Пурпурная обитель в сфере чистой пустоты

«Нет ничего невозможного для жажды – владычицы бесчестия. И мудрецов толкает она в объятия наслаждений». Древнеиндийский афоризм Испытываемая им боль походила на мучения нечистой грешной души, сгорающей в адском пламени. Ему казалось, что его кости плавятся вживую, а кожа тлела, отсыхала и медленно рассыпалась в смрадном воздухе его апартаментов, оставляя кровавые борозды. Холодный пот покрывал трепещущее тело, и кровь лилась багряным одеялом из ушей и носа. В комнате стоял влажный и спертый воздух, непривычно неприятный запах гнилой плоти. Первое время он ничего не понимал, а когда почувствовал раскалывающую на части боль в затылке и в висках, пытался сдерживать крики, чтобы не разбудить прислугу в казармах, да и всех остальных солдат. Он слышал свист и удушливую гравитацию своей силы, сизо-лазурными столпами с прозрачными гранями, поднимающимися вверх. А тело его все горячело, температура пространства понижалась с каждой минутой на несколько десятков градусов. Сильно ударившись лбом по циновкам, отчего на переносицу стекла тонкая алая струя, он надеялся остановить самого себя, сила хлестала из него, как никогда прежде, разрывая его. А внутри словно сидело полчище кровожадных существ, врезающихся в него металлическими кольями. Он полагал, что этот день когда-нибудь наступит, даже надеялся на эти изменения, но не думал, что процесс физического деформирования костной структуры будет настолько болезненным. Ученые из исследовательского института предсказывали, что боль может продолжаться до нескольких суток, но такую боль вытерпеть просто невозможно. И когда сил совсем не осталось, он заорал, тяжелое и хриплое дыхание проскальзывало сквозь стиснутые зубы, но казалось, только безудержный крик сможет хоть на миг ослабить боль. Его кости удлинялись и становились крепче, мышцы разрывались и уплотнялись, но ему казалось, что у него оторвало и руки, и ноги, он, то впадал в лихорадку, то терял сознание, дрейфуя где-то посередине реальности и метящегося сна. Краем глаз он видел присутствие потусторонней энергии своих приближенных, что в безуспешных попытках пытались взломать заледеневшую дверь. Его покрывало заледенело, покрывшись толстым слоем снега и льда, а одежду усыпали крупицы инея, мгновенно таявшие, отчего все тело пропиталось неприятной чуть теплой влагой. Он слышал истерзанные вопли своего лейтенанта, что пыталась отдавать соответствующие указания, но то были бессмысленные приказы, которые не смогут ему помочь. Даже целители, увидев его состояние, лишь беспокойно покачают головой, прикрыв глаза, сказав, что через это испытание он должен пройти своими собственными силами, в расплату за полученное могущество. Его тело всегда медленно развивалось, порой он спрашивал себя, почему, тогда как другие меняются, его лицо, и внешность на протяжении долгих десятилетий оставались неизменными. Он был невысоким мальчиком возраста двенадцати лет, словно стрелки часов замерли для него на вечность. Почему же теперь в столь внезапный час, он чувствует каждую свою клеточку, обжигаемую языками пламени. Он помнил темное и холодное помещение лаборатории, где безликие ученые в черных масках, скрывающих половину лица, блуждали по агатовым мраморным половицам в чистых белоснежных одеждах, приковали его к жестяному столу, вкалывая странные субстанции жидкости всевозможных оттенков и запахов, измеряли уровень его духовной силы, задавали бесчисленное количество вопросов. И в конечном итоге вынесли вердикт, что из-за быстро развивающихся способностей, что взрастает с каждым годом все больше, его внутренней силе понадобится крепкий и сильный сосуд, а потому изменения будут скоротечны, но мучительны. Он был готов к боли, как физической, так и душевной, понимая, что вместе с тем потеряет и управление над своей стихией. Концентрацию над его клинком придется восстанавливать, и даже пропустить пару рабочих дней, не задумываясь о скопившихся материалах из архивов и отчетов его дивизии, но такая боль, схожая с тем, как если бы его медленно опускали в кипящее масло, была несравнима ни с чем. - Капитан, прошу Вас, умерьте свою силу, - кричала Матсумото, пытаясь пробиться сквозь стеклянную преграду алмазного льда, что заостренными кольями захватывал все новые помещения и комнаты, замерз ручей, стекающий по бетонному желобу возле гарнизона Десятого Отряда, а крупные капли превратились в заледеневшие шарики, скатившиеся на твердую гладь пруда жемчужными бусинами. А потом лед стал забирать с собой и солдат, безуспешно пытающихся спрятаться от безжалостного демона, притаившегося в пляшущих от факелов огня тенях, сковывая их в объятиях вечной смерти. Это была самая длинная ночь в его жизни. С рассветом боль ушла, и он смог отдышаться, и выспаться, изнуренный усталостью и криками, вырывающимися из пересохшей глотки. Его тело безвольно откинулось на футон, пропитавшейся его кровью и потом. И протягивая дрожащую руку к затвердевшему толстой коркой льда двери, он пошевелил указательным и средним пальцами, треская льдину на крупные осколки, и выдохнув, позволил всему зданию медленно оттаять и шумящий сизо-серый пар туманом накрыл пустые и безлюдные коридоры. Было трудно дышать, даже закрывать глаза, из которых до сих пор сочились горячие слезы, и когда он попытался перевернуться на спину, чтобы отдышаться, то с сомнением посмотрел на собственную ладонь. Она была широкой и большой, ночное белое хаори разорвалось на груди и теснилось в бедрах, а волосы стекали по плечам серебряной пеленою. Он чувствовал, как окрепли мышцы, как деформировались кости, и отступала боль, как вместе с изумрудным палантином луны и приходом златой пагоды рассвета приходила его новая жизнь. Но он еще не знал, что вместе с новым обликом грядут иные перемены. Сначала он заново учился ходить и держать палочки для еды, больше месяца он провел в реабилитационном центре Четвертого отряда под бдительным присмотром исследовательского института. Слишком боялись перепадов его духовного давления, которое, то возрастало до такой степени, что люди бездыханными падали ниц на ближайшие километры, то снижалось до того минимума, отчего головные боли усиливались, и он терял сознание. Удивительным стал не его облик, а его невозможность прикоснуться к ножнам своего меча, провести пальцами по гладкому лезвию до самого острия, очертить рукоять из черного серебра и сапфировыми глазницами дракона, чей шиповидный загривок когда-то оставлял синяки на его затылке. Теперь же он мог опоясывать его, в бою подобное может обернуться неудачей, если рука рефлекторно поднимется вверх, но вместо холодного заостренного эфеса будет пустота, исход может стоить ему жизни, встреться он с достойным и сильным противником. С годами уверенность в своей силе приходит после долгой практики, и только тогда можно с легкостью орудовать мечом. Лазурно-небесные вихри, окружающие его клинок, отталкивали своего хозяина, словно не признавая. Тоусиро не раз по ночам взывал к силе своего дзанпакто, но меч оставался глух к его мольбам. А потому до поры до времени, он скрепил ножны алой тесьмой, скрывая шелковой черной тканью меч, и сам отнес свое сокровище в хранилище Сейрейтея. Кремовые колонны просторного холла и всепоглощающая тишина могли напугать впервые вступившего в эти тайные апартаменты. Каждый шаг отдавался резонансным эхом в ушах, звеня таинственной и пугающей трелью. Некоторые даже поговаривали, что нечистые помыслами могли задохнуться и умереть в окружении бесчисленных клинков великих синигами. Они будто продолжали жизнь, покоившихся в земле мастеров, лучших из лучших. Орихалковые каменные стелы с златыми заклинаниями словно пели под лучами охристо-багряных отблесков рассветного солнца, и оставив свое оружие в одном из малахитовых ларцов с зачарованным замком, чьи чудотворные механизмы и шестерни из белого золота в одно мгновение запечатали сундук, расписанный нежно-белыми, как пахта, лепестками нарциссов, окрашенных розовато-алыми алмазами в центре полных разветвленных бутонов. И покидая дворец сияющих клинков, он плакал, позволяя кристальным слезам спокойно стекать по впалым щекам от нескольких недель бессонницы и томлений. К чему скрывать свою грусть, даже если ее увидят другие, если она искренняя. Он будто оставлял невидимую часть себя в святилище света, страшась, что более ему будет не дозволено коснуться ножен, и льдинистые глаза его яхонтового дракона не придут на его безутешный и горький зов. Когда он окреп, то смог вернуться к бумажной капитанской волоките. Не самое лестное занятие для его статуса, но запах чернил и кисть из натуральной древесины успокаивали. Аромат зеленого чая приводил в восторг, и он чувствовал долгожданную расслабленность во всем теле, коей не было много недель после перевоплощения. Какое-то время он завязывал волосы в небрежный хвост, переплетая их кожаным черным лоскутом, теперь спускающиеся до самой поясницы серебряной пеленой, пока не понял, как сильно они мешали, но еще потому, что он не привык к такому излишнему вниманию со стороны окружающих. Если раньше его старались обходить стороной, то теперь каждый мог безропотно смотреть на него сколь угодно долго, пока у него самого не кончалось терпения от испытываемого смущения и неудобства. Девушки застывали в нерешительности и лишались дара речи, мужчины же старались обходить стороной, но внутренняя выдержка раскалывалась на части, и краем глаза все следили за его плавной и грациозной как течение реки поступью. Его глаза отливали стеклянным изумрудом морских волн, сквозь которые прорезаются лучи восходящего солнца, а волосы словно пух чистейших лебединых перьев, волнующихся по воздуху, овевал его статный образ. Он и раньше не походил на простого человека, пугая внутренней отстраненностью, и у каждого, с кем бы он не повстречался, словно вставал темный призрак за спиной, готовый сковать ледяными и смертельными цепями. Теперь же он напоминал божество, снизошедшее в порочную обитель. А потому он не справился, и попросил Матсумото подстричь его волосы. Она умоляла его сохранить эту красоту, считая богохульством отсекать столь совершенные пряди, но он оставался жестко на своей позиции. И его лейтенанту пришлось сдаться и больше не пытаться вывести своего господина на уступки, отчего он только пуще прежнего злился. Его характер так же подвергся существенным изменениям, порой он был столь буйственным и непредсказуемым, что мало, кому удавалось совладать с его внезапным гневом или неестественной молчаливостью, угрюмостью, коей были подвержены его сердце и мысли. Он часами мог наблюдать за передвижениями пористых облаков в небесной вышине, будто пытался отыскать ответы на свои бесчисленные вопросы. Он был высок и широк в плечах, отчего пришлось сменить всю одежду в гардеробе. Благодаря стараниям семейства Кучики, его облагородили сотнями метрами шелка и батиста, бахромы и сатина, и бархата, даже заказали у личного портного достойного рода несколько видов кимоно с золотой вышивкой. Когда его лейтенант неохотно потянулась к ножницам, она произнесла своим певучим и глубоким голосом, растягивая каждое слово, будто карамель: - Хинамори желала встретиться, Капитан. Почему Вы до сих пор не позволяете девочке увидеть себя? Вас что-то гложет? - и с произнесенными вслух вопросами, она отрезала первые ленты шелковистых волос у самого низа, что жемчужным покровом расстилались на деревянном полу их додзе, и каждый раз пропуская через пальцы отстриженные локоны, ей казалось, что она отпускает паучьи пряди, плетущиеся в золотистых полях. Его лицо осунулось, и Хитсугая чуть склонил голову вниз, а в глазах мелькнула тень сомнения и неуверенности. Действительно, почему он не мог увидеть Хинамори? Девушку, что поклялся защищать и беречь от всех невзгод сущего мироздания, потому как только одна ее улыбка придавала смелости и отваги, привносила душевное успокоение и тепло, разносящееся по всему телу. В тайне он надеялся, что если сможет стать другим, она наконец-то посмотрит на него иными глазами, но вместе со скоротечным взрослением пришло и понимание, что подобного не случится никогда, ведь ее любовь и преданность отданы уже другому человеку. Человеку, которым она восхищалась, и память которого берегла, как величайшую драгоценность. Тот, чьи слова, оставленные на шелковом лоскуте, она шептала перед наступлением сумеречной ночи, засыпая сладчайшим из снов. И чувства ее были столь велики и недосягаемы, что она смогла простить и его предательство, и его ложь, и его фальшивую улыбку. Она сберегла в своем сердце образ, созданный из игры, возможно, надеясь, что обман хоть отчасти был правдой. И это причиняло ему боль, что в стократ сильнее боли физической. Есть воспоминания, от которых не убежать и не скрыться, так и он более не мог врать самому себе, и надеяться на что-то большее. Он видел, какими глазами она смотрела на него. Какое мягкое выражение приобретают черты ее красивого лица, когда она думает или вспоминает о нем. Разве можно противостоять чувствам, что уже пустили ядовитые корни и накрепко завладели сердцем? Горькая и язвительная усмешка коснулась его губ. - Я боюсь показать перед ней свою слабость, - наконец-то произнес он. – Сейчас я лишь формально занимаю пост Капитана. До тех пор, пока мой меч вновь не примет меня, как законного владельца, я не могу сравняться по силе ни с одним из членов совета. Пальцы Матсумото задрожали, а он чувствовал, исходящий от нее пугающий трепет и страх. - Возможно, меня отстранят от должности и звания до поры, до времени. Случаев, подобных моему прежде не было в Сообществе Душ, и неизвестно, что станется с моей духовной стабильностью дальше. Поэтому, постарайся себя подготовить к этому Рангику. Ее губы побледнели, а глаза на мгновение затуманились от подступающих слез: - Капитан, Вы же не думаете, что… Откровенно говоря, он не знал, что думать, но когда легкий звук от ножниц прекратился, столь напоминающий барабанящие капли дождя о холодные стекла окон, и он посмотрел на себя в зеркало, коснувшись кончиками пальцев своих обстриженных волос, Хитсугая произнес мягким и уверенным голосом, успокаивающим с ноткой пытливости: - Хорошая работа, Матсумото. Его голос напоминал ей терпкий мед, и обжигающие специи. И от этих слов щеки его подчиненной зарделись алым румянцем. Теперь он не походил на ребенка, и если раньше она могла относиться к нему, как к младшему брату, то теперь, он стал мужчиной, на которого равнялись многие. Теперь его глаза в коих доныне скрывался его истинный возраст, соответствовали его внешнему виду, и он не походил на чудовище, которого боялись и избегали дети, бросая в него отчужденные или скорбные взоры. Она сжала свои губы и глубоко вздохнув, улыбнулась, положив руки на плечи в поддерживающем жесте: - Вы справитесь, Капитан. Никто не может сравниться с Вами ни по силе, ни по стратегии, - и в ее сизо-небесных глазах заиграли искры солнечных лучей. – Возможно, в будущем Вы займете место Главнокомандующего. Я верю, что эти перемены не случайны, поэтому Вы тоже не отчаивайтесь. Со временем Ваш меч проснется, чтобы Вы могли защищать тех, кто дорог сердцу. Ведь именно для этого и создаются дзанпакто. Он посмотрел на нее через высокое напольное зеркало в мраморной оправе, с которого алмазной лозою спускались расцветшие кремовые цветки ириса. И улыбнувшись кончиками губ в ответ, мужчина произнес: - Ты права. Мне действительно стоит встретиться с Хинамори. И его голос подхватил ветер, проскользнувший сквозь распахнутые настежь ставни, унося с собой ее имя в вышину. Он думал о ней с той самой ночи, и только ее образ помогал ему оставаться в сознании и не поддастся слабости забвения. Теперь все иначе, теперь он мог испытать свой последний шанс. Он вспоминал ее розовеющие как лепестки розы губы, теплые глаза, приобретающие кораллово-коричневой оттенок с отблесками багрянца, когда в них прокладывались солнечные блики. Одна мысль о ней заставляет волноваться и трепетать, а потом он собрался с силами, чтобы наконец-то все ей рассказать. Он успел подготовить для нее книги, о которых она столь много раз упоминала, но их невозможно было найти. Ему пришлось скупать их у ценителей и за баснословные суммы они соглашались на продажу. Это были исторические летописи, сказания и мемуары известных синигами, рассказывающие об их жизни, их подвигах и опаснейших сражениях, о запретной любви и страшном предательстве. Кожаные переплеты с янтарным окаймление, покрашенные в черные и красные тона страницы с лентой из золотых нитей. У одного искусного мебельщика он заказал черный сундук, специально под книги с филигранными золотистыми изображениями мифических существ и вставками крупных драгоценных камней. Он стоял на небольшом столе возле светлых кушеток и мгновенно приковывал к себе взгляд, любому сразу же хотелось прикоснуться к прекрасным птицам, готовым вспорхнуть с иллюзорных картин, они словно были живыми. А какими удивительными красками был расписан ларец, перламутр и рубин, черный аметист. Она пришла неожиданно после полудня, когда солнце возносилось над горизонтом, и его кабинет купался в золотисто-охристом дневном свете. Было три окна от пола до самого потолка, открывающих вид на расстилающийся внизу белый град, он не любил занавесы и шторы, поэтому в его комнате всегда был чистый и яркий свет, приятный для глаз. Она отодвинула деревянные двери и подошла к нему почти вплотную, и лишь тогда он заметил ее присутствие. Она позвала его по имени, и он моргнул пару раз, слыша дрожь в ее голосе, как если бы ее тело охватил внезапный озноб. Тоусиро несмело поднял голову, одаривая девушку самой теплой и нежной улыбкой, на которую только был способен и тихо прошептал: - Ты пришла.… И шепот его напоминал шелест морской волны и листопад пожухлых злато-карих листьев поздней осенью. Ее удивленные глаза расширились, когда она попыталась произнести хоть слово, но она замерла, не в силах сдвинуться с места. Когда же оцепенение прошло, она попыталась изобразить подобие улыбки, а потом тихо произнесла, а он вслушивался в каждый звук, слетающий с ее манящих губ: - Ты повзрослел, Сиро-тян. Хинамори придвинулась ближе, упершись ладонями о деревянную поверхность его письменного стола, чтобы лучше разглядеть его изменившиеся черты лица: идеально очерченные скулы, волевой подбородок, прямые линии бровей, сильные ключицы и хорошо развитую грудь. Она подавила в себе вздох восхищения и мимолетно улыбнулась, словно окунаясь в воспоминания прошедших дней. - Совсем недавно мы смотрели вместе на закат, когда были еще совсем детьми. Сколько времени утекло с тех дней, а я помню их так четко и ясно, словно это происходило вчера. Девушка расправила плечи, сбрасывая с себя неловкость и охватившие ее чувства скованности и странного неудобства. - Хинамори, - сказал он, откладывая кисть и бумаги в сторону, вглядываясь в ее завораживающие глаза и мягкие, любимые черты, о которых он столько раз мечтал. Она обернулась, пораженная тембром его голоса, что заставлял трепетать ее от кончиков носков до самой макушки. – Я приготовил для тебя подарок. - Подарок? – взволнованно повторила она, чуть слышно шепча и всматриваясь в его лазурно-голубые глаза, отливающие серостью бури и изумрудом океанской пушистой волны. Она проследила за его взглядом и увидела черный расписной сундук с золочеными ручками, и несмело продвигаясь вперед к чудотворной вещице, Хинамори вытянула руку, чтобы осторожно провести по лакированной поверхности пальцами, страшась, что одним прикосновением разрушит великолепный образец искусства. - Какая невероятная красота, - лепетала она и щеки ее раскраснелись, когда она повернулась к нему со счастливым лицом. – Можно открыть? Он утвердительно кивнул, и она в нетерпении отомкнула цветочные замки, отодвигая крышку, от которой веял аромат сандалового дерева и жасмина. Когда же она увидела, что лежит на дне коробки, ее глаза заискрились, словно звезды в ночном небе, ему казалось, что она готова была подпрыгнуть от счастья и закружиться в зазорном вихре окрыленной радости. - Поверить не могу, - восхищенно бормотала девушка, доставая книги с руническими изразцами, - но как ты их отыскал? Я даже представить себе не могу их цену. - Пришлось постараться ради тебя, - произнес он, вставая рядом с ней, и чувствуя на щеке его теплое дыхание, Хинамори отступила на шаг назад, словно ей было неуютно рядом с ним. Они продолжали вести обыденную беседу, не затрагивая тем и вопросов, которые витали в воздухе между ними еще задолго до этого, которые всегда вставали между ними. И теперь, когда он смотрел на нее сверху вниз, ей казалось, что вместе с его внешностью, разрушилась и граница меж их отношениями. Если бы он оставался маленьким мальчиком, с несносным и жестоким характером, чересчур серьезным видом, она бы выстояла и приняла эти чувства, зная, как они терзают его, и она могла бы отвергать их, не замечать. Но в глубине души она знала, что тот взгляд, которым он провожал ее каждый раз, отличался от того, как если бы на нее смотрел младший брат или близкий друг. Как вести себя с ним сейчас, когда то, что сдерживало, растворилось за несколько часов, а страсть в его глазах все возрастала. Он не говорил ни слова, ни притрагивался к ней, зато ее касался его пламенеющий взор, она словно чувствовала, как невидимые объятия сжимают ее, притягивая к себе, словно пойманную бабочку в густой кружевной паучьей паутине. Ей хотелось убежать и скрыться от блуждающего по ее лицу взора, останавливающегося на ее обсохших от страха губах, на трепещущих мокрых ресницах. Она увидела свое отражение в его изумительных глазах, в которых плескалось солнце и изумруд, гложущая его сердце печаль, и страх одолел ее. Он придвинулся ближе, и ее лицо было в опасной близости с его лицом. Она слышала его частое дыхание, как поднималась и опускалась мощная грудь, как повисало его дыхание в воздухе. И наконец, он медленно произнес, смакуя слова, словно горячий жидкий мед, а на вкус его речи походили на парное молоко: - Я думаю, будет лучше, если ты оставишь их себе. - Что? – неслышно отвечала она, не сразу осознав, что именно он имеет в виду. Он соблазнительно улыбнулся лишь уголками губ, и Хинамори подумала, что прежде никогда не видела такого выражения на его лице, холодного и бесстрастного, как вечный лед, оно притягивало и отталкивало одновременно. - Книги, - объяснил он, чуть сузив глаза, и в них она увидела затаившегося опасного зверя, облизывающегося в предвкушении на съестную дичь, - я хочу, чтобы ты сохранила их. Береги их, они единственные в своем роде, копий больше нет. И эти слова он шептал ей прямо в губы, и она слышала его свежее мягкое дыхание. И на краткий миг, она действительно хотела, чтобы они перешли запретную черту. Но единственное, что она сказала, была пустая благодарность. Он лишь одарил ее мягкой улыбкой, рассеяв мгновение жара и истины. Тоусиро раскрыл свои чувства, и она смогла разглядеть каждую из его темных эмоций, которые он мгновенно в себе подавил, словно их не было. Он равнодушно пожал плечами, возвращаясь к работе, бесстрастно вчитываясь в документарные записи, и оставляя его наедине, она ушла, а он отпустил ее, ни сказав ничего на прощание. Какое-то время он пытался сосредоточиться на протоколах, но у него началось жжение в висках, голова гудела, а боль сковывала каждую конечность. Он устало откинулся на стул, глядя в белоснежный потолок, и пытаясь не закричать от ломящей муки, он потер себе переносицу, как делал всегда, стараясь сфокусироваться на чем-то конкретном. Но что-то мешало, мысли путались как в густом сумеречном тумане. А потом его глаза распахнулись, когда он ощутил поблизости разрушительную духовную силу, она заволакивала его, затягивая, будто в черную дыру. От этого он задыхался. Когда же он испытывал такую давящую со всех сторон слабость от потусторонней энергии в последний раз? Он часто слышал подобное от других, что синигами с неразвитым мировосприятием духовных частиц могли умереть от присутствия одного из капитанов, но сталкиваться с этим самому приходилось впервые. Воздух, ему нужно было больше воздуха, жар окутывал его, и ему представлялось, что сама кровь его кипящим багряным потоком проливается по венам. Он распахнул дверь, но не смог сделать и шагу, и накатывающая с каждой секундой боль, прошла, увяла, как увядает цветок в морозную стужу, иссохла, как иссыхают реки в сезоны засухи и земля прорисовывается глубокими трещинами, словно морщины на старческом лице. Он вновь задыхался, но теперь воздух свободно проникал в его легкие, он не мог дышать и говорить от красоты девушки, стоящей перед ним. Она была почти обнаженной в облегающей ее ладное и стройное тело шелковой черной сорочке. Ее губы, что багряней самой крови, ее выразительные и пронзительные серые глаза, так напоминающие сходящиеся тучи перед бурей и пронзающей насмерть грозой; ее черные как полог тьмы волосы, и если он протянет руку, то на ощупь они будут как текучая между пальцев вода, а кожа будет слаще всех сладостей востока и цветочного букета. Он смотрел на нее, и ему хотелось кричать, спрашивать бесчисленное множество раз, где же она так долго была. Он никогда прежде не видел ничего столь же прекрасного, а все, что было раньше, стало ложным. Она плакала, и он хотел протянуть руку, чтобы поймать каждую крупицу ее слез, заморозить их, а по ночам рассматривать, как лунный свет отражается в зеркальных гранях. - Помогите мне… Прошу… Ее хриплая мольба заставила его в ужасе содрогнуться, словно ему в спину только что воткнули зазубренный меч, пропитанный ядом. Ее глаза стекленели, когда она падала вниз, но он поймал ее, прижав к своей груди, боясь, что она вот-вот исчезнет, растворится, словно предрассветная дымка. А потом он встал, легко подняв ее на руки, крича и созывая всех, кто находился в его корпусе в надежде, что неглубокие порезы на плечах и лице были единственным источником ее боли, а иному он не позволит причинить ей вред. От автора: где-то неделю назад я свалилась под давлением неуправляемой ангины, но смогла ее подавить на корню, а вторая зараза, приставшая ко мне вирусом на этой, одолела меня. И я пропустила свои занятия в университете, и так тут не ходила из-за дополнительной секции. В общем, нужно бы мне вернуться к юриспруденции. Из хорошего, я читаю книгу Патриции Маккилипп "Зимняя роза", хоть на это есть время. На русском языке есть официальный перевод ее трилогии, поэтому будет желание ознакомьтесь с ее произведениями - очень яркий представитель фэнтези. А я лишь надеюсь, что не начудила и не написала лишнего. Но пока все идет так, как я себе представляю. А название главы я бы трактовала так: "медь и олово образуют неразрывное единство в своем сплаве – бронзе".