В прятки с кошмаром

Эрик

Музыка: «The Rapture» Max Cameron

      Черный, густой туман клубится вокруг голых, холодных стен. Поднимаю голову и вижу, что конца этой стене нет, забраться на нее невозможно. Что-то зловещее есть в этой уходящей в небо махине, в этом сером монолитном бетоне, что-то невообразимо отчаянное и давящее.       Вокруг даже не холодно, а промозгло, как бывает осенним, холодным вечером на кладбище. Ощущение, что эта огромная плита погребает под собой, своей монолитностью давит, закрывает пространство, сужает его, не дает двигаться, не позволяет дышать. Я пытаюсь идти вдоль этой стены, сквозь черный туман невозможно рассмотреть, что там дальше за ней. На ощупь стена холодная и почему-то мокрая, даже скользкая, будто она долго находилась под водой. Рассмотреть стену не получается из-за того же тумана.       Он мешает, очень мешает. Этот клубящийся, похожий на дым туман, как спрут, опутывает, окутывает, дурманит; надо идти, двигаться вперед, но я не могу или не хочу. Он проникает в тело, въедается в сердце, в легкие, в мозг, замещает собой все жизненно важные органы. Я сам состою из тумана, я дышу туманом. Мне трудно, ничего не хочется, но надо идти. Потребность двигаться дальше вселяет надежду, что удастся выбраться из этого места. Там дальше неизвестность, пустота или тупик, я не знаю. Знаю, что надо двигаться, надо, через этот удушающий туман, через давящую толщу стен, там впереди, туда, там… жизнь? Смерть? Что там?       Продвигаюсь медленно, мои шаги гулко тонут в необъяснимом пространстве. Пол, или, может быть, земля под ногами начинает слегка вибрировать. Звуки разносятся, эхом отражая нарастающую панику. Вибрация становится сильнее, вот я уже не могу удержаться на ногах. Ощущаю, что лечу вниз, вместе со стеной, с туманом, со сгущающимся пространством.       Мои ноги по щиколотку в воде. Откуда тут вода? Что вообще происходит? Туман исчезает, вместо него я вместе со стенами погружаюсь в воду. Вода быстро заполняет пространство, и я вижу, что нахожусь в каменном колодце. Огромном каменном колодце, который уходит под воду, утаскивая меня за собой. Вот вода уже мне по пояс, я хочу крикнуть, но из горла не вырывается ни одного звука.       Когда вода доходит до горла, я понимаю, что не могу плыть, потому что вода превратилась в вязкую жижу, похожую на болото, с зеленой травой и гнилостным запахом. Меня парализует эта жижа, я не могу двигаться в ней, она засасывает меня вниз, внутрь, туда где нет ничего, кроме одного единственного желания вздохнуть. Я не могу двинуться, только смотрю, как жижа поднимается на уровень глаз, вот она уже поглощает меня полностью, я ничего не вижу, только чувствую, как гниль заливается в рот, нос, уши, как она проникает внутрь, заменяя собой всего меня, как я становлюсь этой вонючей гнилью…       Просыпаюсь от того, что упал с кровати. Вот блядь, приснится же такое. Стоит начать нормально спать, как начинают сниться кошмары.       В тот день, когда я сбежал от Бесстрашных, до своего полигона я добрался довольно быстро. Он находится совсем не далеко от Стены, всего в каких-нибудь десяти километрах. Основной его отличительной особенностью является то, что он находится в основном под землей. Наверху — старая заброшенная деревушка и одно добротное здание, играющее роль ориентира. Но, если не знать куда идти и как добраться, никогда не найдешь вход. На это и расчет. Внизу лабиринт из ходов и проходов. Я тут давно все изучил, и держал это место специально для случая, когда придется резко сваливать. А сейчас, как раз, был такой случай.       Я проверил все склады, все подсобки, включил генератор и наконец-то завалился спать. Когда я последний раз нормально спал, уже и не помню. Дурацкие мысли в стиле идиотского отреченного не давали.       Ладно. Надо поесть и сходить уже глянуть, как там устроились на полигоне Бесстрашные. За месяц они должны были уже нормально обосноваться и хотя бы начать тренировки.       Так как мой полигон находится недалеко от города, я могу быть в курсе, что там происходит. Я был в Чикаго. Сэм что-то придумал, и его изгои стали организованными, он одел всех своих в форму, напоминающую боевую форму Бесстрашия, только с синими вставками и уже нашитым знаком «Вольников» — пустым кругом. И все бы ничего, вот только по городу теперь расхаживает вооруженный патруль, введен комендантский час. С каждым днем армия Сэма крепнет, увеличивается за счет вновь вступающих в нее членов — изгоев, Искренних.       После показанного фильма Искренность раскололась. Джек Кан не захотел участвовать в сопротивлении, но многие люди ушли из Искренности на базу, чтобы отбыть с Итоном на полигон. Оставшиеся Искренние перешли на сторону Сэма и стали «Вольниками» добровольно. С чем остался Джек Кан, мне не понятно. Сидит в штаб-квартире Искренности и делает вид, что его фракция всё ещё сущесвует, хотя официально фракций больше нет.       Все хорошо на этом полигоне, кроме одного. Здесь на много миль нет ни одного человека. А мне нужно кого-нибудь убить.       Раньше это не было проблемой. В Бесстрашии всегда можно кого-нибудь замочить, это не будет чем-то из ряда вон. Всегда можно все списать на самоубийство или смерть по неосторожности. Лидеры уже давно закрывали на это глаза, и мне там было раздолье, я даже не знал, как мне это необходимо.       Когда началась война, убийство вообще перестало быть проблемой. Убивай кого хочешь и где хочешь. Я даже на тренировке убил ебаного изгоя, и все просто пожали плечами. А тут, на полигоне, мне приходится выживать в одиночестве, и с убийствами как-то всё совсем непросто.       Я пробовал убивать животных. Они есть тут, хоть и мало. Потратил целый день, чтобы выследить и убить гребанного оленя. Не помогло. Не то это. Убить человека и убить просто живое существо — не одно и то же. Нужно видеть предсмертную агонию в глазах, нужно самому выдрать жизнь из тела, нужно видеть, что существо боится, что оно в паническом, смертельном ужасе, нужно ощущать, как последний раз толкнется его сердце, и кровь по капелькам покинет его тело. Как закроются его глаза, и нечто нематериальное покинет оболочку. Вот этот момент и дает силу моему внутреннему зверю, дает ему жизнь, питает его, закаляет, умиротворяет. Иначе зверь примется за меня, а я не хочу этого. Зверя надо успокоить. Зверю нужна жертва.       Джанин очень любила попиздеть на тему жизни и смерти. Она жизнь свою положила на то, чтобы взять эту область под контроль. Чтобы по ее желанию люди рождались и умирали, чтобы по ее указке они жили, работали, и желательно на Джанин. Контроль был в ее жизни самой главной целью. Она и меня смогла заразить этой идеей. Надо все держать под контролем, а тех кто контролю не поддается, надо или запугать, или убить. Лучше убить. Джанин реально верила, что убийство делает убийцу сильнее. И чем больше убивает, тем сильнее становится.

6 лет назад

      — Что ты думаешь о смерти, Эрик?       — Если честно, Джанин, я стараюсь о ней не думать. Не хочется ее подпускать к себе. Даже просто мысленно.       — Ты когда-нибудь задумывался о том, что смерть может дать жизнь?       — Отнять жизнь, ты хотела сказать?       — Нет, именно, что подарить. В смерти есть что-то загадочное, необъяснимое. Смерть никто из нас никогда не переживал, те придурки, которые говорят о пережитой клинической смерти, это всего лишь их фантазии или кошмары, когда они уже выжили. Оттуда никто никогда не возвращается. Но вот этот самый момент, когда жизнь покидает тело человека… Как ты думаешь, что происходит?       — Человек становится мертвый? Что еще может происходить?       — Все не так просто, Эрик. Многие древние народы верили, что жизнь не уходит из человека просто так. Ведь, что такое жизнь в человеке? Что такое душа? Что заставляет нас быть живыми?       — Предположу, что слаженное функционирование всех систем организма. Когда какая-нибудь система выходит из строя, организм прекращает свое существование.       — Ну хорошо, а чувства? Эмоции? Знания этого человека? Это все куда уходит?       — Ну… просто пропадет, наверное…       — И зачем тогда вообще они нужны? Почему, если жизнь человека ограничивается простым функционированием его организма, зачем нам все эти — любовь, привязанность, радость, печаль, тоска, зачем мы что-то создаем, развиваемся, куда-то стремимся к какой-то лучшей жизни? Если можно только есть спать и ходить в туалет? Если все остальное, что делает нашу жизнь наполненной, просто исчезает?       — Может, ты расскажешь мне?       — Я хочу, чтобы ты попробовал сам это понять. Сегодня я буду проводить один опыт, хочу чтобы ты присутствовал на нем. Я могу сказать тебе только одно, Эрик. Жизнь из человека не уходит в никуда. Она уходит в совершенно определенном направлении. И ее можно забрать себе, почти как материальную вещь, надо только знать как, мой мальчик. Я покажу тебе.       Она и Макса смогла в этом убедить, именно поэтому они на пару считали, что замочив всех в Отречении, Бесстрашие станет просто непоборимой армией. Что некая волшебная сила спустится с небес, и Бесстрашные станут неуязвимыми. Одного не учла эта придурочная сука. Чтобы это сработало, надо делать это сознательно, надо хотеть убивать, надо испытывать жажду. Моделирование делает из людей практически зомби, а ведь смысл в том, чтобы увидеть агонию, почувствовать себя властелином над жертвой, ты не давал ей жизнь, но ты можешь ее отнять. О, да, ей удалось мне это показать! Удалось дать мне это почувствовать. А в моделировании ведь они не соображают ничего. Все равно, что роботы, машины.       Я не родился с этой жаждой, её вырастила во мне Джанин. Сколько я себя помню, Метьюз была в моей жизни. Она нашла меня, десятилетнего, в библиотеке, и с тех пор я помню ее в своей жизни постоянно. Не проходило ни дня, чтобы она не встретила меня и не поговорила со мной. Она говорила, что со мной интересно общаться, она умела очень хорошо слушать и вместе с тем могла необыкновенно захватывающе рассказывать всякие любопытные вещи. Она внушила мне мысль, что быть лидером Бесстрашия — это то, чего надо добиться в жизни. Я не знаю, в какой момент во мне появился жаждущий зверь. Зато, я хорошо помню свою первую жертву.       Это был мальчик, младше меня на тот момент. Джанин сказала, что он дивергент, а дивергенты опасны. Что они несут угрозу нашему обществу, и это правда. Ведь так и случилось, дивергенты отказывались подчинятся, а среди Отреченных всегда их было больше всего, поэтому правильно, что она убила их всех. Тот мальчишка уже готов был умереть, сначала Джанин меня жалела. Он не плакал, не просил пощады, у него не было паники, и видно было, что он совсем заебался, считая смерть выходом для себя. Я пустил ему пулю в лоб, чем избавил его от мучений.

Тогда же, 6 лет назад

      Я стою в ярко освещенной комнате. Джанин, только что закончившая очередной опыт над дивергентом, находится здесь же. Это мальчишка совсем, ему лет шестнадцать. До конца еще не сформирован, но видимо потенциал у него был, если Джанин его мучила.       — Закончи с ним, Эрик.       — В смысле? Что я должен сделать?       — Убей его. Пистолет на столе.       — Зачем его убивать?       — Ты что, боишься? Как ты собираешься быть Бесстрашным, если ты трусишь?       Ярость черной волной поднимается во мне. Как она смеет говорить мне такое?       — Я. Ничего. Не боюсь. Хочу понять смысл.       — Смысл в том, что его надо убить. Он опасен, он дивергент. А дивергенты угрожают нашему обществу своим не подконтрольным поведением. Помнишь, я говорила про эксперимент? Это он и есть. Убей его, и ты поймешь, что значит забрать жизнь, Эрик. Вот увидишь. — Ее голос становится мягким, чуть хриплым, монотонным. Он ввинчивается мне в мозг, вводит в транс. — Подойди поближе, посмотри ему в глаза. Ты видишь в них жизнь? Сейчас в твоей власти оставить его в живых или нет… Ты чувствуешь это? Ты создатель в данный момент, сейчас в этих глазах теплится существо, а через минуту они не будут выражать ничего, жизнь покинет их, потому что ты заберешь ее. Давай, Эрик, нажми на курок… Давай, не медли… — ее голос кажется все тише, но настойчивее, а у меня как будто пелена перед глазами.       Мальчишка сидит не шелохнувшись. Ему все равно, похоже. Джанин так замучила его, что, по-моему, он тронулся умом. Да, в глазах есть жизнь, но они ничего не выражают, почти совсем, только муку и нежелание жить. Я приставляю к голове ствол и жму на курок.       Отдача проходит по руке, голова мальчишки дергается, ошметки мозга и кровь неровной буро-красной кляксой отпечатываются на белой стене. Что она там пиздела о власти над миром? Был мальчишка и нет его. Нет его. А только что был. И я причина того, что его нет. Тело обмякшее, просто пустая оболочка, жизнь из него ушла. И тут я чувствую прилив сил. Я смог это сделать, не испугался, не побоялся, я буду настоящим Бесстрашным. И от этой мысли тепло растекается по телу.       Сложнее было убивать девицу, которая умирать не хотела. Она рыдала, плакала, умоляла. Я долго не мог себя пересилить, отнять жизнь у того, кто не хочет ее отдавать первый раз оказалось очень сложно.

Тот же момент, 6 лет назад

      — Разве тебе не понравилось убивать, Эрик? Разве ты не почувствовал себя сильнее, забрав жизнь у мальчишки?       — Джанин, честно говоря… Я обрадовался только тому, что я не испугался это сделать. А так, вся эта эзотерика…       — Ясно, просветление не наступило. Ладно. Пойдем со мной.       Мы идем по круглым коридорам Эрудиции, на нижние этажи, к ячейкам. Подходим к одной из них.       — Смотри, это враг. Дивергент. Очень опасный. Ее вина доказана. Зайди в камеру и убей ее.       Черт, вот как просто да, Джанин? «Зайди в камеру и убей». Заходим с ней в камеру. Девица на кушетке понимает, зачем мы пришли.       — Нет… нет, пожалуйста нет! Прошу, я ничего не сделала, пожалуйста не надо, я прошу пожалуйста…       — Эрик, это приказ! — какого хуя это приказ, блядь? Я что уже Бесстрашный? До дня выбора еще два месяца. — Ты что, струсил? Что ты за тряпка? Не можешь убить преступника? Бери гребаный пистолет и стреляй!       — Нет! — на ультразвуке визжит девица. — Нет, не надо, прошу, не надо… я не хочу… я ничего не сделала!       Выстрелю, буду чувствовать себя паскудно; не выстрелю — Джанин перестанет мне помогать, разочаруется во мне. Девица плачет, стоит на коленях, умоляет. А мне вдруг становится противно. Что за жалкая курица, даже умереть достойно не может. Вот дурища-то.       — Давай, Эрик, — вкрадчиво говорит Джанин, — это не так сложно, как тебе кажется. Ну же, давай, ты сможешь. Не медли, давай, Эрик…       Ее слова, ее голос обволакивают. Кажется, что вполне нормально просто поднять пистолет и выстрелить.       — Это просто мишень, Эрик. Просто мишень. Ты выстрелишь и ее не будет. Это просто мишень.       Я выстрелю, и ее не будет. Не будет. И это сделаю я.       — Нет, нет, нет, не надо, пожалуйста, не надо… — на одной ноте лопочет девица.       Меня затопляет черная, вязкая ярость. Я ненавижу Джанин, ненавижу скулящую девицу. Ненавижу пистолет у себя в руке. Как я вас всех ненавижу!       Поднимаю пистолет, приставляю ко лбу девки и стреляю. Девица медленно закрывает глаза и оседает на пол. Я, не отрываясь, смотрю на нее и чувствую, что во мне что-то крепнет. Думаю, это ненависть. В первую очередь к Джанин.       А потом… Как по маслу. Зверь только становился все больше, заполнял собой все пространство. И на какой-то момент до Джанин дошло, что зверь не хочет подчиняться. Он хочет жить сам по себе.       Она пыталась убить меня. О, да, она очень старалась. И мне пришлось затаиться, для того, чтобы выжить, чтобы усыпить бдительность всех, кто мог помешать, чтобы руками человечешки проложить себе путь наверх. И у меня все получилось. Умение просчитывать шаги и обыгрывать всех пригодилось, как никогда. Один Итон чуть все не испортил. И девка.       Эта девка… Мерзкая, противная девка чуть все не провалила. Все так хорошо шло, у меня был план, и он работал, приносил свои плоды, и вот появилась эта девка. Есть в ней что-то, что меня пугает, есть в ней какая-то опасность для меня. Ее нельзя оставлять в живых, поэтому я должен ее убить. И я сделаю это сегодня.