В прятки с кошмаром

Эшли

Надежда была бы величайшей из сил человеческой души, если бы не существовало отчаяния. В. Гюго

      Первые несколько секунд после пробуждения идиллически безбурны, а потом в сознание вламывается реальность, и боль в содранных в мясо коленях и локтях, просто ничтожна мизерна, по сравнению с дерущими на части душу, страданиями. Заскулив, я закрываю лицо ладонями. Где я? Чья это постель? Чей-то дом? А от моего остались только обожженные развалины. О, Боже… в сердце впиваются раскаленные гвозди. Выжил ли хоть кто-нибудь в том аду? Девочки… мои девочки… мои родные, хорошие, Дин, Ворон, Вайро… Джойси, ребята… Джордж, Алекс, Эд, Майки… Господи… Успели ли они спуститься в бункер? Ну пожалуйста, умоляю Боже! Глаза закрываются, и весь дьявольский ужас наваливается тяжеленной плитой. Не могу дышать, в горле скрутился узел колючей проволоки. Под ребрами ухает набатом. Закусываю зубами большой палец. Возьми себя в руки, дрянь! Они живы! Не смей терять веру. У тебя больше ничего не осталось, кроме надежды. Они живы! Нужно встать, осмотреться. Все тело болит, нещадно ноет. А мне просто необходимо, чтоб еще сильнее… больнее, мучительней… ну пожалуйста. Чтоб от развороченной души боль оттянуло. Эту кровавую бойню, я буду остаток жизни видеть в кошмарах… Дикая ненависть окатывает с головы до ног, до озноба, до слез.       Опустив босые ноги на пол, нащупываю холодные плиты. Голова кружится, словно я пьяная. Все-таки контузило. Глаза воспалены от грязи. Ячейка?! Твою ж мать, я снова в Эрудиции! Вот блядь! Тресни небосклон, над моей головой, прошу, молю, и обрушься с небес огнём, заклинаю! Уничтожь этих тварей! Значит, я в плену… пиздец просто. Паника набирает обороты. Даже представлять не хочу, что со мной могут в этой милой фракции сотворить. И что ж мне делать?! Сжимаю заплясавшие пальцы в кулаки, пропихиваю тошнотворный ком в пустой желудок. Пить хочется невозможно. Сердце заходится от страха. Вот что за ебанная хуйность? Я в плену, идиотка такая, и никто не знает об этом. И Эрик не знает. Вот теперь мне точно пиздец. Но бешеная ненависть, та, которая бушует во мне штормом, не позволит мне сдохнуть просто так. Никогда! Вашего ж дедушку за нос, зубами… И чего Сэму от меня надо?

***

      Сэм приходит ко мне только на следующий день. Да, скажу я вам, ячейки — это та еще херня. Чувствую себя как минимум пчелой. Ну почему эта дурацкая комната — шестиугольная? Ну, на хрена такое строить? Это наверное какая-нибудь оказывающая на мозги давление, очередная придумка Джанин.       Сэм проходит, садится недалеко от меня. Смотрит и молчит. Вот чего молчит, сука?       — У тебя, наверное, много вопросов? — Да уж, наверное!       — На самом деле, один только вопрос и две просьбы, — говорю как можно спокойнее, стараясь удержать яд.       — Интересно, что же это? — Взгляд цепкий. По манерам и повадкам — цену себе знает. Говнюк.       — Вопрос: какого хуя я тут делаю? И две просьбы: выпусти меня отсюда и иди на хуй. — Ха! Люблю шокировать людей.       — Уговорить тебя сотрудничать, я так понимаю, мне не удастся? — Ишь ты какой… дай гранату — узнаешь.       — Правильно понимаешь, — согласно киваю.       — Ты уже, наверное, догадалась, что я не просто так тебя искал?       — Я понимаю, что тебе именно от меня что-то надо, но не предствляю что, у меня ничего нет. — Стараюсь в глаза смотреть прямо, не виляя.       — Мои люди собирали о тебе информацию с самого начала инициации, сразу после того, как ты оказалась в Бесстрашии. Вот какие у меня о тебе данные: родилась в Дружелюбии от женщины пришедшей из Бесстрашия, и умершей в родах, воспитанная в приемной семье Финнов, которые погибли когда тебе было двенадцать. После этого была в разных семьях и в интернате, в Дружелюбии, откуда по достижению восемнадцати лет перешла в Бесстрашие. Инициация пройдена, место в рейтинге пятое. Характеристика: безрассудна, самоотверженна, храбрая, быстрая, ловкая. — Где-то я уже это слышала…       — И откуда мне столько чести, что лидер всея фракций собирает обо мне информацию? — Не-е, не сдержать мне своего жала, не в силах я.       — И невоздержана на язык, так и запишем. Твоя мама была такая же. В точности. — О, вот и откровения поперли. Да неужели!       — Ясно. Ты знал мою мать в Бесстрашии. Может, даже заделал ей ребенка, то есть меня. И что дальше? — Коутс прекрасно держит себя в руках, но я прекрасно понимаю, что попала в самое яблочко.       — Тебя не удивляет то, что ты, возможно, моя дочь? — Ну ты еще обидься, что не бросаюсь на шею с радостным писком.       — Меня уже ничего не удивляет. За последнее время случилось столько всего, я даже была готова умереть не раз, что удивляться у меня больше просто нет сил. Мне все еще интересно, на хрена я тебе сдалась? Вряд ли ты хотел всего-навсего восстановить семейные узы. Что тебе от меня надо, Сэм?       — Значит, добровольно сотрудничать ты не намерена? — Ага, вот щас прям, только шнурки поглажу. Хотя… может попросить утюг и пиздануть по этой роже?       — Сотрудничать? Сэм, ты больной? Или ты перепутал сыворотки и вместо сыворотки для Бесстрашных вколол себе сыворотку Дружелюбия? С какого йуха я должна с тобой сотрудничать? Я не предаю своих друзей, в отличае от тебя.       — Своих друзей? Это кого ты имеешь в виду? Жалкую кучку отступников во главе с садистом Эриком? — стараюсь как можно незаметнее смочить пересохшие губы. Мда, Эрик — садист… зато ты, прям Санта-Клаус. Ничего-ничего, рано или поздно, он придет за мной, придет… и тогда, ты будешь молить о легкой смерти.       — Кто бы говорил об отступничестве, Сэм. Ты предал Бесстрашие, просто-напросто позволив Джанин уничтожить все, что мы любили и чем гордились, принеся в жертву многие жизни, ради власти и лидерства. Ты такой ублюдок, что нам даже разговаривать не о чем. Ты можешь убить меня прямо сейчас, но сотрудничать с тобой я никогда не буду. Даже не надейся.       — Ты не знаешь, о чем ты говоришь, Эшли. Твои, так называемые друзья — это всего лишь ширма. Может, некоторые из них действительно хорошо к тебе относятся, но вот Эрик, с которым ты… хм… в отношениях, только лишь использовал тебя и всех остальных, чтобы попытаться переиграть меня. Но он не знал для чего ты мне, иначе он не сдал бы тебя. — Под ложечкой противно засосало. Дай мне вилку, чтобы лапшу снять с ушей.       — Ты врешь все, Сэм. Я никогда не поверю, что Эрик тебе сдал нас. Он не такой. Он…       — Ну что он, Эшли? Что? Сколько ты его знаешь? Полгода? Это капля в море по сравнению со всей его жизнью. То, что тебе на минуту показалось, что Эрик неплохой человек, то это только потому, что он хотел тебе это показать.       — Вот тут ты попал пальцем в небо, Сэм. Мне-то как раз не он мне показал, что он неплохой человек. И вообще, я не намерена с тобой это все обсуждать. Скажи мне прямо, что тебе от меня надо? Хватит с меня уже этих загадок.       — Я лишь хочу уберечь тебя, девочка. От опрометчивых поступков. Ты не с теми людьми связалась. Ты мой единственный ребенок, единственная дочь. Я понимаю, что ничто не вернет тех лет, которые мы не были вместе, но я все же хочу сблизиться с тобой и… — Давай вместе поплачем. Какой заботливый папочка, чуть любимую дочурку под обстрелом не похоронил. Где ж ты раньше был?       — А я не хочу. Моя мать пришла в Дружелюбие на достаточно большом сроке, чтобы был виден живот. Ты не мог не знать, куда она ушла. Все это время тебе было насрать и на меня, и на мою мать. И вдруг что-то воспылало. Тебе от меня нужны явно не родственные чувства. И я хочу знать, что же?       — Ты зря меня отталкиваешь, дочь. У тебя, ведь, есть выбор. Ты можешь устроиться тут с условиями далеко не такими спартанскими, в которых ты находишься сейчас. Ты можешь жить в лидерском корпусе, в комфорте и на полном обеспечении. Все, что от тебя требуется — забудь своих предателей. Ты ушла за Стену с преступниками, которые подлежат ликвидации по новым законам Чикаго, а конкретно Эрик предал тебя саму, как он всегда предает всех. — Фи, видел бы ты мою каморку на маяке! Да ячейка, блядь, по сравнению с ней — люкс. И ничего, не жаловалась.       — Знаешь, Сэм, у меня иммунитет к подобного рода выпадам. Все, кому не лень, обзывают Эрика предателем, а меня предательской подстилкой, и вызывало обиду это только первый миллион раз. В миллион первый раз я отношусь к этому спокойно. Я тебе не верю и не поверю никогда. И засунь в манду кобылью свой комфорт, мне от такого урода, как ты, ничего не надо. Я не знаю, что ты собираешься со мной делать, но делать ты это будешь против моей воли. И я все сделаю для того, чтобы усложнить тебе этот процесс максимально. — Вот что-что, а усложнять я умею, поверь.       — Ясно. Продуктивного разговора не получилось. Что ж, я не хотел делать тебе больно, но ты не оставила мне выбора. Я оставляю тут планшет. На нем файлы. На них доказательство, что Эрик предатель. Там видео о том, как он убил свою любимую девушку шесть лет назад по приказу Джанин, и видео о том, как он убил Джека Кана две недели назад, и оставил на видном месте карты, с отметками, где ваш полигон. Иначе, как я бы так быстро узнал, где вы? Полигонов много, они разбросаны на протяжении сотен километров, да еще и замаскированы многие. Я искал бы вас месяцами, если не годами. Подумай об этом девочка и посмотри видео. Может, потом мы с тобой будем говорить в другом ключе. — Кладет планшет на стол и выходит.

Музыка: «Max Cameron» Reborn

      Первым порывом было разбить, ко всем чертям, плоский прямоугольник. Ничего нового он мне не покажет. Чего я не видела в Эрике? Жестокости? Цинизма? Откуда мне знать, что на видео он убивает именно свою девушку, а не преступницу, он же был в карательном отряде и казнил много человек. Потом, он проводил допросы и тоже убивал людей. Почему же так страшно? Почему так дрожат руки и пальцы выплясывают тревожный, нервный танец? А если правда? Если это Эрик нас всех сдал, как жить после этого? Горло сдавливает, словно цепью. Душит… Что там может быть, на том видео? Что, прямо вот стоял перед камерой и на публику убивал? Да не может быть!       Хватаю прямоугольник. Так, кажется Эдвард показывал, как с этой дурой управляться. Ну допустим включить ее я могу. Так, теперь разблокировка. Ага, уже стоит на видео. Подготовился урод. Ох, е… выколупываю из душонки, свалившейся в пятки, остатки храбрости и нажимаю на треугольник в кружочке. Экран оживает белой картинкой.       Комната, освещена ярким светом каких-то очень мощных ламп. В Искренности такие были в операционной, где мы с Рождером врачевали болезных. Я смотрю на комнату как будто из-за стекла. Слева я вижу девушку, привязанную к стулу, с руками заведенными назад. У девушки длинные темные волосы, собранные на затылке в хвост. Она очень миленькая на моську. Была бы. Если бы не ужас и отчаяние в глазах. И еще что-то… Боль, разочарование, тоска… Так выглядят те, у кого разбито сердце, уж я-то знаю не по наслышке.       Напротив девушки, в трех шагах стоит… Эрик. Это точно он. Я не вижу его глаз, но вижу выражение лица, фигуру, это он. Лицо моложе, чем сейчас, есть в нем еще что-то мальчишеское. За его спиной стоит Джанин. Звука нет, но и так понятно все. Джанин говорит что-то Эрику, он стоит с холодным непроницаемым лицом. Смотрит на девушку с презрением. Поднимает пистолет. Выражение лица не меняется. Стоит так минуту, если не две. У меня сердечко, вот просто, в горле где-то трепещется. Неужели выстрелит? Эрик, нет, родной, ты не можешь! Пожалуйста не надо! Девушка смотрит не на пистолет, она смотрит на Эрика. У меня сжимается сердце. Она говорит ему, что любит его, я читаю это по ее губам. Просит посмотреть на нее.       Пистолет дергается, как в замедленной съемке я вижу взрывающийся порох, столп огня из ствола, вылетающую пулю… Девушка падает с простреленной головой. Изображение резко обрывается, а у меня перед глазами лицо Эрика и мертвая девушка, все плывет и прыгает. Этого просто не может быть, это самое настоящее чудовище. Как он мог, она говорила что любит его, а ему было насрать. Он просто хладнокровно взял и вышиб ей мозги… О, Боже, помоги мне! Живот скрутило от резкой боли и тошноты. Я даже встать не успела, как все скудное содержимое желудка оказалось на полу. Бля, этого не может быть, этого просто… Но я своими глазами видела. Нет, что же это за ужас? Пот ползет по лопаткам, щекоча кожу. Страшно.       Но, однако, изображение поменялось. Видео продолжается, теперь я вижу кабинет, за столом сидит мужчина-азиат. Это Джек Кан, его ни с кем не спутаешь. Вот он поднимает голову, его рот слегка приоткрывается, он что-то говорит. Кому-то, кого пока не видно. Лицо мужчины, вдруг, принимает испуганное выражение. В глазах застыл страх, переходящий в ужас, рот его открывается, произносит какие-то слова, в глаза мольба и отчаяние. Мужчина понимает, что находится в смертельной опасности. Лицо осунулось, глаза ввалились.       Следующий кадр — размашистые, уверенные шаги. И обжигающая соль стекает меня по щекам — я знаю эту походку. Эрик в форме патрульного «Вольников», в руке его нож. Он бьет ножом Кана, медленно поворачивая лезвие в ране. Еще два взмаха, кровь жертвы заливает стол и Эрика. А он наблюдает, он совершенно спокоен, никаких эмоций, я не вижу выражение его лица, потому что камера смотрит на них сбоку и сверху. Зато, я прекрасно вижу пряди волос, которые я перебирала пальчиками, вижу ухо с черным пирсингом, овал лица. Внутри все сжимается, как же больно… Что с тобой случилось, Эрик, зачем ты это делаешь, родной? Хороший мой… это все не правда… Как ты можешь… Ты ведь мучаешь его, и наслаждаешься этим! Как же так? Неужели это ты?       Эрик берет истекающего кровью, кричащего Джека за волосы и разворачивает к камере. Он знал, что там есть камера, он специально это делал. Зачем? Почему? Как? О, Господи… перед глазами все тускнеет и кружится. Хочется выть от отчаяния и бессилия. Мощным, точным ударом он перерезает жертве горло, пристально глядя, как из только что живого тела уходит жизнь.       И на минуту мне кажется, что это не Эрик. Нет! Это не мой Эрик, не мой… Это самый настоящий, даже… не зверь, а чудовище, монстр, с ужасным оскалом, питающийся человеческими душами. Это была последняя мысль перед тем, как меня поглотила спасительная темнота.