Пурпурная обитель в сфере чистой пустоты

«Любовь – это то, что запрещает слова и речи».

Ас-Самарканди

Сумерки расходились на рассвете, когда жемчужные блики окаймили вереницу хвойных рощ вдали, и серебристый туман сгущался над колышущейся темно-зеленой травой. Этой ночью он смог немного отдохнуть, но сон так и не пришел в его покои, поэтому до самого раннего утра он просматривал отчеты офицеров, назначенных старшими в трех его дивизиях, помечая и дополняя неточности в докладах. Но мысли его блуждали в ином направлении, и Тоусиро не мог до конца сосредоточиться. Буквы перед глазами блекли, словно стекая с атласно-белых страниц книг и архивных записей в свитках. В кабинете отплясывали тени, расплываясь причудливыми виражами на высоких книжных полках, чернильные призраки огибали очертания низкого и длинного стола из красного дерева, отбрасывали темные виражи на бело-лунных софах с пестрыми подушками, и мягкий сизо-серый пар поднимался от бирюзовой курильницы, расходясь игристыми туманными волнами по комнате. Головные боли продолжались и были внезапны, и резки, и проникновенный, острый жар охватывал виски тягучей и звенящей болью, словно ему в голову втыкали горящие шпицы. Он устало вздохнул, откидываясь на резную спинку высокого кресла, и листы бумаги веером выпали из его слабеющих пальцев, рассыпаясь на холодных вересковых половицах. Дребезжащий золотисто-изумрудный свет в газовых лампах играл в полумраке чернильными фигурами на белоснежных стенах, скрывая его горящее лицо. Он не ожидал, что будет настолько тяжело. Девушка ничего не знала о его мире, о своей связи с богами смерти, как и не понимала собственного всемогущества, крушащего все на своем пути, нещадно кромсая любые духовные препятствия. Но было что-то еще неуловимое, притягивающее своей мистической силой темные глаза. Когда она шла рядом с ним, от него не ускользнула дрожь, пронзающая стройную фигуру, и как красивое лицо овевал ветер, лобзая нежную, молодую кожу. В ее облике присутствовал дух утонченности, которого она сама в себе не замечала. То как лежали длинные волосы на ее бело-мраморной коже, как раскрывались полные губы, или как она слизывала с кончиков тонких пальцев, сладко-красный джем, как трепетали длинные ресницы, как ласковый свет полуночного зеркала ласкал ее обнаженные ноги. Он посмотрел в распахнутые двери, где еще властвовала стихия поздней ночи, срывающей белые лепестки жасмина, словно оттеняя черноту ночного неба и белизну, усыпанных каменных дорог в цветущих садах. Тоусиро в задумчивости сложил руки, пытаясь понять связь между исчезновением целой группы солдат и столь странным появлением человеческой женщины в обители бессмертных. Связаны ли два этих события между собой? Почему она оказалась в бараках Десятого Отряда? А самое главное, как именно Куросаки Карин попала в Сейритей? Все эти вопросы бередили его мысли до самого утра, когда он передал все подписанные материалы уполномоченному посланцу и совершал обход по кузнецам. Хитсугая верил, что чем чище сплав металла, тем крепче и острее лезвие выкованного клинка. Хорошую сталь изготавливали долго, переплавляя металл и очищая от нежелательных примесей, и порою для создания одного наконечника стрелы уходила не одна неделя. Он специально заказывал лучший древесный уголь, и не жалел на это ни денег, ни времени, в конце концов, в руках мастера, даже маленький нож превратиться в смертельное оружие. Когда позволяло время, он в сопровождении Матсумото посещал Руконгай, и наведывался в местные оружейные, порой забирая искусных мастеров с собой или заказывая партию особо понравившихся ему экземпляров – булавы и замаскированные маленькие ночи под украшения в волосы. Он часто посещал тренировочные полигоны, не испытывая брезгливости или отвращения, что часто выказывали остальные Капитаны в отношении своих подчиненных, показывая молодым офицерам правильное равновесие боевой стойки или растолковывая, как резче и беззвучнее заставить клинок рассекать воздух, нанося режущий удар противнику. Конечно, судьба любого офицера полностью зависела от их собственной воли и неустанного труда, обучиться грамотному фехтованию было так же сложно, как и огранять алмазные камни, но он нещадно прилагал все усилия к тому, чтобы его гарнизоны получали лучшее оружие и удобную униформу. В награду за боевые достижения он заказывал именные клинки с изящной гравировкой, и позже он стал отмечать про себя, что отличившиеся синигами гордились и с достоинством носили кинжалы в специальных ремешках на униформе. В кузнице бил ключом жаркий зной, обильно поступал холодный воздух в раскаленные печи и снопы красно-золотистых искр угля вились вверх, вспыхивая и угасая, как падающие звезды. Один из его мастеров опустил выкованный клин в ледяную воду, и пар раскрылся по помещению, и шипели, и бурлили прозрачные истоки самых холодных и чистейших вод. Выкованный клинок выложили на прекрасную парчовую темную ткань, обливая кислотным раствором для того, чтобы металл сверкал даже в самую черную полночь. Длинный и обоюдоострый меч с идеально-ровными гранями, такое острое лезвие с легкостью разрушит высотные беломраморные башни города одним лишь взмахом, а воздух задрожит, и затрепещут враги перед великолепием и силою. Когда он вошел внутрь, трое из его лучших мастеров поприветствовали его глубоким поклоном, приложив правую руку к сердцу. - Вы как раз вовремя, Капитан. Мы только сегодня утром завершили последние экземпляры, - с трепетным восхищением в голосе начал один из крепких и рослых, рукой провожая его к широким дальним столам из массивного черного дерева, где в серебряных футлярах уже возлежали готовые орудия, с искусными начертаниями и великолепными желтоватыми вкраплениями оникса на рукоятях. Хитсугая поднял меч с края стола, ударив пальцев по лезвию, и вслушиваясь в гармоничное сплетение звуков, проверяя качество выкованного клинка по дребезжанию воздуха. - Сплав с соединением серебра, - догадался он, с улыбкой оборачиваясь к горделивым оружейникам, которые довольно и тепло улыбались, рассматривая во все глаза повзрослевшего мужчину, стоящего перед их глазами. И ни один из них не сомневался, что тот, кто держал в руках сияющий меч, станет одним из величайших Капитанов в истории Сейритея. - Хорошая работа, - с отрадой прошептал он. – Через некоторое время я собираюсь посетить Руконгай, поэтому надеюсь, что вы сможете составить доклад обо всем вам необходимом. Я постараюсь в кратчайшие сроки все предоставить. Он собирался посетить еще собрание офицеров и посмотреть на тренировку офицеров, увидеть, как справляются новые рядовые вместе с опытными бойцами на поле, как взаимодействуют, и нет ли среди них разлада. Крайне важно доверие и внутренняя подготовленность к трудностям для будущих солдат, а для этого в Отряде должны царить сплоченность и верность в беспрекословные устои Сообщества Душ. Он чувствовал себя крайне неудобно из-за своей неспособности к управлению гарнизонами, и, подписывая распоряжение о привлечении к делам пятерых своих лучших офицеров, он чувствовал, что его изнутри снедает совесть и гордость за то, что перекладывает переданные Советом Сорока Шести полномочия на других. Шаткое состояние его духовной силы могло кому-нибудь навредить, если бы он вновь вернулся к занятиям с мечом вместе с остальными. Пострадай кто-нибудь из-за его неумелого контроля перепадов своей духовной силы, он бы не смог простить себя. Но произошло то, что вывело его из привычного состояния уравновешенности. Он никогда прежде не показывал чувство гнева или отчаяния, хотя неоднократно замечал за собой неприятные перешептывания среди подчиненных о смене его благодушного и некогда спокойного нрава. Однако же, случалось и так, что он чувствовал, как клокотали в нем незнакомые эмоции, жгучие, как раскаленное железо. Злоба пронзала до основания его душу, грозясь поглотить разум, когда он увидел ее. Сначала он остановился, замерев, как окаменелое изваяние, и даже не пытался пошевелиться, наблюдая пристальным и негодующим взором за ее послушной ходьбой за привилегированным офицером. Белоснежная штукатурка высоких стен омылась красным в облачении восходящего охристого света, поливая нетронутый белый оттенок запятнанной кровью. Он старался глубоко дышать, чтобы успокоиться, но с каждым ее шагом, ему было все сложнее удержать вырывающего наружу зверя, которого не существовало раньше. Красивое лицо не смягчилось под раскатами волнистого и хладного ветра, и глаза неотрывно следили за неровным шагом девушки, ступающей за офицером на пошатывающихся ногах, словно каждое движение давалось ей с болью и невероятной силой напряжения во всем теле. Ему не нравились ее растрепанные волосы, взлохмаченные и перепачканные пылью, ее неухоженный вид и разорванные туфли. Нет, такие великолепные пряди должны быть перевязаны атласными лентами, а украшены платиной и лазуритом, а сама она должна ходить в шелках. Так он подумал, лишь впервые увидев ее лицо. Прошлой ночью он думал об этом, глядя на ее неспешную трапезу, как мягкие губы смыкаются на холодном серебряном металле палочек, как изменяются черты лица и приоткрываются глаза от неожиданно сладкого и пряного вкуса, от сочности и сытности подаваемых блюд. И как острые ленты прямых волос спадают на кремовое лицо. И в тот миг, глядя на мягкое женское лицо, он бы многое отдал, чтобы приблизиться к ее волосам, провести по сплетению темных вод. Он стиснул челюсти, и крепко сжал кулаки, и от силы, бурлящей в его кипящих жилах, создавалось впечатление, что кожа разорвется, как тонкий пергаментный лист, давая волю воспламеняющей ярости. Глаза его были прозрачными, как томная река в час сумерек, протекающих стеклянными гранями, в них заискрились крупицы льда и темный металлический блеск. Цветущие деревья сакуры, под бледно-красными перлами которых он стоял, осыпались, и ветви опушились инеем, сверкающие кристаллами на солнце, что не дарило тепла. Тонкие стволы омертвели под алмазными доспехами изо льда, застыв в своей вечной красоте. Силы его взметнулась в воздух, раскрываясь во всей своей пожирающей и поглощающей власти, сметая и попирая иную волю и повергая сопротивление. Первой откликнулась на зов Матсумото, пытаясь подавить разрастающийся океан, что затоплял своей мощью стадион, но и она же стала первой, кто столкнулся с сокрушающим давлением, прижавшем ее к земле. Те синигами, что стояли в начальных рядах опускались на колени, и еще прибывая в слабом сознании разума, рухнули лицом на каменные плиты, дергаясь в конвульсиях и слабо вдыхая кислород, что разрывал легкие своим обжигающе-ледяным огнем, острым, как кинжальные колья. Остановившись напротив одного из лучших офицеров, которого он лично представлял к наградам, Хитсугая еще раз осмотрел его, и в ничтожной попытке отвлечь себя задал какой-то нелепый вопрос, хотя ему было все равно. Единственное желание, что вожделело в нем, впитывая все оттенки благочестия, стирались, дыхание душило, а тело горело, как в огне. В эту минуту агонии, он пожалел, что при себе у него больше не было клинка, ничего так не доставило бы ему удовольствия, как рассечение этого мертвенно-бледного лица, перекошенного от ужаса, и даже увенчанные вихри противоборствующей ему реацу развевали, как иссиня-серые туманы, восстающие на рассвете. Мгновение осознания происходящего позволило уступить гневу, и он мановением руки отбросил его к стене, все еще сдерживая кровавые порывы, чтобы не раздавить плоть, вогнав в камень. Белоснежные волосы, орошенные снегами гор, хлестали по лицу в неистовых всполохах реющих ветров, и глубоко выдыхая, опуская вытянутую руку, окаменевшую от стянутых мускулов, он позволил себе сделать несколько шагов к ней, но, не подходя вплотную, он слишком боялся, что причинит ей боль своим присутствием. Было в ее непосредственном и ясном взоре нечто иное, она испытывала внутренний страх, но никак не боль, то был ужас, окаймивший сердцевину пасмурных глаз, орошенных ласковой грядой дождя. Бледные губы, как жабры рыбы, подтянутые кромкой засохшей крови, припухшие веки и что-то более страшное, смачивающее ключицу и спускающееся к торсу. Он готов был разорвать мужчину на части, пока от него не останется даже пепла. Но все что он смог сделать, это отвернуться от ее пронзающих, проглядывающих сквозь его очерненную суть глаз, к которым его так немыслимо тянуло. Ему хотелось убрать с ее лица кровяные ссадины и подтеки, растекающиеся по шеи. Он с сочувствием и сожалением осмотрел горящие от ударов щеки, и осторожно спросил, стараясь придать голосу не те резкие и угнетающие нотки, что вырвались из его глотки: - Что ты здесь делаешь? Но Карин не ответила, хотя он бы молил, встал на колени перед ней, лишь бы она открылась ему и рассказала, что произошло. Он жаждал задавать ей вопросы, готов был ждать долгие часы и дни, лишь бы она ответила хотя бы на один из них. Но она молчала, не смея или не зная, как говорить, опустив свои погрязшие как у лани во мраке глаза. Губы ее открылись во вдохе, но с них слетел невнятный отзвук. - Вставай, - строгим тоном приказал он ей. И она действительно встала, точнее, попыталась подняться, ноги ее дрожали и не держали. Когда ей удалось опереться руками о колени, она переводила дух, теряя равновесие, и он поддержал ее за предплечья, когда она готова была рухнуть наземь. - Сегодняшняя тренировка подошла к завершению, - объявил он громким и глубоким тембром, раздавшемся эхом по округе, и те, кто вынес его присутствие, поклонились, а кто-то помогал товарищам принять хотя бы сидячее положение, чтобы соответствующе сопроводить Капитана, и руки многих затряслись от его свергающего, как молния, голоса. - Всем вернуться в свои гарнизоны и разойтись по баракам. Если нужна медицинская помощь, попрошу обратиться за помощью к Лейтенанту Матсумото, а если же вы не можете находиться рядом со своим Капитаном, то я настоятельно рекомендую одуматься и решить, стоит ли вам все еще оставаться в Десятом Отряде. Он быстро обвел отверженным взором людей, и спросил, обратившись к девушке, сжавшейся и трепыхающейся в его руках, словно в тисках: - Ты можешь идти сама? - Да, конечно, - немедля отчеканила она, почти что, выплюнув слова ему в лицо, и страшась говорить при нем, стыдливо опускала глаза. - Ступай за мной, - непримиримым тоном промолвил он. И она действительно пошла за ним, шагая след в след, комкая ткань на широких испачканных штанинах и оставляя после себя череду прерывистых вздохов, не сводя глаз с его спины, как если бы вышитое число десять, на его белом одеянии стало якорем, удерживающем ее в сознании, а она дрейфовала на высоких лазурно-голубых волнах. Девушка шла медленно, но упрямо держала спину прямо, не желая показывать своей слабости, изнеможенной усталости. Он же в свою очередь шел медленно, но не останавливался, чтобы обождать, пока она сможет передохнуть или перевести дыхание, когда они поднимались по высокой лестнице. Что-то внутри подсказывало ему, что она не хотела принимать его жалости, как и не ожидала его помощи. Ее упрямство, непреодолимая стойкость показались ему самыми неблаговидными чертами характера. Будь это свойством мужчины, Хитсугая бы восхитился. В ее же облике это его скорее раздражало и отталкивало. Но, на самом деле, его злило, что он никак не мог ей помочь, не оскорбляя ее внутренней убежденности в своих необдуманных поступках. Ступив на верхнюю ступень, он все же оглянулся, наблюдая за ее ровным и сдержанным дыханием, и как свистел воздух меж ее белоснежных и прямых зубов. У самого края, она оступилась, и он резко вытянул руку вперед, поймав ее за запястье, и когда кожа их соприкоснулся, его обдало жаром. Но мужчина не переминался в лице, лишь встревожено и коротко спросил, все еще сжимая ее руку: - Быть может, все-таки позволишь поддерживать тебя? Я не причиню тебе боли, - мягко говорил он, помогая ей встать на возвышенность, и продолжая держать до тех пор, пока она не отдышится. Карин ничего не ответила, только кивнула, и теперь при движении с большей смелостью опиралась на предложенную руку. А вблизи, он смог лучше разглядеть длинные царапины и ужасные синяки, выбитые на лице, как на камне. Когда они взошли под деревянную крышу со стройной деревянной колоннадой, украшенной кружевным кованым серебром и спускающимся лозами цветущих роз затейливой вышивкой, словно провожавшей к высоким деревянным раздвижным дверям с виртуозной орнаментальной резьбой, Карин на миг затаила дыхание. Неподалеку она услышала всплеск, а обернувшись, разглядела под сенью белолиственных деревьев кристальное отражение воды пруда в саду. Хитсугая раскрыл двери, проходя вперед и заметив ее сосредоточенный и влекомый взгляд на очертаниях фантастических птиц, изображенных на дверях кузнечной работы, нетерпеливо со вздохом сказал: - Ты еще успеешь насмотреться. Идем, я излечу твои раны. При этих словах она остановилась у дверного навеса, обратив к нему свое нежное и поддернутое волнением лицо. И в этот момент к ним поспешило несколько служанок в темной одежде, шуршавших по деревянному настилу парчовыми юбками и деревянными туфлями с высокими двойными платформами. Они в одно мгновение окружили мужчину, кланяясь и испрашивая о его заботах и пожеланиях, в раболепном почтении ожидая приказов. И Хитсугая Тоусиро каждой отдал по наказу, и если первое время Карин старалась изо всех сил вслушиваться, в надежде что-то узнать или получить хотя бы крупицу полезной информации, то потом и вовсе прекратила внимать речам. Их пространный разговор в общих чертах велся о каких-то документах и книгах, приготовления к встрече с важными персонами, потому что слуги с почтением произносили имена господ, каждый раз прикладывая сложенные ладони к челу и сердцу, а затем беседа перешла и к пострадавшим на тренировочном поле. Когда же он всех распустил, удержав возле себя одну из девушек, то заставил молодую женщину еле заметным краем глаз взглянуть на Карин, и, опуская длинные ресницы, и вслушиваясь в тихий шепот своего господина, привлекшего ее к себе близко и тесно, так, чтобы лишь им одним был известен разговор. Она кротко кивала с почтительной вежливостью и затуманенной, женственной улыбкой на красных губах, и солнце золотило цветочные украшения в ее черных волосах. И выслушав его, она бросила на него странный взор, отступила на три шага и глубоко поклонилась, так же, как и другие. Но Карин видела, какими глазами она провожала мужчину, и хорошо знала, что скрывалось за гранью одурманенных очей красавицы. - Что-то не так? – осведомился он, сводя тонкие брови. - Нет, - прочищая горло, сказала девушка, и перед тем, как продолжить, прикусила нижнюю губу, отчего они стали алее и полнее. Кровь же, просочившаяся из распалившихся порезов рубином обтекала губы. – Извините меня, - промолвила она, говоря так тихо, что он мог бы поклясться, что ослышался. - За что ты извиняешься? – в легком недоумении поинтересовался он, заглядывая в ее смущенное и виноватое лицо. Темные глаза искрились ясностью полуночи, над которой возвышается алмазно-белая луна. Карин сглотнула, и, чувствуя, как его взор спускается на ее искалеченные в ссадинах руки, спешно спрятала их за своей спиной, сцепляя в замок. - Я натворила много дел с раннего утра. Просто хотела прогуляться, - резво и без запинки говорила девушка, не поднимая на него свои глаза, как если бы старалась утаить очевидное. - Мне не нужны твои оправдания, девочка, - в строгости заметил он, поворачиваясь к ней спиной. - Если я захочу узнать подробности произошедшего, я обязательно спрошу тебя. Не создавай мне лишних хлопот и просто иди за мной, - последние слова он произнес с излишним нажимом, отчего, похоже, она зажалась в себя еще больше. Но он просто не хотел бередить и волновать ее разговорами о случившемся, а еще не мог смотреть на постылую и ничтожную попытку лжи. В ее семье всегда плохо получалось врать или изображать из себя другого человека, а схожее выражение лица он уже наблюдал сначала у ее отца, а позже у родного брата. Они не единожды сворачивали, проходя то в один, то другой коридор, пока не вышли к белоснежному залу с арочными окнами, устремленным краеугольными золочеными рамами к потолку, покрытому изразцами. И Карин поняла, что уже была здесь, вспоминая львов, сотканных из частиц духовной силы. Призрачные создания, чьи смертельные когти оставляли неоновые отсветы от прорезей в воздухе, что разбивали гранитные камни. Но не было здесь и разбитых стен и разрушенных, повалившихся колонн и осколков окон цветного стекла, и осыпавшихся рельефных алебастровых выступах с купольного потолка. Мраморные стены сияли в блеске солнечного света, торжествуя пышностью и богатством, роскошью, недостойной человеческих глаз. И через какое-то время, он привел ее к тяжелым дверям из черной древесины, лишь по краям украшенной тонким слоем позолоты, с легкостью отодвигая их в стороны. - Проходи, - сказал он в непосредственной манере, пропуская девушку вперед себя, и с шумом закрывая двери. Но Карин не придала этому особого внимания. Ее удивлял простор и ширь комнаты, больше походившей на кабинет, нежели на спальные апартаменты, в которых она ночевала, и все же в застекленных стенных нишах и однообразных светлых диванах было что-то простое и уютное, отличное от остального гротескного убранства, создавая иллюзорную атмосферу уюта и домашнего довольства. Слева возвышались широкие деревянные шкафы, высившиеся до самого потолка, и доверху забитые книгами, стоящими корешок к корешку. Длинный письменный стол, покрытый зеленым сукном, был заставлен кипами тонких листов бумаги, исписанных аккуратной чередой иероглифов, шкатулками с остро наточенными грифельными карандашами и кистями, рядом стояли и футляры с чернилами. В этом месте было не так много ламп, да это и не нужно, особенно в светлое время суток, и даже на закате дня, комната прекрасно освещалась ярким светом, вливающимся через широкие окна. Чистое женское любопытство не давало ей покоя, Карин хотела было пройти вперед за прозрачные шторы, отделявшие одну часть комнат от других, но глубокий голос мужчины прервал ее мнимые желания, прочертив внезапно возникшей дрожью возбужденную линию по спине. - Садись, - невозмутимо сказал он, указывая на один из диванов. Однако Карин не торопилась, мешкая у белых покрывал и с неведомым и незнакомым доселе испугом, оглядывая собственную одежду, измазанную сырой землей и кровяными разводами. - Я не могу, - критично возразила она. Но он даже не обернулся на ее возражения, открывая стеклянные шкафы с хрустальными выдвижными ящиками, осторожно доставая хлопковую белую ткань, подсчитывая сложенную тесьму, и все же ответил на ее нелепый каприз решительной твердостью и так, что она не могла отклонить его просьбы или приказного, но мягкого тона: - Если ты не сможешь сесть самостоятельно, я тебя уложу. Карин так и застыла, но когда завидела, как он встает, поднимаясь с колен и держа в руках стеклянный сосуд и полотнища, без промедления уселась, сложив руки вместе на колени, и отчего-то густо покраснев. Некое внутреннее чувство подсказывало ей, что не соизволь она подчиниться требованиям этого человека, то он бы без лишних слов, упреков и труда поступил бы именно так, как и говорил. Он поставил на стол перед ней поднос на закругленных белых ножках, на котором стояли необычной формы продолговатые склянки с кремами и прозрачными мазями, и в округлом ларце, декорированном яшмой, проглядывалось ароматное масло. - Что тот человек тебе сделал? – неожиданно спросил он. Сочетание звуков было обыденным, в них не было злобы или гнева, он спрашивал с абсолютно равнодушным и беспристрастным выражением, как судья, выслушивающий отчаяния пререкания свидетелей. - Ничего, - со спокойствием ответила она, но движения его рук застыли в воздухе, и она немедля продолжила, - я сама виновата в том, что случилось. Пожалуйста, не наказывайте того мужчину. Он всего лишь выполнял свои обязанности. Я…, - она несколько раз вздохнула, прижимая грязные пальцы к рассеченной губе, придерживая и сглатывая соленую и горькую кровь, - я притворилась одним из солдат Вашего Отряда, и он принял меня за новобранца. Думаю, что если бы я действительно состояла в рядах синигами, то получила бы заслуженно его удары. Хитсугая, никак не отреагировал на ее слова, а по его лицу ничего нельзя было прочесть, и она лишилась даже надежды на его сухой комментарий, когда он задал свой следующий вопрос. - Как ты вышла из комнаты? - Что? – переспросила Карин, смотря на него странным и озадаченным взглядом, немного сдвигая брови. - Как ты выбралась из своих апартаментов? – уточнил он. - Через дверь, разумеется, - говорила она, разъясняя простейшую из истин. - Вот как, - только и сказал он, молча созерцая блеск стеклянных сосудов, вслушиваясь в тиканье аметистовых часов в форме древнекитайского дворца, стоящих на прямой мраморной тумбе. И золотые звери, гордо восседающие на скате крыши, сверкали щелевидными остриями багряных глаз. Тоусиро посмотрел на заостренный профиль ее фигуры, не замечая в ней и намека на всплеск духовной силы. Она походила на обычную девушку. Тело было хрупким, как изысканный фарфор, сожми с силой керамическую отделку, как она треснет пополам. Ночью он наложил на дверные проемы и окна сильное заклятие, не каждый Капитан сразу сможет пробиться через барьер такой силы, что уж говорить о смертном человеке. Как же на такое способна девушка, что никогда не использовала темную магию древних и никогда не видела синигами? Но если вспомнить тот день, когда Хинамори попыталась наложить на Карин заклятие спокойствия и безмолвия, и с какой легкостью она отбила духовные сдерживающие путы, то все вставало на свои места. Она нейтрализовала магию, совершенно не замечая могущественного действа за собой. Хитсугая подошел к заваленному бумагами письменному столу, взяв в руки кожаную папку и развязывая узел из красной замши, в который раз просматривая записи, оставленные Хинамори. Если подумать, то когда он спустился к ней на стадион, то она и вовсе не замечала напора его духовного давления, продолжая дышать свежим и холодным утренним воздухом, дрожала она от увиденной силы, разбивающей строй из бессмертных солдат. Монотонный кристально-чистый звон бубенцов прорезал тишину, и двери в апартаменты открылись. Перед тем, как пройти через порог, служанка встала на колени, ровно кланяясь и держа перед собой серебряный поднос с нефритовым ларцом, и Карин, не смея воспрепятствовать нахлынувшему любопытству, чуть приподнялась на ладонях, поражаясь, как такая молодая девушка могла непринужденно двигаться с пылкой грацией и изысканностью в многослойных и тяжелых одеждах. Окажись Карин на ее месте, давно бы разбились и стеклянные чаши с золотыми краями, и разорвались дорогие и пестрые, узорчатые покровы сатина и шелка. Женщина поставила на столешницу подношение, и в очередной раз, поклонившись, бесшумно удалилась прочь, хотя Капитан даже не взглянул на нее, продолжая переворачивать страницу за страницей. И Карин посмотрела на погруженного в раздумья человека в играющем, мягком свете рассветного диска, проливающегося полным водопадом на белый плащ, и острые скулы, и снежные брови, как проскальзывали искры охристого пламени в бездонные метания морских волн. Она отметила про себя, что у него были невероятно красивые руки с длинными пальцами, как у настоящего пианиста, и когда мужчина перелистывал новые бумажные листы, широкие рукава открывали сильные запястья и крепкие мускулы до локтей, и наверняка тянущиеся до прямой линии плеч. Она не сразу поняла, что не может отвести свой взор и от линии рта, и пушистых ресниц, и от величественного рослого стана, и колыхания хаори, когда опадала и поднималась изваянная грудь, когда осознала, что он точно так же смотрит ей прямо в глаза. И Карин оробела под изумрудно-синим взглядом, что выражал неумолимое влечение. Он захлопнул папку, облокачиваясь на стол, чуть склоняя голову, смиряя ее - Давай посмотрим, что можно сделать с твоим внешним видом. Снимай рубашку. И Карин ощутила, как с пят до макушки тело покрывает каменистая и черствая, непробиваемая оболочка. - Извините? – несмело прошептала она, в надежде, что ослышалась. Голос ее был тонкий и звонкий, тихий, как у запуганной жертвы. - У тебя кровавые разводы на груди, - сказал он, в несколько шагов преодолев расстояние от стола до дивана, и уже протягивал руку к стеклянным сосудам. – Я обработаю раны, и к полудню все заживет, - Хитсугая ловко взял в руки металлические палочки, пододвинул белую пиалу, вливая на сияющую поверхность душистых масел и крема. - Вы знаете, - начала Карин, когда он уже обмакнул пальцы в подготовленную мазь, и короткие непослушные пряди упали на лоб, и от этого у нее сжалось сердце. - Я же не в первый раз, оказываюсь в такой ситуации, - она громко сглотнула, прежде чем продолжить наспех сотканные предложения в уме. - Уже привыкла, если Вы одолжите мне немного бинтов и чистой воды, чтобы я промыла ссадины, то все будет нормально. Мне немного неловко, - запинаясь и задыхаясь, говорила она, чувствуя, как обрываются связки слов и голоса. - Я не заставляю тебя полностью оголяться передо мной, - стараясь сдерживаться, говорил он, умиляясь и забавляясь ее изумленному и раскрасневшемуся лицу, на котором воцарился нежно-алый оттенок, покрывающий щеки и шею. – Я не первый десяток лет живу в мире, и мне хорошо знакомо строение женского тела. Или же ты чего-то боишься с моей стороны? Возбуждения и горящей страсти во мне нет, - заверял Хитсугая, заворачивая колбы. - В вашем мире же есть медики, просто представь меня одним из лекарей. В этом нет ничего постыдного. Родимые пятна или ожоги, тем более шрамы меня не смущают. Дыхание ее сдавило до потери сознания. Она не столько страшилась чужих рук, сколько ощутить на коже прикосновение этого мужчины. Карин боялась беспокойства и глубины собственных чувств, когда оледеневшие пальцы распускали пояс на рубахе. Разве может мужчина такой красоты дотрагиваться до нее, марать о нее свои безупречные и нежные пальцы? Но она все же подчинились его словам со стыдом в глазах пытаясь отлепить присохшую и шершавую ткань от дрожащего тела. - Успокойся, - мягко сказал он, беря ее руки в свои, и проводя большим пальцем по тыльной стороне запястья, словно примиряя разум с трепещущим дыханием, утешая. - Позволь мне тебе помочь. Это совсем не больно. Он сел в опасной близости с ней, и тишина поглотила Карин с головой, топя в блаженном изыске белого нарцисса. Его дыхание стало изморозью покрывающей белую кожу, но не холод сковал ее ознобом, а терпкий жар, что извилистым потоком прошелся от ключиц до костных конечностей. Двумя пальцами он приподнял ей подбородок, и Карин слегка раздвинула губы, чтобы проглотить крупицу необходимого легким воздуха. Она прикрыла веки, когда нежная прохлада коснулась левой щеки и зажмурилась, когда большим пальцем он медленно обвел нижнюю кровоточащую губу. На несколько долгих мгновений, она смогла восстановить сбившийся ритм сердца, когда он отвернулся, смочив в воде себе руки и сложив белый платок, чтобы вытереть от крови ей подбородок, как маленькому и неумелому ребенку. Кровь стучала и гремела в ушах, раздаваясь громогласными раскатами, оглушая. - Прошлым вечером, я тебе рассказывал, что ты, к большому сожалению, пока не сможешь покинуть это место и останешься в моем Отряде, - говорил Хитсугая, стирая грязь с горла и шеи, одной рукой придерживая затылок, и поворачивая ей голову в удобном ему направлении для лучшего омовения. Но, на самом деле, она ничего не слышала, удивляясь, как он вообще мог подумать о таком. Повсюду стоял оглушительный шум, как если бы разверзлась земля, или пало небо. И плотный, непроницаемый туман не позволял Карин видеть, лицо пылало от стыда и наслаждения, потому что никто и никогда не прикасался к ней с таким благожелательным волнением, трепетом и любовью. Она чувствовала это через его кожу, через мягкий и сочный голос, певучей трелью овладевая ее разумом. - Почему? – спросила Карин, глубоко вдыхая от страха, и противясь смущению, когда он раскрыл полы ее рубахи. Он не снимал одежды, не обнажал плечи и распахнул ткань так, чтобы она немного приоткрывала ложбинку груди, где содралась кожа на ключицах и упругом животе. - У тебя есть сила, которую ты не в состоянии контролировать, - прошептал он, втирая жидкое снадобье в ее ключицу медовым потоком, пролившемся на грудь. Его рука прошлась по каждой царапине, синяку и кровоподтеку, массирующими движениями заполняя открытые раны. И тончайшая золотая полоса провела свой исток и под одежду, смочив ноги. Оно не обжигало, а согревало, как тепло-молочный раствор. Карин готова была мысленно прокричать, что она любит его руки, и лишь бы никогда он не останавливал кружевную ласку, что заполняла ее тоску и обездоленность. Ей бесконечно хотелось целовать его горячие ладони, провести руками по фалангам пальцев, по кончикам ногтей, прижимать его руки к лицу, и она с непреодолимым трудом сдерживала слезы. - И пока ты не научишься ею управлять, возвращаться в свой мир будет опасно не только для тебя и окружающих, но и для тех людей, которых ты любишь. - И сколько же это займет времени? – с легким хрипом пробормотала она, надеясь, что в дребезжащем отзвуке ее голоса, он не смог распознать пронизывающего всю сущность скорбного плача. - Все зависит от тебя. Одним хватает нескольких месяцев, у других уходят годы или даже десятилетия. Тебе придется успевать и понимать сразу много сложных и непонятных вещей, незнакомых человеку, несвойственных человеческой натуре и природе. Многое будет казаться за пределами досягаемости, но главное верить в свои силы. И чем быстрее ты сможешь управиться, тем скорее сможешь вернуться в свой мир. Хитсугая попытался заглянуть ей в лицо, но она в уже ставшем естественном для нее упрямстве отворачивалась, прячась от его взгляда, скрываясь за рассматриванием пошива своих штанин. При этих словах в ней произошла резкая перемена, изгибы бровей снизошли к переносице, а лицо исказила мука. От нее веяло солнцем и воздухом, невидимым прозрением, овеявшим разумный и прекрасный лик. Испуганная, лишившаяся гласа птица, не имевшая сил, чтобы вымолвить хоть слово. - Не двигайся, - посоветовал он, когда заметил, что милая подопечная собирается запахнуться в блеклую ткань белого и темного косодэ. – Потерпи немного, я почти закончил. Нужно нанести защитные печати. - Печати? – вымолвила девушка, с большим спокойствием обращая взгляд к темно-зеленому нефриту, небольшому прямоугольному сундучку с вздымающимся саблезубым драконом. - Да, - с улыбкой сказал мужчина, вновь беря в руки металлические палочки, похожие на спицы, доставая из ларца золотые листы чем-то напоминающие фольгу, но были тверже и жестче, тоньше. И со всем внимание и осторожностью, он прикладывал к ранам, что остановили долгий кровоток, золотые пластины. Это заняло много времени, но ей нравилась его сосредоточенность и аккуратность, и, быть может, не будь она так взволнована, то Карин позволила бы себе немного отвлечься от его лица, но, то была неодолимая сила. Когда он закончил, он еще раз осмотрел ее со всех сторон строгим и критическим взглядом, оценивая проделанную работу, и видимо полностью удовлетворившись, кивнул. Сбросил в загадочный синевато-лазурный прозрачный раствор инструменты, отчего в закругленном сосуде расчеканенным рельефным орнаментом, повалился густой пар, и раздалось кипящее шипение. - Можешь прикрыться, - разрешил он, складывая и расставляя в порядке склянки. Она робко кивнула, неловко бормоча под нос слова благодарности, но искренне надеялась, что он простит ее за неуверенность и взбалмошность, хотя прекрасно понимала, что наверняка отняла у него много времени, прибавила новых хлопот, доставила проблем его офицерам. Она с сожалением зажмурилась, вспоминая страшные развалины, оставшиеся от стены, в которую врезались тела солдат, молясь, чтобы они остались живы. Трудно и невозможно вообразить, что такое могли сотворить руки, что с такой даровитой заботой ухаживали за исполосованными ранами. Внезапно, он разрушил молчание, со стуком поставив последний фужер на серебряную доску: - Есть одна вещь, которая меня очень интересует, Карин. И она мысленно и внутренне насторожилась, готовая к любому ответу на его вопрос. Он посмотрел ей в глаза, чтобы отыскать в них правду, а она открывала всю себя для неподдельной истины. - Карин, - обратился он к ней, и, как и в ту ночь, она млела, когда Хитсугая Тоусиро произносил полными губами ее имя, показавшееся в этот момент, именем богини. – Как ты попала в Сейритей? Некоторое время она смотрела на него, хлопая ресницами, будто обдумывая, как правильней и правдивее ответить на поставленный вопрос, но в итоге устав искать верное изъяснение сказала так, как и было в действительно, приподнимая уголки губ в нежной улыбке: - Я упала. - Упала? – переспросил мужчина, как если бы ослышался. - Ну да, - все с той же легкостью и улыбкой продолжала Карин. – Я упала с неба. От автора: Я могу лишь в очередной раз поблагодарить Ankoku и broo за такие добрые отзывы. Мне правда очень приятно! Такие слова только придают сил и уверенности в дальнейших трудах. Надеюсь, что вам понравится новая глава:)