В прятки с кошмаром

Эрик

      Эшли смотрит на меня удивленно, потом ее искреннее недоумение сменяется на гнев.       — Что, лидер, уже сдался? А как же «Бесстрашные не сдаются»?       — Решайся! Другого шанса может не быть.       — А может, у нас есть еще шанс. Ты мне доверяешь?       — Ты что задумала?       — У меня есть план. Когда я скажу: «Давай!», прыгай и хватайся за прозрачные фигни, что висят справа. Понял?       — А потом?       — Что, потом?       — Поцелуй. Я все еще хочу.       — Посмотрим… Давай!       Прыгаем в сторону без промедления и повисаем на висящих тут повсюду трубках, выполняющих роль увлажнителей. Уже прыгая, сознание фиксирует звук выстрела, раздавшийся за моей спиной — это стреляет патрульный, целящийся мне в затылок. Но так как прямо напротив меня стоял этот ублюдочный Райн, ощущающий себя в полнейшей безопасности, то пуля, предназначенная мне, обрывает жизнь этой погани, что выделывался передо мной и проросил мне скорую кончину. Пуля пробивает ему грудь, и последнее, что врезается мне в память, так это бесконечно удивленный взгляд Райна и то, как он, перешнувшись через перила перехода, падает, словно в замедленной съёмке, на самый нижний уровень оранжереи.       В этот момент взрывается лаборатория под нами, стены сотрясаются от мощной взрывной волны, сыпятся стекла, но самое интересное, что бетонная плита, которая выполняет роль пола, выдерживает взрыв. Правая стена обрушивается, взмывает всполохами огонь. Сэма силой детонации отбрасывает на поручни, он не удержал равновесие, перевалился за перила, вцепившись в них. Трубки, за которые держалась Эшли, стали обрываться, я успеваю перехватить ее за руку в последнюю секунду, но конструкция не выдерживает наш общий вес, все вокруг рушится, пожар набирает обороты… Едва успев сгруппироваться так, чтобы Эшли упала на меня, приземляемся на нижний уровень лаборатории, прямо на мешанину осколков стекла, земли, развалившейся деревянной и металлической мебели. Кругом в неестественных позах валяются трупы, самое разнообразное оружие, в воздухе стоит едкий запах взрывчатки, мелкая пыль забивает горло, лезет в глаза. Дышать нечем из-за гари, где-то полыхает пластик, наполняя пространство едким дымом.       Все это калейдоскопом мелькает перед глазами, а чуть позже до меня доходит тот факт, что Сэма на перилах уже нет. То ли свалился, то ли успел подняться и теперь прячется где-то. Эшли лежит на мне сверху, начинает дико смеяться.       — Ты чего? — спрашиваю.       — А Райн такой… вы уже проиграли… ха-ха-ха… а Сэм — оставайся… хи-хи-хи… а ты — поцелуй, ха-ха, а этот урод заряжает… ха-ха-ха…       — Так, ясно, у тебя истерика. Дай-ка мне встать.       Поднимаюсь, ссаживая ее с себя, и подхватываю легкое тельце на руки, чтоб вынести ее из этого локального пиздеца. Пуля, выпущенная в меня, пролетает так близко, что, кажется, даже ранит кожу на щеке. Значит, Сэм где-то тут еще, не разбился, падая с верхнего яруса, блядь. Ну, точно, вколол себе хуйность какую-нибудь. Быстро оглянувшись, на предмет куда же схоронить малявку, пихаю ее открытую вентиляционную шахту, велев не вылезать, чтобы не подставиться под пулю.       Сильно прищурившись и расфокусировав зрение, стараюсь замечать все, что может намекнуть, где же находится этот сывороточный ублюдок? Пол усеян самым разнообразным оружием, где-то тут и «Пустынный Орел» мой затерялся, надо найти его, не хотелось бы вот так, ни с хуя проебать такой пистолет, много всего с ним связано. Ебаный идиот, нарочно мажет или запугивает, придурок? Пролетела слева, значит, он там где-то, хотя, ничто не мешает ему перемещаться.       — Ты стал окончательным трусом, Сэм? Ты забыл, что такое быть Бесстрашным?       — Нет больше Бесстрашных или еще каких-то! Нет больше фракций! Мы люди, у нас есть достоинства и слабости, мы можем бояться и ненавидеть, но при этом быть умными и сильными!       — Почему ты не хочешь выйти и драться со мной, как мужик, Сэм? Ты не можешь показаться мне без своего прихвостня?       — Зачем тебе драться со мной, Эрик? Давай править этим миром вместе! Ты сильный, но не уравновешенный, я гений, но мне не хватает лидерских качеств. Мы прекрасно дополним друг друга!       Вз-з-зблям, пуля врезается в металлический шкаф, рядом с моим плечом. Судя по траектории, он поднимается опять наверх. Вот сука, понимает, что чем выше он находится, тем выгоднее у него позиция. Все-таки годы в Бесстрашии не проходят бесследно.       — Что мне действительно хочется, Сэм, так это засунуть тебя в резервуар с твоими трупами, чтобы ты задохнулся среди падали и сам стал одним из них! Но вот беда, нет больше твоей лаборатории, нет больше у тебя ничего, что ты можешь мне предложить.       Пуля свистит опять, и на этот раз чувствую резкую боль в ухе. Вот же урод хренов, все-таки подстрелил меня. Специально или нарочно, но ухо он мне покоцал, мудак. Зато, я теперь отлично его вижу, он вышел на открытое место. Беру его в прицел, но он тоже видит меня, не стоит на месте, потому пуля проходит мимо.       — А что, Эрик, ты готов торговаться? У меня очень много всего, что я мог бы предложить тебе. У меня прекрасная дочь, не хочешь ее? Мы могли бы жить тут, в Эрудиции, одной большой дружной семьей! Соглашайся, она, кажется, очень на тебя запала! — Ах ты, урод ебаный! Ну только дай мне добраться до тебя!       — Ты играешь с огнем, Сэм! У тебя нет никакой дочери, ты к Эшли не имеешь отношения, ты только использовал ее для своих опытов! Ты не имеешь права даже смотреть в ее сторону, и я позабочусь, чтобы так и было, гребанный уебан!       — Но если бы не я, ее бы и не было, не забывай об этом, Эрик! Хочешь ты или нет, а она МОЯ дочь и ты ничего не можешь с этим сделать! Она моя единственная дочь и я, по-своему, хотел стать ей отцом…       — Выкачивая из нее кровь, чтобы делать своих Уебальников, мудак! — кричит Эшли, и сейчас же в решетку врезается пуля. Черт!       — Эшли, заткнись! Сиди молча, блядь! Сэм! У тебя, рано или поздно, закончатся патроны. Я тебя все равно достану. И тогда мы поговорим по-другому.       Взбу-у-уф, пуля выбивает из бетона небольшой фонтанчик у меня под ногами. Так, теперь он стреляет откуда-то сверху. Быстро оглядев все помещение, замечаю его на самом верхнем уровне.       — Какой тебе прок от того, что ты убьешь меня, Эрик? Я могу быть гораздо полезнее живым. Моя идея бесфракционного общества гениальна. Что бы ты обо мне ни думал, а я хочу сделать общество лучше, сильнее, без фракций и привязанности к одной какой-то способности человека, — говоря все это, Сэм медленно, будто боясь нарушить хрупкое равновесие, двигается в сторону выхода, я же не спускаю с него глаз. — Джанин пошла совсем не той дорогой, объявив дивергентов преступниками или опасными, и эта ее вера привела к печальному результату…       — Ты, урод гребаный, как ты мог отдать ей дочь своего брата? Если ты, мудак, считал, что дивергенты не опасны?       — Да, Эрик, мне жаль, что…       — Тебе жаль? Тебе?! Жаль?! Ты убил ее, руками Джанин и в моем присутствии, ты не пожалел ее, с какой целью? Что такого она сделала тебе, что ты ее убил?       — Давай будем придерживаться фактов, Эрик. Салли убила Джанин. Я ничего не сделал…       — Вот именно, — чеканя каждое слово, чтобы оно звучало как можно более веско. — Ты. Ничего. Не сделал. Чтобы это предотвратить, ебаный урод!       — Ну ты тоже немного сделал, чтобы это предотвратить.       — Да что Салли, ты дочь родную не пожалел, использовал ее! Для своих уродских опытов!       — Ну, что говорить об использовании, Эрик, ты от меня в этом плане недалеко ушел.       — Я хотя бы не врал ей никогда. Она всегда знала, что я урод, и оставалась со мной, несмотря на это. А чем ты купил ее, а, Сэм? Сказочкой про любящего папочку?       — Да нет, — пожал он плечами с зажатым в руке пистолетом, — я особо не лез к ней с чувствами, ей достаточно было показать, как нежно ты любишь бывшего лидера Искренности и как сильно ты умеешь любить девиц, которых трахаешь. Я показал ей запись, на которой ты убиваешь Салли. Достаточно было совместить твой пейзаж с реальным видео. Гениально, правда?       — Ты сучеблядский пидор, Сэм, ты просто гнойноебаный хуесос!       Сэм дернулся к стеклянной двери. Урод, трус и подонок. Под руку попадается пустой баллон от погодной установки, который я бросаю в него так сильно, как могу и попадаю прямиком в голову. М-да, ну надо же, как эффективно, ублюдочный пидор дергается и заваливается вперёд, сильно взмахнув руками и выронив пистолет. Еще немного, и я возьму метод Кроши на вооружение.       Пока я поднимаюсь по лестнице, Сэм успевает очухаться и рвануться из помещения. Но дверь закрыта на электронный замок, который поврежден мною же. Так что… Уебок пытается разбить дверь, но она, видимо, укреплена или бронирована. Не повезло тебе сегодня, Сэм. Я двигаюсь медленно, мне некуда торопиться, никуда он от меня не денется. Ярость разливается во мне до самых кончиков пальцев, бешеным потоком гоняя по крови норадреналин, выбивая набатом в висках. Все тело горит и потряхивает в предвкушении битвы, но нет больше черной удушающей ненависти, что не давала мыслить трезво, анализировать, просчитывать ходы. Нет упоения своей властью над поверженной жертвой. Ощущение было новым, и я почувствовал себя освобожденным. Передо мной не жертва, передо мной враг, и я его уничтожу.       — Я убью тебя сегодня, Сэм, — спокойно говорю я ему. — Меня ничто не остановит. Ты сам запрограммировал свою смерть, когда помогал Джанин уродовать меня. Я убил ее, убил Макса и тебя я убью. Ты говоришь, что я идеальный убийца, так вот я докажу это тебе.       Сэм загнан в угол. Если он сейчас опять начнет торговаться за свою блядоебаную жизнь, меня это очень разочарует. Но он повернулся и, наклонив корпус вперед, злобно зыркнув на меня исподлобья, взял низкий старт в направлении меня. Набрав скорость, он вцепляется в мой торс, и силой инерции толкает меня к перилам. Я, признаться, не ожидал от него такой мощи, поэтому, потеряв равновесие, переваливаюсь через перила и, ухватившись за него крепко, чтобы и не думал сбегать, утягиваю его со среднего яруса, прямо на пол оранжереи. Ну ничего себе, сыворотка в действии, непросто, однако, будет с ним справиться.       Я успеваю сгруппироваться, удар получается болезненный, но во всяком случае ничего не сломано. Когда я поднимаюсь, Сэм уже бежит на меня с палкой. Эти палки тут, видно, как-то используются, что их тут так много. Я успеваю его заметить, нападение стремительное, порывистое, но реакции не хватает, чтобы попасть по мне. Уворачиваюсь от палки и бью его резким сильным ударом кулаком по почкам, сваливая с ног. Пока он поднимается, беру другую палку, но не нападаю, жду когда он сподобится. Можно было его убить и так, но кому это интересно? Будем биться честно и насмерть. Только так.       Он делает замах, и я, ставя упреждающий блок, отбиваю, резко проворачивая оружие, чтобы вырвать палку у него из рук. Но он держит ее крепко, хоть и вырывается из захвата, но отпрыгивает на приличное расстояние и, сориентировавшись, бьет снова. На этот раз я, уже ни капли его не жалея, попадаю ему по корпусу с завершающим по лицу. Он сильно отклоняется назад, но равновесие сохраняет и, замерев, смотрит на меня злобно, пытаясь восстановить дыхание и совладать с болью.       — Ты забыл, как это, встречаться с противником, равным тебе? Окружил себя слабаками и ощутил властелином вселенной? — обхожу вокруг него, примериваясь, где у него стороны слабее.       — Ты никогда не будешь равным мне, я непобедим, Эрик! Я доработал сыворотку, теперь она достаточно стабильна.       — Ты так жалок, Сэм. Ты был Бесстрашным, а превратился в одного из своих «Уебальников». Ты даже не человек теперь, а жертва неудачного эксперимента.       Очередная атака не заставляет себя ждать. Довольно быстро справившись с собой, он делает замах, но не рассчитав траектории, промахивается, потому как я, пригнувшись, делаю резкий рывок вперед и бью его резким коротким ударом в солнечное сплетение, перекрывая ему доступ воздуха на некоторое время. Сэм пытается вдохнуть, но у него ничего не выходит. Он открывает и закрывает рот, и я пинком ноги отправляю его на пол.       — Был бы ты Бесстрашным, Сэм, не так противно было бы мараться об тебя. А теперь придется тебя раздавить, как мерзкого слизняка.       Но пока я говорю, он уже встает, слегка покачиваясь, распрямляется во весь рост. Бросается на меня с новой силой, я блокирую атаку и стараюсь попасть по нему опять, но он уже готов к этому, потому начинаю ставить блоки совершенно безошибочно. Кидает в стороны корпус, уворачивается от моих ударов. Очень быстро пришел в себя, даже удивительно. Двигается все быстрее и быстрее, будто силы к нему возвращаются в режиме реального времени. Наконец, я пропускаю удар, и он довольно ощутимо достает меня по ноге, однако при этом он оказывается так близко, что я впечатываю кулак ему прямо в нос, снизу вверх, и добавляю локтем по челюсти.       Он по инерции отступает на два шага назад, при этом его палка, как пика направлена в мое лицо. Отжимаю ее своей, какое-то время стоим так, меряясь силами. Наконец, он свое оружие дергает рывком на себя и бежит к лестнице.       — Странно от тебя слышать про неудачный эксперимент, Эрик, ведь это ты никогда не сможешь теперь стать нормальным человеком. — Я преследую его, стараясь не вслушиваться в то, что он говорит. Но слова едкой кислотой прожигают мозг, ввинчиваются, вдалбливаются, перекручивая мысли, страхи, все то, что так мешает и саднит. — Моделирование изменило не только твою личность, оно изменило полностью твою судьбу. Ты не сможешь быть с Эшли, потому что она обычная девушка, с обычным видением мира, а ты монстр, убийца и садист. Это всегда будет стоять между вами. Она захочет любви и нежности, а ты на это просто не способен.       — Зато я способен принести тебе столько мучений, что ты пожалеешь о каждом прожитом дне, когда ты создавал то моделирование, что сделало меня таким. — Он все выше поднимается, ловкий, сука. — Что, Сэм, уже сбегаешь? Ты уже понял, что сегодня ты умрешь?       — А я думал сегодня должен ты умереть, Эрик! Больше некому прикрывать твою задницу, нет больше юбки, за которую ты можешь спрятаться, Эшли-то сбежала!       Двумя прыжками я догоняю его, и, перехватывая палку покрепче, что есть силы луплю ему по голове, стараясь попасть в наиболее открытое место, но он успевает пригнуться. При этом немного дезориентировавшись, он открывает корпус. Несколько тяжелых резких ударов, и я, кажется, ломаю ему ребра, потому как он сгибается и больше не разгибается, судорожно пытаясь сделать вдох. Пинком ноги я валю его на пол, добавляя смачно по берцем роже.       — Ты просто кусок говна, Сэм. Ты не заслуживаешь казни по законам Бесстрашия! Даже Джанин, хоть она и была отстойной сукой, сдохла гораздо почетнее, чем сдохнешь ты, мудоебаный уебок!       Он встает на колени, выплевывая сгусток крови, пытается ползти от меня в сторону, но пара ударов по корпусу палкой прекращают эти попытки и он, держась за живот руками, переворачивается на спину. Я опять пинаю его ногой.       — Давай, урод сучеблядкий, поднимайся, сволочь. Я с тобой еще не закончил, — рывком ставлю его на ноги, ухватив за грудки. Он пошатывается, но делает какие-то манипуляции со своей рукой. Я не замечаю, что у него какой-то ободок на запястье, а он уже смотрит на меня прямо и во взгляде нет никакого страдания.       — Сыворотка, — он поднимает правую руку, на ней матовый прозрачный браслет, — мгновенная регенерация, здорово, правда, Эрик? Никакой боли, мгновенное излечение всех повреждений. Я гениален, когда ты уже признаешь это?       Игнорируя его маниакально-величественные речи, бросаюсь на него. Черт, черт, черт, надо содрать с него эту хреновину, иначе так можно до утра драться, а у меня-то силы уходят. Тем временем этот хрен успевает полностью восстановиться, и его скорость отражения атак и нападения снова набирает обороты. Я еле уворачиваюсь, уже начинаю пропускать удары, несколько раз основательно получив по спине, шее, ребрам, чувствую, что возможности мои на исходе. Он проводит обманный маневр, будто хочет сделать мне подсечку, я от нее ухожу, но он уже разворачивается и что есть силы бьет меня палкой по спине, впечатывая в стену. Мое оружие выпадает из рук, Сэм отшвыривает его в сторону и забирается на верхний ярус, перепрыгивая с лестницы на перила.       Поднимаю палку, следую за ним, как неотвратимое возмездие. Но он готов уже, поджидает меня, держась двумя руками за опору, ногами толкает меня в грудь. Потеряв равновесие, совершенно выбившись из сил, я лечу вниз, пытаясь остановить падение, хватаюсь за перила. Вот же, урод блядский. Сэм дергает потайную дверь, желая сбежать. Невольно, на лицо наползает ухмылка. Как же он мерзок и жалок в своей попытке трусливо уйти от возмездия, идиот. Опять.       — Ты проиграл, Сэм, — устойчиво поднимаясь на ноги, говорю я ему, не забывая держать его в поле зрения. — Твоя армия изгоев исчезла, а новая еще не готова. Ты предал всех, кого только можно было предать, ты не пожалел ни дочь своего брата, ни свою дочь. Ты, как никто, заслуживаешь смерти, так прими же ее с достоинством!       — У нас с тобой судьба была породниться, Эрик. Зачем тебе меня убивать? Тебе нравятся исключительно мои родственницы. Только ты извини уж меня, нет моего родительского благословения на мою дочь.       — Нет у тебя ничего родительского в отношении Эшли, урод!       — Ну, вообще-то, если бы не я, ее бы не было.       — То, что именно твой генетический материал поучаствовал в ее зачатии, вовсе не дает тебе права использовать ее в качестве подопытной мыши! Хуй тебе, а не дочь, гребаный урод.       — Уж не тебя ли мне спрашивать об этом?       С рычанием и злобой он нападает снова, с переворотом, замахиваясь палкой. В момент пригнувшись, делаю ему подсечку и, вложив в удар побольше силы, бью ему по роже, пока он падает. Он приземляется на спину, голова его дергается, на лице уже живого места нет, старые гематомы, заживая, окрашиваются желтым, а новый удар оставляет кровавый рваный след на правой половине лица. Не особенно торопясь, подхожу к нему и, придавливая берцем кисть, сдираю с него матовую полоску.       — Тебе больше это не понадобится, урод.       Сэм рычит сквозь зубы и пытается ткнуть меня палкой в спину. Размахнувшись посильнее, я вырубаю его ногой по голове, чтобы прекратить уже весь этот балаган. Надо понять, зачем ему была нужна Эшли, и куда, черт ее дери, она пропала, блядь!       Пока я стаскиваю Сэма вниз, чтобы привести его в чувство, замечаю на полу валяющийся пистолет. Мой пистолет. Несказанно обрадовавшись, я заряжаю его и засовываю за пояс, однако за то время, что я на Сэма не смотрел, он успевает прийти в себя и сейчас делает попытки сбежать опять. Ползком. Пара ударов ногой в живот прерывают эти его потуги, Сэм стонет и заваливается лицом вниз. Я опять поднимаю его за шиворот, заставляя посмотреть мне в глаза.       — У тебя есть какие-нибудь пожелания насчет смерти, Сэм? Как бы ты хотел сегодня умереть?       — Ты ублюдок, Эрик! Гореть тебе в аду!       — Это, несомненно, однако ты окажешься там раньше меня. Так что, самое время для охлаждения.       Подтащив изворачивающегося и не оставляющего жалкие попытки сопротивляться ублюдка к оросительному бассейну, наподдав ему по сломанным ребрам для острастки, окунаю его рожу в воду, придерживая крепко. Дикая ярость и ненависть к этому ублюдочному хуерылу придает силы покруче всякой сыворотки, но я все-таки чувствую, что ранен, да и шея вся в крови… Сэм начинает дергаться, извиваться. Что, жить тебе хочется, сука? Вытаскиваю его продышаться.       — Что, Эрик, кончаешь, когда мучаешь людей? — тяжело отдуваясь, шипит сквозь зубы Сэм.       — Ублюдку — ублюдочная смерть!       — Когда-нибудь найдется тот, кто тебя замучает до смерти, ты заслуживаешь ублюдочной смерти не меньше!       Окунаю его снова. Ничему не учит жизнь некоторых идиотов. Опять дергается, рывком вытаскиваю его рожу из бассейна. Он, выкашливая воду, хватает ртом воздух.       — Может, мой палач и ходит где-то, но это будешь точно не ты, Сэм. Выкупался? Стало получше?       Двумя мощными ударами разбиваю ему лицо, валю на пол и бью его ногами. Он уже валяется, как кусок отбивной, чуть слышно постанывая. Я беру его за волосы, приподнимая его голову, тихо и угрожающе спрашиваю:       — Зачем тебе надо было держать Эшли еще несколько недель в Эрудиции? Что у нее есть такого, что надо было тянуть время? Отвечай, урод!       Сэм не отвечает, потому что сознание его затуманено болью и сотрясением. Ну что ж, купание так купание. Однако окунувшись, Сэм не приходит в себя и не подает признаки жизни. Выдергиваю его на поверхность, не хватало, чтобы он так легко отделался.       — Слышь, ты, придурок, будем еще плавать или все-таки говорить начнешь?       Он без сознания, бесполезно его сейчас спрашивать. Оставляю его пока в покое, не сводя с него глаз. Самое время проверить оружие… Странно, что нас пока не хватились, интересно, сколько времени мы тут развлекаемся? И где же Эшли все-таки, ебановрот, куда она съебнула? Хотя, наверное, это к лучшему, она не видела всего этого и не увидит то, что будет дальше. Оглядываясь вокруг в поиске подходящей мебели, примечаю чудом уцелевший в этой разрухе стул. Хотя о чем это я, стулья в Эрудиции невозможно разломать, проверено лично.       Подтаскиваю то, что раньше было Сэмом, а теперь просто отбитый кусок плоти, к мебели и, бросив ублюдка на него, надежно привязываю валяющимися тут повсюду пластиковыми трубками. А он уже в себя приходит. Надо же как вовремя, всегда бы так!       — Ну и что ты решил, Сэм? Еще будем плавать или расскажешь мне?       — Я тебе никогда не расскажу, — шепчет он разбитыми кровоточащими губами, — ты все равно меня убьешь, так и мучайся в неведении, уродец. Тебе никогда не стать нормальным человеком, это ведь моя программа моделирования сделала тебя таким. Так что вы с Эшли оба мои детища. Даже если вы не родные по крови. Ты всегда будешь монстром, а она будет мучиться с тобой, потому что она тебя любит, а ты ее полюбить никогда не сможешь.       — Не убивай его пока, Эрик.       О, Эшли вышла. Понравится ей это зрелище, интересно? И что значит «не убивай»?       — Это я была там. Это по мне он стрелял ракетами. Это он меня держал здесь, ставил надо мной опыты. Я всей душой желаю, чтобы он умер в страшных мучениях. Я хочу их видеть, Эрик.       — Уверена? Это не самое приятное зрелище.       — Я не боюсь крови.       — Это я знаю. Не самое приятное зрелище — страдания человека.       — Это не человек, — тихо отвечает мне она. — Это монстр.       — Так же, как и твой дружок, Эшли, — издевательским тоном тянет Сэм, явно не веря, что с ним могут сделать что-то плохое, и веря в свою неуязвимость. — Он всю жизнь был монстром, я просто ускорил процесс, не думай, что если моделирование прервано, он станет каким-то другим, он просто…       Пара мощных ударов прерывает словесный поток этого урода. Без лишних слов быстрыми и резким движением, чтобы никто ничего не успел понять, я хватаю его за нижнюю челюсть и дергаю что есть силы так, что она хрустнув, безвольно повисла на одной коже. Вот попробуй теперь с отломанной челюстью выливать свое словесное говно, пиздоблядский хуесос!       Сэм сдавленно мычит, пытаясь справиться с болью, на глаза у него выступают слезы, и он умоляюще смотрит на Эшли. Она бледнеет, но взгляда не отводит. Ясно. Значит, будет смотреть.       — Знаешь сколько костей в организме человека, Сэм? Знаешь? Наверняка знаешь. Так вот. Я не буду тебе ничего ломать. Я просто прострелю тебе руки и ноги, чтобы ты в полной мере почувствовал, что ощущали люди на том полигоне, который ты разбомбил, когда у них заживо отрывало конечности, разрывало плоть и они умирали, не имея возможности спастись. Это будет справедливая смерть, Сэм. Хоть и неприятная для тебя.       Сэм, глядя, как я достаю пистолет, мотает головой, но это причиняет ему страшную боль и он только с ужасом таращится на оружие и издает нечленораздельные звуки. Первая пуля превращает в кашу его стопу, вырвав у него полный мучительной боли крик.       — Так страдали те люди, у которых не стало лодыжки, Сэм. А так — те, у которых не стало ноги выше колена, — говорю я ему, простреливая коленную чашечку. «Орел» разносит конечность почти подчистую, оставляя на месте выстрела оголенную кость, ошметки плоти и смешанную с одеждой кожу, свисающую клочьями. Со второй ногой я проделываю то же самое.       — Они страдали там, Сэм. Они ползали в ужасе, рядом с ними рвались снаряды, они знали, что сейчас умрут, потому что ты не оставил им никакой надежды. Что ты сейчас чувствуешь, Сэм? Думал, в Эрудиции ты в полной безопасности и можешь вершить судьбы людей как хочешь? Ты ведь не предполагал, что я смогу справиться со своим моделированием и приду сюда по твою душу, так ведь? О, не трудись, ничего не надо говорить.       Увлекшись, я как-то забываю, что на нас смотрит Эшли все это время. Немного повернув голову, я бросаю на нее короткий взгляд. Ее лицо выглядит так, словно на нем застыла восковая маска, как будто она равнодушна, но я-то знаю, что она просто-напросто загнала все чувства подальше и поглубже. Она слишком открытая, слишком вся на виду. Стоит вся белая, кажется, сейчас опять сорвется. Но она держится. Вот и ладушки.       — Эшли, я могу убить его пятью разными способами, но, может, ты сама хочешь? Ты ему даже сможешь посоветовать быть храбрым, если посчитаешь, что он этого достоин. Так как, Эшли, завалишь урода или можно я его убью уже?       — Подожди, Эрик. Дай мне.       Как механическая кукла, больше всего сейчас напоминающая мраморную статую, она подходит ко мне и вынимает у меня из руки пистолет, так же осторожно, как тогда, на крыше, когда вынула у меня из пальцев сигарету. Все ее движения неторопливые, будто я дикий зверь, а она пытается со мной договориться. Она не боится, а опасается, и мне это не нравится.       — Сама справишься? Удержишь? — она кивает, а я пристально на нее глядя, отхожу в сторону, гадая, что же она будет делать дальше.       Эшли расставляет ноги, чтобы принять более устойчивое положение. Сэм все еще в сознании и уже довольно давно стонет на одной ноте, что ужасно раздражает. Эшли наставляет на него оружие. Выстрел не заставляет себя ждать, а кисть Сэма превращается в месиво.       — У меня друзья были на том полигоне, Сэм. Те, с которыми я делила свою жизнь, те, кто закрывали меня от пуль, не давали мне уйти в свое горе. Те, кто помогал мне выжить. А ты их всех уничтожил, ублюдок. Я бы заживо расчленила тебя деревянной пилой, но думаю пистолет тебе объяснит, что они чувствовали, доходчивее.       Она стреляет снова, и на этот раз руку Сэму отрывает до предплечья.       — Там были Колин, Кристина… которых больше нет. Они никогда не полюбят, не смогут вырастить своих детей и все для чего? Чтобы ты мог создать свою армию и всех держать в страхе? Ты ублюдочный мудак, Сэм и если бы у тебя было несколько жизней, я бы не пожалела своей одной, чтобы лишить тебя их всех! — снова выстрел, на этот раз другая рука превращается в кашу. — Ненавижу тебя, урод, ненавижу! — почти рычит Эшли, но Сэм уже без сознания от потери крови. Она выпускает в него все пули, что были в магазине, пистолет тяжелый, отдача сильная, но какие-то иррациональные силы придают ей устойчивости. Тело Сэма дергается, и одна из последних пуль разносит его голову, навеки прекращая его существование. А Эшли все нажимает и нажимает на курок, хотя патронов давно уже нет.       Я понимаю, что ее боль требует выхода, и не сразу отнимаю у нее оружие, что было ошибкой, потому что разогревшись, пистолет обжигает ей руки, а она даже не замечает. Я мягко забираю его у Эшли, притягивая к себе ее маленькое, сотрясаемое в эмоциях тело. Ну же, девочка, успокойся, ты отомщена, нет больше этого ублюдочного уебана! Она вся в грязи и чужой крови, в ссадинах и гематомах. Ладошки горят от соприкосновения с горячим стволом… Ох, девочка, все, все уже кончилось!

Эшли

      Командирский пистолет приятно тяжелит руку. Он такой же родной мне, как мужчина, вручивший мне это красивое оружие, внимательно, с прищуром разглядывающий меня. Если закрыть глаза, можно подумать, что нет вокруг пары десятков трупов, передо мной не сидит привязанный к стулу изуродованный человек, который хотел убить моего ребенка, его кровь не заливает пол разгромленной оранжереи и это не я хочу, жажду, впитываю в себя до капли сознание того, что этот человек сейчас умрет от моего выстрела. Все это так не похоже на нормальную жизнь…       После нашего падения, когда мы жёстко приземлились на пол оранжереи, когда получилось осознать произошедшее и грудь перестала ходить ходуном от безудержного смеха, пришло какое-то тяжелое отупение. Я сидела в вентиляции и не могла сообразить, что за ужас здесь твориться. В голове теснились картинки, сменяя одна другую — то алый цветок на груди, то пистолет направленный в грудь, то патрульный, вставляющий патрон и направляющий оружие на моего мужчину. То осознание того, что если ничего не сделать, будет катастрофа. То вдруг ярко серебряные глаза с поволокой, нежно шепчущие губы о поцелуе… Он понял, что меня не убьют, а на себя он забил. Как он мог? Он что вообще ничего не соображает, не понимает?       Я не знаю, как дальше жить. До меня долетают некоторые слова Сэма, он говорит ужасные вещи. Эрик никогда не сможет стать нормальным человеком. Моделирование изменило его, он не способен на обычные человеческие эмоции. Мне лично на это плевать абсолютно. Я знаю, каким он может быть, знаю его со всех сторон, и его светлой стороны мне достаточно, чтобы терпеть все остальное. Но маленькому человечку, который появится совсем скоро, не объяснишь про моделирование и прочее. Он увидит тех демонов, что рвут душу моего мужчины, своего отца и ничто не залечит эту рану. Я слышу Сэма, смотрю на него и понимаю, что я знаю это лучше, кого бы то ни было. Я знаю, что значит иметь любящего отца, и теперь знаю каково это — иметь отца-демона во плоти. Я не хочу, чтобы однажды наш сын стоял перед изуродованным Эриком и целился в него из пистолета. А ведь все к тому идет. Даже если Эрик примет этого ребенка, сможет ли он полюбить его так, как меня любил пусть даже и не родной отец? Даже если человеческие инстинкты возьмут верх, Эрик никогда не привяжется к нему, не пустит в свое сердце, всегда будет держать на расстоянии.       Первым порывом было убежать, сейчас же. Мы не сможем быть вместе. Я уже даже полезла по вентиляции, и была на полпути на следующий этаж, когда подумала, что сбегаю, как трусиха. Что бросила Эрика там одного, с Сэмом, и пусть подмога совсем близко, а Эрик сам прекрасно справляется, я не имею права бросать его в трудную минуту.       Мне надо разобраться во всем спокойно. Надо обо всем подумать, разложить по полочкам в голове. Эрик ни разу за все время, что я его знаю, не дал мне понять, что я нужна ему. Да, несомненно, он был нежен во время секса, он доставлял мне неимоверное удовольствие, но… Этим все и ограничивается. Это означает лишь то, что он хочет меня. Так сильно хочет, что готов затолкать поглубже свой поганый характер и открыться мне на время. Но потом, он будто бы жалеет о том, что произошло, будто он чувствует, что дал слабину и старается всеми возможными способами доказать и показать мне, что ничего особенного не произошло, что он такой же сукин сын, что и пару часов назад. В отношениях, построенных на хорошем, я бы даже сказала отличном, сексе невозможно растить детей. Ничего у нас не получится. Я люблю его. А он меня никогда не сможет полюбить, пока он хочет меня, пока не пресытился, он готов будет усмирять своих демонов, а дальше?       Эрик мучил Сэма, и мне нравилось, что ублюдочный мудак, который хотел забрать моего ребенка, физически мучается, потому что душевные муки ему не ведомы. Но человек, который делает с ним все это… Мой любимый мужчина, чьи руки сводят меня с ума, когда дотрагиваются до моей обнаженной кожи, в чьих серебряных глазах я тону, сгорая от страсти, делает то, что никак не вяжется с нормальной жизнью. Я всматриваюсь внимательно, очень внимательно и не вижу того монстра, что убивал Джека Кана на пленке, или того истязателя, который пытал изгоя тогда, после сафари. Сейчас этот человек не упивается смертью, он сейчас больше похож на мстителя, жестокого, сильного, мощного, но это убийство не удовольствие для него, а тяжелая работа. И все-таки… Назвать этого человека нормальным я не могу. Человек, который проделывает такое с другим человеком, который может это сделать, уже переступил какую-то грань, отделяющую нормальную жизнь от не нормальной.       И самое главное, бесполезно Эрику что-то объяснять. Он все равно не поймет. Он всегда уверен в своей правоте, в своих действиях, он в своем поведении видит только смелость, решительность, жестокость для него норма жизни, а кровь, боль и смерть его лучшие друзья. И он не понимает, как может быть по-другому. И если я попытаюсь объяснить ему это, он просто не поймет. Скажет, что я струсила, что сдалась без борьбы… Знал бы ты, как тяжело мне от тебя отказаться. Как я хочу быть с тобой, чувствовать тебя, осязать, передавать тебе по цепочке всю нежность и заботу, что у меня есть, как я люблю тебя, и готова тебя любить любого, каким бы ты ни был, я жизнь отдам за тебя, дышать перестану, лишь бы ты жил. Но когда все это закончится и ты будешь в безопасности, когда не будет угрозы твоей жизни, я не смогу быть с тобой. Ты этого не поймешь, я знаю. Но я просто не могу.       Я вкладываю в крик ненависти всю свою боль и отчаяние, жму на курок снова и снова, даже тогда, когда патронов больше нет, а разгоряченный стрельбой «Пустынный орел» начинает жечь мне ладони. Голова Сэма разлетается, разбрызгивая вокруг куски плоти, кровавые ошметки, мерзкая рана, со стекающей тяжелыми каплями крови, застревающей на остатках волос, осколках костей, то что осталось вместо ублюдочного лица все это заваливается на бок, кровь его оседает на моих руках и одежде. Но мне уже все равно.       Эрик забирает у меня пистолет, нежно притягивает к себе, шепчет что-то успокаивающее, гладит по спине, но во мне всё застыло, словно покрылось толстой коркой льда. Он тревожно смотрит, а между тем в оранжерею врываются подоспевшие Бесстрашные, и Эрик отходит к прибывшему Итону. Меня окружают люди в серо-зелёной и чёрной форме, лица вокруг уставшие, но чрезвычайно довольные победой… Неожиданно среди хаоса я вдруг вижу хмурого Дина, который сначала радостно бросается ко мне, но останавливается и говорит мне что-то строгое. А я ничего не могу воспринимать адекватно, я очень рада его видеть, но мне надо, просто жизненно необходимо остаться одной. Никого не видеть, не слышать. Простите меня, родные, но я пока не могу разделить с вами радость победы. Мне надо подумать, понять, как со всем этим жить.