынных и безлюдных коридорах, где сам звук растворяется в пустоте. Ты сможешь освободить меня от этой участи. Карин вздохнула, вновь обращая свой чистый взор на свою убийцу. - Хорошо, что ты будешь той, кто оборвет мой кошмар в этом мире, потому что здесь я ничего не понимаю, и никто не желает мне ничего объяснять, никто не дает мне знаний, что есть правильно, а что есть ложно. Передо мной склоняются, но никто из поклоняющихся не является мне близким человеком, никто из них не пытается понять меня. Никто не пытался помочь мне. В этот момент она вспомнила, как он обнимал ее в ту ночь, и как его губы накрыли ее. И она прикрыла в удовольствие глаза, погружаясь в драгоценное воспоминание. В прежнее время она никогда не смогла бы проникнуться этим чувством. Небывалым чувством, когда любимый мужчина обнимает, когда его дыхание ласкает кожу, когда он испивает тебя и поглощает в поцелуе, когда его ладони прикасаются к щекам, и когда кончики пальцев дотрагиваются до кромки ресниц. - За все то время, что я была здесь, только он подарил мне крупицу нежности, и я не знаю, сколько было правды в той ласке и доброте, которыми он одаривал меня. Но в своих снах я храню это воспоминание, и не тебе осуждать меня за то, что я питаю чувства к мужчине, которого даже не знаю. Но когда я рядом с ним, мне кажется, что я знала его еще до того, как были созданы наши миры, до того, как они были разбиты на части между собой. И я испытывала такое невообразимое счастье, находясь в его объятиях. И даже сейчас, стремясь увидеть его, я бы все отдала, чтобы вновь ощутить на себе тяжесть и теплоту его рук. Именно поэтому я греховна в своих поступках и потому ты лишаешь меня жизни? - Ты виновна в смерти стражей, что защищали белую цитадель. Это твоя духовная сила витала в воздухе в тот день. И за все это время ты не призналась в их смерти, не произнесла ни единого слова. Ты хранила внутри себя знание об их погибели, но никому не сказала об этом. В твоем сердце таится ложь и мрак, и своей темнотой ты накрываешь чистые души, обитающие в нашем мире. Мой долг остановить тебя. Ты принесешь лишь новые смерти, новые сожаления. Я видела, как семьи погибших оплакивали павших, которых мы не могли даже придать огню по традиции и проводить в последний путь. Видела, как сыновья и дочери разрывали в кровь руки, сдирая кожу от охватившего их отчаяния, и крик жен, когда посыльные приносили в их дом горькую весть. Ее ресницы затрепетали, когда Карин подняла руку, опираясь о край стола, силясь подняться. Ее колени болели, словно кости пронзали резцы аспидов. Те змеи, что спускались по агатовым темным рогам зверя, склоняющегося над ней в ее кошмарных сновидениях, посещавших ее по ночам, взывающим к ее духу. - Значит ли это что бессмертные смертны? – вопросила Карин, прямо вставая перед своим врагом, встречаясь с ней открытым и чистым взглядом. - Дрянь, - вскричала Хинамори, и клинок рассек воздух, остановившись в нескольких миллиметрах от плеча Карин, но острота клинка смогла рассечь ткань ее дорогого кимоно, оголяя кожу. Карин не вздрогнула от горячности металла, жалящего кожу невидимым пламенем, ее словно опалял жар огня. - Стоя передо мной сейчас, человек, признайся. Признайся передо мной, что ты виновна в смерти этих людей! Признай, что твои руки смочены их кровью! Ты не испытывала угрызений совести, испивая наше вино, пробуя нашу пищу, сидя за столом возле божественных сановников и продолжала молчать, храня свою страшную тайну. - Те невинные, о которых ты говоришь, и в смерти которых обвиняешь, в мой первый день, что я появилась в этом мире, срывали с меня одежду, лишь только увидели. Они не придали меня смерти, скорее волновались, чью жажду я смогу утолить в первую очередь. И я чувствовала, как их накрывает похоть, как глаза их загорелись одержимым и злым огнем, помню, как жар их тел проникал через мою плоть, как твой клинок сейчас обжигает меня. - Лжешь! - Я не пыталась сопротивляться, - продолжила Карин, не отрывая ни на секунду от нее своих глаз. - В сравнении с силой их рук, мои сопротивления больше походили на колыхания воздуха, создаваемое крыльями бабочки, и мой крик не услышали бы и за тысячу миль. Оставили ли бы они от меня хоть что-нибудь, когда разделили бы мое тело между собой, как стая оголодавших волков? Женщина встрепенулась, глубоко вздыхая в себя кислород, что горел между их телами. Ее черты были растерянными, напряженными, и ее нижняя губа дрожала от нетерпения, от рвущегося желания убийства, от жажды мщения. И усилия оставаться трезвой рассудком отражались на каждой черте ее красивого лица, и полыхающая ненависть только придавала ее совершенству большей изысканности. Казалось, что ее ладони кровоточили от внутреннего противостояния между гневом и спокойствием, когда пальцы сильнее стиснули карминовый эфес меча. - Мои слова не пропитаны ложью. Для меня это было воплощение кошмара, в который я попала против своей воли. И даже сейчас я думаю, что сплю, что пройдет всего мгновение, и я вновь окажусь в своем мире, и в своем доме, потому что каждая секунда, проведенная здесь, отдаляет меня все больше от места, в котором я родилась, от места, которое я знаю. И с самого первого дня своего появления я не жажду ничего так же сильно, как своего возвращения домой. - Ты признаешь, что виновна в их смерти? Карин не могла дышать, когда ее губы раскрылись. - На них обрушился ветер, исполосовывая их тела, не оставляя в воздухе даже крови, но то было не в моей власти, - тихо вымолвила она. - Я не могла осознавать, что творится вокруг меня. Для меня все было сном, что не прекращался и не останавливался, хотя я могла чувствовать боль, и ветер был пронзительно свеж, и я могла ощутить вкус рассветного солнца на своих губах, тепло горячего камня под своими ногами и развевающийся запах крови. Я думала, что все было сном. Их тела рассыпались передо мной в алом смоге, но на меня не пало ни одной капли, словно невидимый щит защищал меня от грязи их существа. И я не помню, кричала ли, когда мужчины, что стояли вокруг меня, исчезли, растворившись, словно пыль. Не помню, думала ли я о собственном спасении в тот момент, или думала о том, чтобы скорее проснуться. Карин молчала некоторое время, все еще чувствуя полыхание клинку возле своего горла. Женщине ничего не стоило порубить ее на части. Горло болело, и тогда она поняла, что это пламя сжигает кислород и обжигает ее дыхание, что пронзает легкие. И, несмотря на боль, она говорила: - А потом я встретила его, и мой мир застыл. Мой настоящий мир перестал иметь для меня значения, и мои воспоминания о прежнем доме исчезают вместе с мыслями о нем. Его образ перекрывает мысли о доме, о желание, что горит внутри меня. О желание вернуться обратно в свой мир. Хинамори смотрела в ее глаза, пытаясь прочитать в темно-серой глубине истину, и после недолгого колебания отвела клинок в сторону. Карин перевела взор на острие, что теперь было обращено к каменным плитам, и в неуверенности подняла руку, прикасаясь к оголенному плечу и шее, осторожно разминая пальцами кожу, словно воздух все еще горел вокруг нее. - Если я скажу тебе, что могу помочь тебе вернуться обратно в свой мир, что ты сделаешь? – спросила женщина, и Карин вздрогнула. Мысль о возвращении столь давно покинула ее, и восторг окутал, словно туманом. - Вернуться? – дрожащим и нерешительным голосом переспросила она. – Я могу вернуться домой? - Я приведу тебя к вратам, что являются входом в твой мир. Нужно спешить, если ты действительно хочешь вернуться. Совсем скоро они закроются, но за каменными вратами тебе предстоит пройти через дорогу тьмы, в одиночестве, если ты желаешь покинуть нашу землю без постороннего внимания. После некоторого замешательства. Карин спросила: - Почему? - Я не знаю, как ты оказалась здесь, и тебе я не верю. Но мне будет спокойнее на сердце, если ты исчезнешь, и я готова взять перед Советом на себя ответственность, если о твоем исчезновении станет кому-нибудь известно. Хинамори стиснула в руках клинок, тяжело вздыхая, словно отпуская власть над стихией, что подчинялась ее воле, расслабляясь и позволяя ровному и спокойному дыханию вернуться в плоть. - Я больше не хочу смертей по твоей вине, - прошипела она, и ладони дрожали, потому что она хотела испепелить лицо девушки. - Ты привнесла достаточно горя в наш мир. Пусть ты и не осознаешь, что творишь, но одно твое незнание, обращает все в прах. Смертным не место в обители богов. Уже по этой причине тебе необходимо вернуться и все забыть. Забыть. Карин пронзила болезненная и страшная мысль, что походила на смерть, на исчезновение. - Забыть? – непонимающе прошептала девушка. - То плата за твое нахождение в одном из миров. Ты говорила, что забываешь свой прежний дом и близких людей, не так ли? То равноценный обмен. Ты жертвуешь своей прежней жизнью, выбирая новую. И если вернуться в мир смертных, то позабудешь то, что произошло с тобой в пурпурной обители. Мы не можем позволить, чтобы люди знали о существовании нашей обители. Если она пересечет границу двух миров, то позабудет его. Ее глаза в волнении и потрясении уставились на кровоточащие пальцы. Кожу жгло и кололо, она могла чувствовать боль каждой клеточкой своего тела, но глубоко внутри себя она смогла ощутить нечто, что было гораздо хуже физической боли – пустоту. Зияющая черная и всепоглощающая бездна раскрывалась внутри нее. И в мыслях она вновь представила себе его великолепную фигуру, блуждающую в темноте, освещаемой лишь слабым сиянием адамантового свечения полнолуния, возвышающегося над кобальтовыми лилово-синими облаками. Лепестки сакуры будут опадать на белоснежные павильоны, вдоль пустынных коридоров которых, он будет в одиночестве блуждать в ночном мраке. И она могла представить себе, как ветер развевает его короткие светлые пряди волос, как вздымаются полы черного кимоно с золотой вышивкой небесного дракона, спускающего по широкой и сильной спине, и как его образ овеян глубоким одиночеством. И она знала, что одиночество будет царствовать в его душе до тех пор, пока само небо не прекратит свой бесконечный ход. Она забудет оттенок его глаз, что напоминали о летнем ветре и ощущение падения с неба, окаймленного лучами восходящей зари, что укрывает теплом всю цветущую землю; о морском бризе и холодности морской волны, ласкающей кожу; о застывшей реке, отражающей прозрачно-голубое небо с проседью воздушно-кремовых облаков. - Ты вернешься к своим родным, в свой мир. Взамен ты покинешь обитель богов добровольно. Карин молчала, чувствуя, как ветер, проникший через распахнутые ставни окон, колышет темные пряди волос. Ее губы были сухими, словно во рту она не ощущала ни единой капли в течение недели, и задыхалась от невыносимой и раздирающей жажды. - Почему меня не могли отпустить раньше? – монотонным голосом спросила Карин. Глаза ее опасно сузились, а лицо погрязло в грусти. - Прошло уже довольно много времени. Почему меня не отпустили в мой самый первый день? Почему заставляли проходить через всю эту боль и отчаяние? - Мне неизвестны истинные причины Совета. И как я сказала прежде, если ты исчезнешь, то многим моим опасениям наступит конец, и я смогу спать спокойно, позабыв о тебе, как о волнении. Всю ответственность я беру на себя. Взгляд ее ореховых глаз был стойким, уверенным. И Карин тяжело сглотнула, все еще томимая своими мыслями. Она прикрыла на краткое мгновение глаза, вздыхая свежий аромат жасмина и нарцисса, блуждающий в воздухе, чуть приподнимая голову, и позволяя аромату проникнуть глубоко в легкие. Внутри себя она желала сохранить воспоминание об этом ощущении: тепле солнечного света, слабости, сковывающей тело, и окружающего всю ее аромата. - Что ты решишь? – вновь спросила Хинамори. Карин распахнула глаза оттенка чистейшей воды и серебристо-голубого неба, и горько улыбнувшись, тихо произнесла: - Верни меня домой. *** Сумерки еще не пали на белую обитель, и она ступала равномерным шагом за своим проводником вдоль бесконечно длинных улиц, вслушиваясь в абсолютную тишину. Она не слышала звука крыльев птиц, что стаями пересекали чистое и открытое сапфировое небо, лишь завывания ветра сопутствовали на ее пути, провожая, и словно пытаясь удержать, обнимая ее за плечи, умоляя остаться. И перед ее глазами вставал его образ, его молящие глаза, звук его голоса вонзался в разум острыми когтями, когда болезненным шепотом в ту ночь он шептал, что оставила его. И она вновь уходила прочь, но на этот раз по собственной воле. Так будет правильнее, именно так твердила она себе, поднимаясь все выше. И хотя тело продолжало движение, разум находился где-то за пределами самого неба. Закат опадал медленно на горизонте, и раскаленное солнце приобрело янтарно-медные и багровые оттенки, раскрашивая белый камень высоких стен в богатый красный цвет, словно обливая горячие возвышения в кровь. Они поднимались по высоким открытым лестницам, что открывали вид на белоснежный святой град, и Карин приходилось опираться рукой о скалистые гряды гор, чтобы удержать равновесие от бушующего в вышине ветра. Внутри нее волновались чувства, словно каждый шаг был ошибкой, который пронзал стопы тысячами игл. И поднимаясь, она позволяла себе думать о нем, вспоминать прикосновения его рук к своей коже. Они пересекали огромные белые площади, сияющие внутренним светом, словно внутри горячего камня скрывался бриллиант и жемчуг. Ее длинные и широкие юбки развивались под стонами дикого ветра, и она слышала, как позвякивали драгоценные золотые амулеты, свисающие с тугих красных нитей с ее расшитого пояса. Она увидела высокие белоснежные рельефные врата с изображениями цветущих лилий, и мифических зверей, что сходились у самого центра мира. Каменные ворота были частью огромной белесой стены, тянущейся далеко, настолько далеко, что она не могла увидеть ее конец. И возможно, у этой поднебесной стены не было конца, как и не было одинаковых комнат во дворцах белого города, и не было дна в глубоких темных озерах и прудах, на гладь которых опускались лепестки цветов сакуры. Карин смотрела на украшавшие стены золотой краскою изящные пейзажи, пытаясь запомнить каждый мелкий рисунок, в надежде отразить картины в своих альбомах. Если она проснется в своем мире, сможет ли она измениться, и поменяется ли хоть что-нибудь в ее размеренном образе жизни? Будет ли тосковать ее сердце по существу, которое она позабудет, лица которого не сможет увидеть в своих тайных и далеких грезах? - Это врата, ведущие в твой мир. До захода солнца ты должна успеть пройти через них, - ровным голосом произнесла Ханимори, оборачиваясь к девушке. – Если, конечно, все же желаешь вернуться, - и при этих словах ее рука легла на эфес клинка. Карин посмотрела на громадные каменные ворота, и ее темные брови сошлись в непонимании на переносице. - Они заперты, - тихо прошептала девушка. - Они откроются, как только ты ступишь на лестничный проход, - произнесла Хинамори, указывая на небольшой ступенчатый полог перед самыми вратами. – Следует поспешить, пока темнота не пала на город. Карин раскрыла во вздохе губы, в нерешительности делая шаг вперед. Такое уже было с ней прежде, когда Макико омывала ее тело маслами и покрывала кожу хной, выписывая узоры и орнаменты по всей коже. И когда вплетала в волосы крохотные золотые украшения в форме звезд и полумесяцев, поддерживающие косы, когда сопровождала к вратам из черного камня, где полымя охватило ее душу, где голодный зверь ожидал у самого входа. Карин остановилось первой белоснежной ступенькой, поворачиваясь в сторону женщины. - Позволь совсем немного еще остаться, - выговорила неожиданно саднящим голосом девушка, и, прижимая ладонь к расписной стене, чувствуя холод сияющих золотых арабесков и горячность белого камня, отливающего розоватым и красным оттенками, она брела вдоль высоко возвышающихся стен, чувствуя, как горячий воздух обтекает лицо и оголенные плечи, и как солнце больно слепит глаза. - Позволь полюбоваться вашим закатом, которого я больше не увижу, - шепотом вымолвила Карин. Хинамори наблюдала за ней некоторое время, после чего склонила голову, и ничего не сказав, отступила достаточно далеко, чтобы позволить Карин на недолгое время остаться наедине со своими мыслями. Но Карин чувствовала на себе ее осторожный и бдительный взгляд. Небо окрасилось в рдяно-красный отлив. Когда она прибыла сюда, ее встречал рассвет, теперь же, когда она покинет это место, ее сопровождающим будет закат, опускающийся на самое острие горизонта. Когда ветры опустили ее на улицы белоснежного города, небеса над ее головой были иссиня-лазурными, теперь карминовый багрянец наполнял высь. Карин прислонилась спиной к раскаленной дотла стене, словно могла ощутить, как прожигается ткань, и как сгорает золотая цветочная вышивка на ее спине, как тает драгоценный металл браслетов на запястьях, стекаясь по ладоням, и как разгоряченный поток оплетает фаланги пальцев с застывшими каплями крови на ногтях. Она смотрела на закат, как темное золото растекается вдоль далеких садов и улиц, как окрашивает горы на горизонте в черноту. Ее глаза болели, но она хотела запомнить умирающее солнце, которое поглощают сумерки вместе с ее воспоминаниями о нем. Глаза слезились, но она все равно не могла позволить себе отвернуться, окутанная ароматом свежего ветра и рябины, и полыхающего огня. Вдалеке, на самом краю горизонта с небес опускались янтарные ястребы, чьи перья были алым пожаром. Карин прищурила глаза, отходя от стены, что теперь показалась ей преградой к отступлению. Они летели быстро, становясь в полете ветром и светом, и дневным теплом, пикируя с небесной винной рубиновой высоты по опускающимся лучам солнца. Три ястреба обратились в пронзительный золотой поток света, молнией пронесшейся по воздуху и вонзившейся с невероятной скоростью в белоснежные врата, отчего земля под ногами задребезжала, и раздался страшный подземный гвалт. Карин не удержалась на ногах, обрушившись на трепещущую под руками землю. Задыхаясь от поднявшейся в воздухе пыли, она попыталась встать, когда неожиданно услышала страшный женский крик, отчего сама кровь застыла в ее жилах. Девушка посмотрела на Хинамори, что вытащила из катаны свой небесный опаленный жаром клинок, и в то же мгновение ее фигуру окружил столп огромного пламени, и в красной вспышке огня Карин видела стоящую девушку, противившуюся смерти в объятьях раскаленного круга, и огненные искры, поднимающиеся от пожарища превращались в раскаленных огненных птиц, устремляющихся в белоснежные врата. - Хинамори, - вскричала Карин, пытаясь достичь женщины, что в жалкой надежде на спасение, старалась освободиться из огненного плена и протягивала в безмолвной мольбе руку. Кожа Карин пылала, отчего на руках образовывались огненные царапины, рассекающие ладони и запястья, и кровь вскипала в ее венах, когда она тянулась к женщине, чье тело укрывали ожоги и пелена пламени, и языки жестокого и смертельного огня опаляли ее глаза, воспламеняли рот и гортань, до тех пор, пока она не перестала кричать, дышать и не рухнула замертво на землю. И тело ее продолжало гореть, даже когда она перестала двигаться. Земля вокруг ее тала была испепелена, и зола, и смог, и запах паленой плоти, и сожженной крови поднимались высоко в воздух. Карин пыталась разглядеть женщину, но из-за кипящего давления и поднимающегося дыма видела лишь обгорелый комок плоти, бездыханно возлежащий на черных камнях, что все еще пылали искрами огня. Карин с трудом могла дышать и на трясущихся ногах, прихрамывая, поднималась по обугленной лестнице, ведущей к вратам, но даже когда она билась кулаками о ворота, кричала и умоляла о спасении, вокруг нее стояла оглушительная тишина, сводящая с ума. Она не слышала птиц, не слышала даже ветра, лишь собственное сердце стучало в ее ушах, лишь боль отзывала в горле, когда она кричала. Ее лицо замарали слезы и копоть, и кровь, когда ало-кровавые небеса прорезал ее оглушительный и истерзанный крик. *** Огненные соколы опустились на его раскрытые ладони, исчезнувшие в искрах золотого солнца, что меркло на горизонте, приглашая сумерки в свои законные владения. Мужчина поднес ладони к лицу, словно мог ощутить аромат женщины, которую жаждал достичь, как звезд на черных небесах, которые совсем скоро усыпят ночной полог неба. - Все прошло удачно, мой Господин? – произнес старец, закрывая книгу заклятий на хрустальной столешнице, и снимая очки в золоченой оправе. Длинные темные волосы мужчины колыхал ветер, что наполнялся ароматом цитрусов и яблони, когда он смотрел вдаль горизонта, словно желая увидеть лицо своей женщины на расстоянии, что разделяло их. Он сжал ладони в кулаки, неторопливо опуская руки, пытаясь успокоить несущиеся сердечное биение, утихомирить власть огня, что пела в его жилах. - Да, - наконец-то произнес человек. – Бестия поплатилась за то, что пыталась украсть у моего рода будущее. Я не позволю какой-то рабыне отнимать то, что принадлежат мне по праву небесной воли. Старец ничего не ответил, безмолвно наблюдая, как его молодой господин накидывает на оголенные плечи, загорелые на полуденном солнце, шелковый хаори. - Что Вы планируете делать теперь, Йоширо-сама? – через непродолжительно время спросил старец, вытирая от чернил и крови стеклянные грифели, когда его господин в усталости откинулся на резную софу, тяжело вздыхая ветры наступающего мрака, и его золотые глаза сияли в темноте, как морской янтарь. Его губы исказила торжествующая и обольстительная улыбка, и смог от горящих благовоний поднимался над темными потолками его дворцов. - Настало время возвратиться в Сейрейтей, - задумчиво говорил мужчина, растягивая слова, и обводя указательным пальцем вдоль полных губ, вглядываясь в опадающее во мглу солнце. - Настал час стать частью двора благородных душ, - шептал он, поднимая золотой бокал с карминовым вином. - Я вернусь в обитель пурпурных богов, чтобы забрать ту, что дарована мне судьбой и благими небесами. И совсем скоро я вернусь во дворцы западных земель вместе с новой госпожой. Мужчина обернулся в сторону старца, поднимая в его честь бокал, и промолвил: - Пришло время забрать свою невесту из пурпурной обители и подарить ей вечное блаженство, ибо ее стопы не будут ступать по грязным улицам этих варваров, что именуют себя богами. От автора: я знаю, что это было очень-очень долго с тех пор, когда я последний раз опубликовывала новую главу. Но я никогда не забывала об этой истории, и меня постоянно терзало что-то внутри от осознания того, что я не могу найти времени, чтобы вернуться к продолжению. Увы, начало года было очень тяжелым, и в силу того, что я работаю сразу в двух местах (надо же на что-то кушать), да еще и стараюсь не забывать про учебу, все меньше времени оставалось на написание работы. А тут наступили майские праздники, и я просто не желала вылезать из дома, позволила себе погрузиться в атмосферу, чтобы закончить эту главу. Я слушала музыку великолепного композитора, написавшего треки для "Игры престолов". Ramin Djawadi - Love in The Eyes прекрасно подходит к заключительной сцене.