В прятки с кошмаром

Эшли

Кому-то придётся каждое утро наблюдать меня и растрёпанной, и лохматой, и жутко злой, в растянутой футболке, с вечным желанием спать и периодически чем-то ещё недовольной. Кто-то будет пить кофе/курить/ухмыляться, пока я буду искать свои туфли/одежду, ругаясь сквозь зубы. А потом, жутко сонная минут за двадцать я вспомню, что сегодня выходной и мне никуда не надо. И каждое утро почти что одно и то же: я в одной футболке слоняюсь по всей комнате, хожу босиком и ёжусь от холода, и проклинаю всех, в этом поганом мире. А ведь кому-то придётся меня любить, даже ссорясь и мучаясь по утрам. С кем-то я останусь не на месяц, и не на жизнь, а чуть больше. Может быть навсегда. Будь этим «кем-то», пожалуйста!

Месяц спустя

      — Ну, так что, Крош? — прищуривается Линн, после всех наших обнимашек и слез-соплёй. —Ты когда к нам вернешься-то? Мы уже в Бесстрашии все живем, твой милый почти всё восстановил, всё как было, даже лучше. Он пропасть огородил так, что теперь не так жутко ходить и светлее стало, более мощные лампы стоят. Яма преобразилась, перестала быть похожа на подвал, стала чистенькая такая, ухоженная. Я вообще-то подозреваю для кого он старается, но будет лучше, если ты сама докумекаешь.       — Нет, Линни, не вернусь я. Во всяком случае пока. Не могу я. Ты мне лучше скажи, как твоя нога?       — Стараниями твоего брата, уже совсем хорошо, немножко еще подразработать и все. Вайро гоняет меня, совсем не жалеет. Ты мне лучше про себя расскажи! Сколько у тебя уже, — спрашивает, трогая мой живот. А я чуть было не отскочила, в последнее время я нервно отношусь ко всякого рода прикосновениям.       — Да вот, уж четвёртый месяц. Те самые, пресловутые пятнадцать недель, когда его должны были отнять. Как подумаю…       — Не накручивай. Не понимаю я этого, Крош. Вроде же выяснили все, все записи посмотрели, все доказательства собрали. Эрик не виноват ни в чем, то, что он делал, после казни на базе, он делал под моделированием. Он другой сейчас совсем, вот вообще другой, правда. Ты бы хоть посмотрела бы. Ты любишь его? Своего милого?       — Хуйню-то не спрашивай. Люблю, к сожалению.       — А он ходит угрюмый. Не общается ни с кем. Наши мужики подваливали к нему, а он только спасибкает, руки жмет и уходит. Замкнулся, не выходит почти. Иногда сидит на крыше или в баре и не подпускает никого. Загнется он так, Крош. Не мучай его.       — Что, жалко стало, бедненького? А обо мне кто-нибудь подумал? Он в первую очередь! Мало того, что не сказал мне ничего, удрал, оставил меня, а теперь жалко его? А я не могу Линни, не могу! Мне Дин и Мартин все рассказали про моделирование, Гиль показал полную запись казни девушки, я понимаю, что Эрик ни в чем не виноват, но дело не в том, что я считаю его монстром, а в том, что я знаю его как человека, понимаешь? Я и полюбила в нем человека, таким, каким он является на самом деле… Но он никогда не пустит меня в свою душу, всегда будет держать на расстоянии. Я люблю его, но как представлю, что всю жизнь буду бегать за ним, заглядывать в глаза, выпрашивать ласку, а он свысока и так благосклонно будет цедить из себя по чуточке… Не могу я так. Мне или все, или ничего. Я и в Эрудиции проживу. Да мне больно, плохо, ему больно и плохо, но со временем боль притупится. А если я с ним буду, это всегда будет как нож в сердце. И ребенок будет это все видеть. Нет, Линни, нет.       — Не знаю, Крош, он изменился вообще-то последнее время, сильно изменился. Ты б хоть поговорила с ним. Он про ребенка-то знает?       — Ну знает, наверное, уж сказал бы ему кто-нибудь. Я не сказала, не смогла. И Дину запретила говорить. Но шила-то в мешке не утаишь. Знает, скорее всего, только ему плевать.       — А я вот думаю, что не знает он. Они с Вайро как-то говорили до штурма Эрудиции, и он сказал, что сожалеет, что не может дать жизнь, только может отнять. Вдруг, эта сучка, Джанин, что-то сделала с ним, что он думает теперь, что бесплоден и потому и не подозревает даже ни о чем.       — Как это не может дать, если вот оно, я уж скоро почувствую, как шевелится будетэто его бесплодие. И на экране, когда мне Дин исследование делал, я видела малыша — ручками машет. Да и Сэм обследовал меня с ног до головы, я в Эрудицию уже попала беременная. Не может это быть ничей другой ребенок. Его только.       — Поговорить вам надо. Он имеет право знать, Крош.       — Ага, чтоб он мне по башке в очередной раз настучал, и сказал, что я шлюха, ребенка нагуляла. Теперь тем более не скажу. И ты не смей. Вот только попробуй.       — Я в чужие дела не лезу, и не буду, конечно, ничего говорить. Только, рано или поздно, он все равно узнает, когда маленький родится. Как будешь отмазываться?       — Уеду куда-нибудь. Не знаю. Не хочу об этом думать пока. Ты расскажи мне лучше, как там вообще. А то я сижу тут, и ничего не знаю, что в городе творится.       — Ну что. Бесстрашие правящая партия, твой милый — лидер, на ряду с Итонами. Трис отвечает за подготовку дивергентов и вылазки за Стену, Итон за обеспечение и связи с общественностью, а милый — лидер вообще всего. Вот только загнется он скоро…       — Не начинай! Фракции восстановили?       — Да. Только Отречение не стали восстанавливать. На месте бойни, теперь будет мемориальный парк, в память о жертвах. Остальные фракции восстановлены. Про Эрудицию ты знаешь, тут лидер Дин, в Искренности вместо Кана поставили его приемника, забыла как его зовут, Дружелюбие восстанавливает Джоанна на пару с Джорджем. Все фракции по желанию, хочешь вступай, хочешь живи вне фракции. Во фракцию вступают как и раньше, в восемнадцать, но можно поменять фракцию каждые восемнадцать лет — в тридцать шесть и пятьдесят четыре года. Стариков Бесстрашных больше не заставляют прыгать в пропасть. Теперь те, кто хочет жить вне фракции не изгои, они работают за талоны, которые могут реализовать в любой фракции, но должны платить налоги, то есть им все стоит больше талонов, чем членам фракции. Им строят целые районы, чистенькие такие, чем-то на Отречение похоже. Обсервации разрушены. И вообще. Хорошо стало. Ты бы вышла, посмотрела бы. Тебе понравится.       — Выйду, посмотрю. Попозже. Сейчас не могу. Мне кажется, если я выйду, сразу к нему побегу. Поэтому буду тут сидеть. Не вынесу я сейчас выяснения отношений с ним. Может, потом легче будет.       — Не будет. Будет только тяжелее. А может, и не будет никаких выяснений. Ты все равно не узнаешь, пока не попробуешь.       — Я больше, чем уверена, что знаю. Может, он и сделал все, как надо, но в отношении меня он всегда себя ведет, как сукин сын. Кроме тех минут, когда мы трахаемся. Так что…       — Ладно, Крошик, я пойду. Привет тебе от Ворона, Сани, от Вайро тоже привет. Сани по-моему тоже того. Малыша ждет, но я не уверена. Она блюет постоянно и еще больше орет на всех. И Ворон ходит какой-то потерянный.       — Ну, значит, точно ждет. А ты сама не хочешь маленького?       — Ты пизданулась, Крош? Нет уж, я точно погожу пока. Во всяком случае, пока не женится — никаких маленьких.       — Ладно, ты там тоже всем привет передавай. Только тихонько. Чтоб милый не узнал, а то душу из тебя вытрясет.       — Передам, конечно. За меня не волнуйся, есть защита. Да и он не будет. Я точно тебе говорю, изменился он. Ладно, пока.

***

      Завтрак так и не удалось в себя запихать. Есть вообще не хочется, ем только, чтобы малька не уморить. Он то не виноват, что мамка такая безголовая. Может у Дина попросить что-нибудь, что аппетит вернет. Хотя, Дин тут ни при чем. Мне вернет аппетит только одно, и Дин мне это дать не сможет. А тот, кто сможет… Бросил меня. Не нужна я ему, иначе давно бы приехал за мной. Я испугалась тогда, прогнала его. А кто не прогнал бы? После всего того, что я узнала и пережила? После очередного «ведешь себя как шлюха». Если бы Эрик хотел, чтобы я присутствовала в его жизни, он бы добился этого. И слова бы нашел, и увез бы с собой, как всегда делает. Берет то, что ему нужно, безо всяких разговоров. А тут полный игнор. Значит, не нужна я ему.       Потихоньку бреду из столовой в свою комнату. Голова последнее время, кружится почти не переставая. Дин говорит, что это от слабости. Черт, вот угораздило же меня… И в комнату идти не хочется. Останавливаюсь у окна, как обычно. Сейчас стараюсь не курить, незачем это пока, да и вообще завязывать с этим надо. А так хочется… Черт.       Смотрю из окна на город. Да, видно, что преобразился. Эрик все-таки настоящий лидер, все у него получилось. Вот и хорошо, наконец-то, он получил то, что хотел. Фракцию, лидерство… А мы и так проживем, да, маленький? Пусть папка лидерствует, а мы и без него справимся. Предательские слезы в очередной раз наворачиваются на глаза. Ну почему так? Я так безумно скучаю, особенно сейчас. Так хочется зарыться под сильную руку, уткнуться носом в плечо, почувствовать родной запах… Почему ко всему этому прилагается идиотский характер, а?       Отстранено смотрю на дорогу, двор… Люди ходят, машины ездят, жизнь продолжается. А у меня как будто время остановилось. Все дни похожи один на другой. Я иногда даже забываю, что беременна, только голова кружится и все. Ни живота, ни шевелений, ни тошноты, ничего. Если бы на экране не увидела, до сих пор не верилось бы. Так странно это все. У меня и ребенок… Не представляю, что я буду с ним делать, как вообще буду. Ну, в принципе, я помню, как возилась с малышами в Дружелюбии, но этот совсем маленький. Мелисса говорит, что когда он родится, у меня все придет, а мне не верится.       А может, и ладно? Пусть Эрик сукин сын и урод, я все равно его люблю, ведь… Может, приехать к нему? Вот только не нужна я ему, наверное. Но тогда я буду точно это знать. Я ведь знала, какой он. Сани говорила, что его можно принимать только таким, он не изменится. Я полюбила его таким, что же сейчас-то? Страшно. Боюсь. Я увидела тогда… Столько нежности, и никакой холодности, никакого презрения не было. На меня смотрел кто угодно, только не чудовище. И еще… Боюсь признаться, я видела. Я видела, он любит меня. Как он обнимал меня, как был нежен, такого раньше точно не было. Но вдруг я ошиблась… Я столько раз верила ему и ошибалась, напарываясь раз за разом на стальное презрение, насмешки и замалчивания всего, что только можно. Как же разобраться? «Я тебя больше пальцем не трону, придешь ко мне сама». И как к нему идти после таких слов?       Тихонько бреду в сторону лабораторий. Совершенно невыносимо быть одной. Может, хоть Мелисса со мной поговорит. Захожу, сиротливо клянчу каких-нибудь пилюлек. Мелисса оглядывается, поджимает губы.       — М-да, Крош, выглядишь ты… плохо. Ты чего так расклеиваешься? Тебе нельзя…       — Лис, хоть ты не читай мне нотаций, а? Дин мне всю плешь на голове проел, разговорами о том, что так нельзя. А как можно, никто не говорит. Дай мне что-нибудь от головокружения.       — Есть хорошее средство от головокружения — еда. Поешь нормально, и сразу все будет отлично.       — Я не могу есть. Не влезает.       — Слушай, ну чего ты так нюнишься? Поезжай к нему, а? Ты же по нему так тоскуешь, правда ведь? Зачем себя так изводить? Ты его любишь, он тебя тоже, что вы изображаете друг перед другом?       — Если бы он любил меня, если бы я ему нужна была, он приехал бы за мной уже давно. И потом… Не будет у меня с ним нормальной жизни никогда. Всегда ор, крики, драки. И мелкий на все это будет смотреть. И тоже таким станет. Не могу я так, я ведь отвечаю за него, хочу, чтобы он рос с нормальными родителями…       — Кроша, этот наисчасливеший ребенок будет расти с любыми родителями, ни тебя, ни Эрика нельзя назвать нормальными, но он все равно будет любить вас и считать лучшими. Это преимущество любого, кто захочет отпрыска. Зачем ты загадываешь так надолго? В любом случае, ребенок родится, и Эрик имеет право знать, что у него есть сын. Все это глупо, вот эти ваши молчанки.       — Может, и глупо, — злюсь я, — не тебе ведь с таким жить.       — Ну с каким? Монстром? Тебе не надоело? И так ясно, что никакой Эрик не монстр. Просто человек с дурным характером. Его можно только гладить и тогда и он будет ласковый. Слушай, у меня идея. Пойдем, я тебе кое-что покажу.       Мы выходим из лаборатории и спускаемся на нижний уровень. Интересно, что такого они там организовали? Мелисса дает мне какую-то хреновину, похожую, будто ее сделали из множества перекрещивающихся спичек.       — Вот, надень передатчик.       — Лис, куда ты меня ведешь?       — Хочу показать тебе кое-кого.       — Ты меня пугаешь? Кого ты хочешь показать мне на нижнем уровне?       — Увидишь.       Мы заходим в помещение, в котором царит полумрак. Помещение очень большое, метров сто квадратных, на полу лежит мох, похожий на настоящий, деревья растут как в небольшой рощице. Мы входим и как будто попадаем в лес. Даже запах леса ощущается.       — Что это такое, Лис?       — Иди сюда. Смотри!       Когда я смотрю на то, что мне показывает Мелисса, мое сердечко обрушивается в желудок, а потом подскакивает в горло. Господи, да это же…       — Скриммен. Тот самый, жуткий зверь, страшный, убивает страхами. Иди сюда, приложи к нему руку.       — Ни за что!       — Не бойся. На тебе передатчик, он даже не знает, что ты тут есть, он тебя не видит. Приложи к нему руку и подумай о чем-нибудь очень хорошем.       Бесстрашие научило меня не только быть воином, но и доверять своим друзьям. Ладно, Эрик говорил, что он это делал, значит, я тоже смогу. У меня хорошее сейчас — это маленькое солнышко в моем животе. Стараясь думать о нем, я прикладываю руку в голове животного. Она мягкая, теплая. Очень приятная. Мелисса что-то сделала и вдруг… В голове появилось… Как будто я вспомнила сон.       Вот я захожу в комнату, по виду похожую на кабинет. На руках у явно постаревшей Джоанны сидит маленький мальчик. Я спрашиваю его, что он делает в кабинете папы. Малыш отвечает, что там его домик, потому что к папе близко, и показывает на тумбочку. Потом очень громко визжит и бросается куда-то мне за спину. Из-за моей спины выходит Эрик, он старше, чем сейчас, лет на десять. Подхватывает малыша на руки, при этом у него такое лицо… Лицо человека, который доволен тем, что он делает, который знает, что он все делает правильно. Эрик обещает малышу, что они пойдут кидать ножи, а меня это возмущает…       Видение заканчивается, а я… Слезы просто потоком льются из глаз, не могу его остановить. Что это? Так разве может быть? Как такое вообще может быть?       — Может, Крош. Ты даже не представляешь, что может быть в жизни. Это только кажется, что реальность банальна. А на самом деле, только в реальности происходят истинные чудеса. Посмотри на это животное. Вот он зверь — страшный, свирепый, он отвечает агрессией на агрессию. Представь, сколько агрессии было раньше, если предположить, что почти все люди вымерли из-за них, остались только мы. Никто даже не подумал, что это могут быть вполне мирные животные, просто надо их понять. Все видят только то, что снаружи и даже не пытаются посмотреть глубже. Твой лидер такой же. У него дурной характер, его переломало по жизни, он видел много плохого. Но, при этом, ты ведь его полюбила за что-то. А то, что он слов красивых тебе не говорит… Ну, а если бы говорил все красиво, но при этом вел себя как сука, лучше было бы? Ну подумай?       А я не могу забыть глаза мальчишки, когда он увидел Эрика. Даже если это игра моего воображения, как я могу лишать ребенка отца, каким бы он ни был. Уж не убьет его Эрик, а в остальном… Надо ехать к нему!       — Лис, спасибо тебе! Ты настоящий друг! — чмокаю ее в щеку и выбегаю из лаборатории. По дороге прихватываю журнальчики, надо чем-то отвлечься, пока Дин не приедет. Хочу, чтобы он меня отвез, на поезд я не рискну запрыгивать, а на автобусе — не хочу. Да, вот такая я стала барыня. Уже подходя к своему этажу, слышу страшный грохот и крики. Что ж там случилось? А, ну да, это тайфун по имени Эрик, что-то подсказывает мне, что такие недвусмысленные крики не к добру. Кто ж меня сдал?

Эрик

То же время

      Все дни слились в одну серую массу. Мне даже странно наблюдать, как всё вокруг преображается, потому что для меня это один длинный, серый, долгий день. Я живу и действую на автомате, я почти не слышу, что мне говорят люди, кроме вопросов, касающихся фракций. У меня получилось. Жизнь вошла в свое русло, все стабильно и гладко. Это одно из немногих вещей, которые у меня получились в жизни. Только меня не радует это, не приносит ничего. Я почти ничего не чувствую, кроме пустоты. Мне так не хватает моей Эшли.       Она ска­зала, что ей нуж­но по­думать. А я на­гово­рил ей ку­чу обид­ных слов. Опять. Ко­неч­но, я уже не раз по­жалел об этом, и дав­но уже по­ехал бы к ней, но… Все пов­то­рит­ся. Мы опять нач­нем орать друг на дру­га, она ме­ня об­ви­нять, я ска­жу ей опять что-ни­будь обидное. Мо­жет, Сэм был прав, я не спо­собен на че­лове­чес­кие чувс­тва? По­чему же тог­да так тос­кли­во, по­чему ни­чего не ра­ду­ет? Я вре­мя от вре­мени свя­зыва­юсь с Ди­ном, спра­шиваю о ней. Он го­ворит — все нор­маль­но. На­до бы съ­ез­дить к ней, по­гово­рить, хо­тя бы по­пытать­ся. В кон­це кон­цов она Бесс­траш­ная, а не Эру­дит­ка, ей мес­то в Яме, не там.       — Лидер, — нараспев говорит секретарша, — вас хочет видеть лидер Эрудиции.       А, Дин пришел. Странно, мы вроде не договаривались о встрече, меня могло не быть, я сегодня собирался ехать на объект. Он проходит в кабинет, хмурый, глаза гневные. Что случилось, интересно? Что-то с Эшли? Тревога хватает за горло.       — Дин! Как ты!       — Здравствуй, Эрик!       — Есть какие-нибудь новости? Вы разобрали лабораторию? Смогли получить что-нибудь полезное?       — О, с этим дела продвигаются отлично, ты знаешь. Я докладывал на прошлой неделе. Вот хочу узнать насчет финансирования. Если все пройдет, то через полгода можно будет испытать сыворотку полной регенерации, безо всяких вампирских идей, — чуть улыбается одними губами.       — Насчет финансирования можешь не волноваться, это не вопрос. Что нам это даст?       — Полное и быстрое восстановление после травм, поддержание стабильного состояния смертельно раненного воина до прибытия помощи. Раньше сыворотка не справлялась, теперь нам удалось ее значительно улучшить. Идею клонирования мы законсервировали. Не думаю, что нужно уничтожать эти наработки, но и применять их, пожалуй, пока не стоит. Я буду изучать потихоньку архивы Сэма, может, что-то полезное оттуда для себя и возьмем, например выращивание отдельных органов для трансплантации.       — А как с животными, удается выяснять?       — Со скримменами дела обстоят немного не так радужно, их еще изучать и изучать. Работы там непочатый край. Выяснилось, что прекрасно они живут в неволе, в приближенных к естественным условиях, детеныш, которого мы взяли, подрос, активен. Но надо их изучать и в естественных условиях. Они странно реагируют на некоторых людей, не подпускают к себе без передатчика, при отключении защиты, люди сразу попадают в пейзаж, никак не помогает ни успокаиваться, ничего. Мы пока не поняли, почему на одних они реагируют нормально и идут на контакт, а на других — нет. Есть много предположений, но…       — Ты ведь не за этим пришел, так? Скажи мне, что произошло! Что-то с Эшли?       — Да, я действительно пришел не за этим. Я пришел сказать тебе… Сукин сын ты, Эрик! — Кулак Дина с такой силой опускается на столешницу, что стаканы и графин подпрыгивают и один из них разбивается. Впервые я вижу Дина в таком состоянии. Должно случиться что-то поистине ужасное, чтобы этот невозмутимый человек выдал такие эмоции.       — Может, скажешь, что случилось, все-таки? — спрашиваю, стараясь не выдать своего волнения.       — Может, объяснишь мне, почему вы с Эшли ведете себя, как два малолетних придурка?       — Дин. Тебя это не касается. Или…       — Вот именно. Или. Меня это касается напрямую, потому что я не могу больше видеть, как моя беременная сестра плачет ночами и не ест ничего, а в ее положении это вредно между прочим!       — Так! Стоп, блядь! Какая твоя сестра?       — Ясно. Она тебе не сказала. — Он молчит в раздумьях, у меня же горло сжимается, и я бы даже если бы и хотел, не смог выдавить бы ни слова. — Не хотел я быть в роли информатора, но Эшли беременна и беременна от тебя, Эрик. Она ждет вашего общего ребенка, а ты стоишь тут и ничего не делаешь, чтобы поддержать ее.       Это просто какая-то феноменальная хуйня! Зачем он пришел и говорит мне это? Если Эшли забеременела от кого-то, мне-то зачем это знать? Как она могла? До сих пор у меня была надежда, а теперь… Рухнуло все, что только может рухнуть, теперь вообще ничего не надо.       — Дин. Подожди. Если она беременна, то не от меня. Джанин сделала так, что я не могу иметь детей. Она это сделала одновременно с моделированием.       Эрудит тяжело вздызает и проходит по кабинету. Наливает себе воды в целый стакан, садится в кресло и начинает потягивать воду. Надо бы разжать челюсть, иначе у меня сейчас зубы треснут. Интересно, и кто же этот счастливчик? И еще более интересно, когда же он появился? В Эрудиции, до нее? После того как Сэм умер? Дин смотрит на меня насмешливо. Конечно, это очень смешно, когда твоя девица забеременела от кого-то, вот уж ценная информация.       — Слушай, — Дин оставляет стакан и смотрит на меня едва ли не снисходительно. — Джанин, конечно, сука еще та, каких поискать. Но она не дура, это факт. Она не могла лишиться такого ценного генетического материала, как твоя репродуктивная система, она же не знала, что ее эксперимент провалится. — Дин со вздохом достает какие-то бумаги и кладет их на стол. — Мы нашли записи об экспериментах над тобой. Она лишила тебя возможности иметь детей временно, сроком на пять лет с момента моделирования. Гормональная терапия. Она вполне себе обратима. Так что, ты уже год как можешь не только иметь детей, но и практически уже имеешь. Это точно твой ребенок, Эрик. Сэму нужна была не сама Эшли для генетических экспериментов, а плод от нее, он и искал ее, чтобы она выносила ему эмбрион до пятнадцати недель, а она попала к нему уже с эмбрионом. Он его изучил вдоль и поперек, в том числе и генетическую экспертизу делал.       — А мои образцы есть в Эрудиции…       Пытаясь как-то охватить полученную информацию бездумно смотрю на листки, которые выложил на стол Дин, а все мысли уже унеслись на месяц назад. Вот почему она меня прогнала. Вот почему сказала, что боится. Я все голову ломал, чего же она боится, ведь ясно-понятно, что не меня и не моих недостатков. Она за ребенка боялась. Так! Стоп! Стало быть уже тогда она знала! И не сказала мне! Да как так?!       — Черт! Черт, черт, черт! Господи, ну какая же блядкая хуйня! Почему сейчас, Дин? Почему ты мне раньше не сказал? Почему вообще никто мне раньше не сказал?       Эрудит немного отходит в сторону окна. Взгляд его спокойный, но, как я вижу, он все равно решил держаться от меня подальше. Вполне разумно, я сейчас плохо себя контролирую!       — Я думал вы поговорили, и Эшли тебе рассказала. Честно, я так думал. Она взяла с меня слово, что я не буду в это лезть, обещала сама тебе все рассказать. Она ни с кем не разговаривает сейчас, только плачет и в окно смотрит. Это надо прекратить, Эрик, иначе, это может плохо кончиться.       Я запутался окончательно. Я даже плохо понимаю, что мне говорит Дин. Что может плохо кончиться? Почему? У Эшли будет ребенок. От меня. Мое продолжение.       — Какой срок у нее сейчас?       — Если это важно, то пятнадцать недель. И это мальчик, если что. Сын.       Значит, когда я пришел в Эрудицию и убил Сэма, она уже была беременна. Вот почему ее тошнило все время. Черт, ну это просто… От нее так пахло, я думал это потому, что я давно ее не видел, от нее пахло нежно, не как раньше, чем-то, что навевало воспоминания, давно забытые. Молоком и миндальным печеньем.       — Так! Подожди! А почему Сэм ее обследовал? Зачем ему-то нужна была ее беременность?       — Ты правда хочешь это знать?       — Дин, ты понял, что спросил сейчас? Естественно, что я хочу знать, зачем Сэму нужен был мой нерожденный ребенок!       — Пятнадцатинедельный эмбрион именно от Эшли, содержит идеальные клетки для того, чтобы ввести ее в любую кровь, любого человека и сделать его генетический материал стабильным. Если бы у Сэма все получилось, он действительно был бы непобедимым. Мы нашли все его записи и дневники, изучили остатки лаборатории, те образцы, которые остались. Да, он уже мог восстанавливать умерших людей, правда только умерших совсем недавно.       — Постой… Он что… Хотел… Забрать у нее…       — Да, Эрик. Именно за этим он ее и искал. Я предупреждал…       Но мой кулак уже крушит шкаф, не оставляя ему не малейшего шанса на выживание. Сыпятся осколки, летят щепки, голосит секретарша, а я ничего не вижу и не чувствую, кроме такой затопляющей ярости, что перед глазами темно. И это люди вообще? Что они сделали со мной? Им мало отнять у меня все, нужно было еще и вот так… Как она все это пережила? Нет, это невозможно…       — Какая же хуйня ебаная! Феноменальная, говноблядская, ебическая хуйня! Дин, а нельзя его воскресить? Может, осталось хоть что-нибудь, чтобы его воскресить и уебать на хуй, урода мудохуйного!       — Эрик, ты сейчас только воздух сотрясаешь. Все равно уже все позади, сейчас надо решать насущные проблемы. Как мужик, я тебя очень хорошо понимаю, а вот как старший из семьи Эшли, очень хочется дать тебе по роже. Эшли надо забрать в Бесстрашие. Она не Эрудитка ни разу. Ей тут и стены помогут, а там она тает просто. И ребенку от этого не сказать, что сладко. Странно, что ты не сделал этого раньше.       — Это все из-за тебя! Я наслушался тебя, что «она должна прожить свою жизнь… должна принимать свои решения, сама за них отвечать…» Херня это все! Как она могла не сказать мне? Сразу же?       — Я думаю, надо у нее спросить. Могу только предположить, что она боялась. И кстати, я тебе ничего никогда не советовал в отношении Эшли. Все что я говорил — подходит для Эрудитов, у Бесстрашных свои отношения. Я точно тебе говорю, что бы она ни говорила, как бы ни брыкалась, она хочет, чтобы ты пришел и забрал ее. А потому не вижу ни одной причины тебе стоять тут, рефлексировать и разглагольствовать дальше.       Я вылетаю из кабинета под вопли секретарши и насмешливый взгляд Дина. В голове не укладывается ничего, перед глазами пелена. Я должен ее увидеть, и мне поебать, что она думает обо мне. Они будут со мной, я скажу ей что угодно, я сделаю все что она хочет, но они будут со мной, во что бы то ни стало.       Пока я ехал до Эрудиции мысли прыгали и путались, как испуганные зайцы. Так. Надо успокоиться и вспомнить все, что Эшли говорила мне, о чем спрашивала. Она говорила, что мы всегда молчим. Что у нас не получится, потому что моё лидерство на первом месте. Да не нужно мне ничего без нее. Я ведь думал, что все потеряно, что я никогда… У нее мой ребенок. Мой сын. У меня будет сын. И это после того, как я думал, что этого не будет никогда. Почему же она мне не сказала? А я много ей чего говорил? Она права, всегда цедил из себя слова, вытаскивая, будто клещами. А почему? Недоверие? Страх? Я должен ей сказать. Я обязательно скажу ей, как она дорога мне, как я хочу, чтобы она была со мной. Я все ей расскажу, все, что сам знаю.       Она даже на минуту не представляет, что для меня значит! Она моя жизнь. Она мой воздух. Она мое солнце. Без нее мне ничего не нужно. Она самое дорогое, что у меня когда-либо было. Я хочу только одного, чтобы она была со мной. Всегда.       Выйдя из машины, я почти бегом поднимаюсь на шестой этаж. Их лифты я сейчас просто не выдержу. Вот и ее комната. Закрыта опять.       — Эшли! — стучу кулаком так, что дверь ходит ходуном, — если ты там, открой мне! Эшли, ты слышишь? Черт! Эшли, твою мать, открывай, сколько можно? Эшли! Я все равно ее открою! Лучше впусти меня, чтобы мне не пришлось ее ломать! Ты слышишь?       — А ты все-таки выломай ее, может, у тебя это будет обычным способом ходить в гости, — раздается ее голос за спиной. Я оборачиваюсь, она стоит, насмешливо на меня смотрит. — Дай-ка я открою, а то опять замок менять придется. Знаешь, есть такая вещь как ключик, вставляешь его сюда, и вуаля, дверь открылась.       Она заходит в комнату, кладет на тумбочку стопку журналов.       — И зачем же ты пожаловал, после месяца молчания?       — Я хочу у тебя спросить, какова истинная причина того, почему ты не хотела ехать со мной в Бесстрашие? — она смотрит на меня ухмыляясь.       — Дин к тебе приезжал? Или Линн меня сдала? Ну да, конечно, сам бы ты не пришел, слишком гордый.       Она садится на кровать, берет журнал и начинает его листать, ну, прямо, сама невозмутимость.       — Да, я узнал про то, что у меня будет сын, самым последним. Как выяснилось, еще и Линн знала. Кто еще знал? Вся фракция?       — Честно говоря, я думала, что тебе расскажет кто-нибудь. Надо же, никто не раскололся…       Хочется подойти и встряхнуть ее, как следует. Вот, ведь, чертова девица, что она о себе думает?       — Как ты могла не сказать мне! Как, Эшли? Я не имею права знать? Ты сама хотела, чтобы с тобой так поступили?       — А что мне было делать? Откуда я знала, как ты отреагируешь? Я не знала даже, нужна ли я тебе сама, что уж говорить о ребенке?       — Ты в уме ли? Что значит «нужна ли сама»? Тебе мало было доказательств? Я мало тебе демонстрировал свое отношение? Что я должен был еще сделать, чтобы ты уже поняла, как дорога мне!       — Ну да, я помню, то я предатель, то я Райна вдруг полюбила, то к папочке воспылала чувствами… То я слабачка, то шлюха, то еще что-нибудь. Ни разу такого не было, чтобы мы были вместе и ты не сказал бы мне гадость. У тебя, конечно, все в порядке с головой!       — Да и это повод, чтобы врать мне, так получается?       — Я никогда не врала тебе!       — Ты не сказала мне про ребенка, ты обманула меня! И это после того, как Джанин сказала мне, что сделала меня бесплодным! Я думал у меня никогда не будет продолжения, а потом приходит Дин и говорит мне, что «моя беременная сестра плачет»! Ты вообще можешь представить себе, что я испытал в этот момент?       — А что такого? Ты бросил меня, тебе на меня наплевать, я что, должна была в монастырь уйти? Рано или поздно я действительно…       — Лучше заткнись, Эшли! Лучше просто замолчи!       — А ты меня не затыкай! Ты что думаешь, я после того, что ты сказал мне, на коленях к тебе поползу? «Я тебя пальцем не трону» — твои слова? «Сама придешь» — ты говорил? Сказал, что я вела себя как шлюха, ты, который лучше всех знает, что это не так! Да, ты вообще должен был забыть это слово!       — Ты должна была сказать мне, я имею право знать! Это такой же мой ребенок, как и твой!       — Откуда тебе это знать, может и не твой!       Сказала и отвернулась. Зачем она так? Чтобы задеть, побольнее ударить?       — Зачем ты так говоришь, как ты можешь так поступать со мной? Я знаю, что это мой ребенок!       — Я поступаю с тобой не хуже, чем ты со мной! Ты заносчивый, самовлюбленный засранец! Для тебя всегда важно только то, что ты сам думаешь и чувствуешь, а если ты и думаешь обо мне, то какую-нибудь гадость. Сто раз уже проходили. Тебе проще убить человека, чем сказать девушке, что она тебе не безразлична. Я так и не знаю, как ты относишься ко мне, если я для тебя всего лишь кукла — я не хочу растить ребенка с таким человеком. Потому и решила, что тебе лучше ничего не знать.       — Ты за меня решила. Как это мило, вот просто пиздец! Это просто феноменальный бред! Ты все время то приближаешь меня, то отталкиваешь, зачем? Что это за игра такая?       — А ты сам? Ты разве не это же со мной делаешь? То ты нежный и ласковый, то в следующую минуту ты уже холодный и презрение из тебя так и прет! Так и скачем: то палящий жар, то леденящий холод! Мне на-до-е-ло! Я никому ничего не должна! Ясно?       — А ребенок? Ты о нем подумала?       — Ему лучше вообще без отца, чем с таким, как ты! Ему ты тоже устроишь качели — сегодня люблю, завтра не люблю? Ему за что такая жизнь?       — Ты даже шанса мне не дала! Кто тебе сказал, что ты можешь решать одна за всех? О чем ты думала?       Она молчит, отворачивается. Подрагивающими пальцами вытаскиваю сигарету, но не прикуриваю, а просто верчу ее в пальцах. Просто чтобы держать что-нибудь в руках. Молчание давит, не даёт дышать нормально. Когда ехал сюда, я все хотел сделать не так, но мы опять друг на друга орём. Я не знаю что сказать, что еще сделать… Почему она молчит? Все, это конец? Как всегда уродливый и мерзкий?       — Я боялась, что ты скажешь, что ребенок тебе не нужен. Что я не нужна. Чтобы я избавилась от него. Я не могла тогда все это выслушать, мне тогда было очень плохо. Я только-только узнала, что беременна, узнала что Сэм хочет вынуть его из меня на свои опыты, — слезы уже непрерывно текут из ее глаз. — И если бы ты сказал мне, что он тебе не нужен, я бы просто… умерла бы. Я ведь не знала ничего, ни про моделирование, ни про твои проблемы… У меня было два месяца страха, боли, позора, унижения, неизвестности, а потом бомбешка полигона и похищение Сэмом. Потом известие о том, что моя кровь ключ. И все это время я была беременна! Я что, по-твоему, бездушный робот? Я не знала как жить дальше, все это случилось… слишком быстро и неожиданно…       Она замолкает. Я отворачиваюсь к окну. Черт возьми, до чего сложно разговаривать с ней. Да и вообще с девицами сложно. Ну как так? Она правда думает, что я мог бы… А ведь и правда, еще совсем недавно я так и поступил бы, скорее всего.       — Эшли, — стараюсь говорить так мягко, как только могу. — Что бы ты не надумала обо мне, я отдаю себе отчет, кто я есть. Я ублюдочный придурок, моральный урод, циничный сукин сын, садист и убийца. Ты права, я заносчивый, всегда заставляю всех делать то, что считаю нужным, жестокий тиран. Я стал таким, и вряд ли когда-нибудь изменюсь. Моделирование сделало меня таким или, может, я и сам такой, я не знаю. Честно. Во мне мало человеческого, я не могу себе позволить многое, я так привык с собой бороться, что забыл, как это, быть человеком. Моделирование закончилось, но я не чувствую каких-то особенных изменений. Я тот же монстр, тот же ублюдок. Но рядом с тобой все меняется, понимаешь? Я могу попытаться стать человеком рядом с тобой. Пойдем со мной, судьба дала мне еще один шанс, и я не могу его упустить.       Я все еще стою у окна, которое я разбил в прошлый раз. Неожиданно я понимаю, что от того, что я сейчас скажу зависит вообще вся моя дальнейшая жизнь. Я не могу заставить ее быть со мной. Свобода воли, вот единственное, что сделает ее счастливой. Она хочет нормальных отношений, но я не могу ей их дать. Я могу дать ей только свободу воли.       — Крош… Я совершенно не тот, кто тебе нужен. У таких, как я, никогда не бывает ничего хорошего. Я не могу дать тебе ни черта из того, чего бы ты хотела. Могу только наорать, обидеть, ударить. Я совершенно покалечен, и не могу измениться. Но ведь есть же что-то такое, почему ты вообще была со мной? Значит, было что-то, что я могу дать тебе? Я знаю, что дело не в сексе, потому что ты… не такая. Ты страстная, нежная, ты…       Эшли подходит ко мне, обнимает за талию, прижимается щекой к груди. Я обнимаю её в ответ, зарываясь губами в волосы.       — Рядом с тобой я живу, понимаешь? Я чувствую себя живым. Я умер, когда умерла Салли. Я не могу сказать любил ли я ее, в наших отношениях было мало романтичного, но когда ее не стало, в моей душе образовалась пустота, которая заполнялась жестокостью, ненавистью, унижением, цинизмом, болью, кровью, смертью. Эта же смерть возвращала меня, я не мог с ней бороться, но я мог попытаться не отдать ей больше никого. Но внутри… Я был как ходячий мертвец. А с тобой… Я снова почувствовал жизнь. Я так долго боролся с собой, что вся моя жизнь — это метания из крайности в крайность. И, конечно, я последний человек, с которым можно вообще жить и растить детей, — ухмыляюсь невольно, потому что совершенно не могу представить себе эту роль. — Но когда это уже случилось, когда он уже есть, я не могу и не хочу отказываться от него. От тебя. Я думал тебе без меня и правда будет лучше. Но я не смог. Ни тогда не смог от тебя отказаться, а сейчас, тем более, не могу.       Я поднимаю ее лицо к себе. Разнюнилась, глаза красные, зареванная вся. Ну и зачем, уж из-за меня-то?       — Я знаю прекрасно, что не достоин счастья, потому что у таких, как я, его не бывает. Но, иногда, бывает так, и такие, как я, хотят просто быть счастливыми, даже если это невозможно или они этого не достойны. Мое счастье только рядом с тобой, Эшли. Мне без тебя не нужно ничего, ни лидерство, ни фракция, ни жизнь вообще. Потому что без тебя у меня ее просто нет.       — Эрик, прости меня. — Из-за того, что ее лицо прячется где-то у меня на груди, голос ее звучит приглушенно. — Я правда боялась сказать тебе, я не знала как ты отреагируешь, но ты должен был узнать это от меня. Конечно, я поеду с тобой, родной. Я так скучала…       — Скажи еще раз. — Фраза вырывается прежде, чем я успеваю сообразить. Эшли отстраняется, удивленно поднимает на меня глаза.       — Что сказать? Что я скучала?       — Нет. Скажи «родной»…       — Я люблю тебя, родной. Я всегда тебя любила.       Однако потоп будет. Э-э-эх, бабы… Присев, я хватаю её под коленки, поднимаю вверх и сажаю себе на предплечья, как маленькую.       — Ну почему было сразу не поехать, а? — легонько шлепаю ее по заднице. — Зачем было разводить эту канитель? Жить месяц в Эрудиции? Свое решение, бла-бла-бла… Сильно оно тебе помогло, это твое решение? Да не работает это, вот и все! — Эшли смеётся, болтая в воздухе ногами.       — Эрик, отпусти меня сейчас же! Во-первых у меня кружится голова! — Ох, ведь точно, надо бы аккуратнее с ней. Осторожно спускаю её, но сразу же подхватываю на руки — под колени и придерживая спину. — А во-вторых, мне вещи надо собрать…       Выхожу с ней из комнаты и иду к выходу из Эрудиции.       — Твои тряпки Дин поручит кому-нибудь упаковать и… выбросить на хрен, потому что в Бесстрашии все есть. И я тебя тут ни на минуту не оставлю, потому что придумаешь какую-нибудь хуйность очередную, а мне потом ломай голову, в чем я опять виноват. Как, на лифте поедем или пешком пойдем?       — Давай на лифте, только ты меня отпусти.       — Нет.       — Ну хотя бы на ноги поставь.       — Вот в лифте и поставлю.       Я иду с ней по коридору, а она болтает ногами в воздухе. Ну, ведь мелкая еще… В лифте я отпускаю ее, она встает на ноги, слегка качнувшись. Лифт едет настолько медленно, что можно было бы спокойно не то, что выкурить папиросу, а начать с посева табака. Эшли на меня проглядывает лукаво и… Обводит губы языком, в котором мелькает маленький металлический шарик. Безоговорочная капитуляция. Я вжимаю ее в стену лифта и целую в чуть влажные приоткрытые губы. Ах ты, чертовка, на лифте она захотела поехать.       На первом этаже Эрудиты отшатываются, когда открываются двери, а там девушка в синем костюме Эрудитки страстно целуется с мужиком в черной форме Бесстрашия. А, уже приехали? Ну ладно. Торопливо выходим из лифта, почти бегом идем на стоянку.       — Ну, и где твоя машина?       — Догадайся.       На стоянке, среди мелких легковушек только один большой внедорожник. Эшли сразу направляется к нему, ну ясно-понятно, узнала. Забирается на пассажирское сидение. Я сажусь за руль и уже хочу завести машину, когда Эшли залезает на меня сверху. Черт, вот, что она делает, а?       — Эшли, что ты делаешь?       — А ты догадайся, — говорит она, стягивая с меня куртку.       — Крош, ты чокнутая…       — А ты прям вот откажешься, — да нет, конечно.

Еще один месяц спустя

      Я не был во фракции уже десять дней. Мы были на разрушенном полигоне, пытались привести там все в относительный порядок. Надо идентифицировать и похоронить всех Бесстрашных, нас так мало, что мы не можем себе позволить просто оставить безымянную братскую могилу. Я так старался побыстрее все закончить, чтобы вернуться в Бесстрашие. К Эшли. Она просилась со мной, но я ее не взял, опасаясь за ее состояние. Все-таки разбор трупов дело не совсем приятное.       С того момента, как я забрал ее из Эрудиции, прошел месяц. За то время, что мы были вместе, я понял, что мне физически необходимо ее присутствие. Только рядом с ней я нормально сплю, не схожу с ума от неясной тревоги. Это не правильное состояние, но что с этим делать, я пока не придумал.       Когда я в очередной раз ответил невпопад, и Вайро, ругаясь, пинками вытолкал меня обратно во фракцию, я обрадовался безмерно. На полигоне меня продолжают преследовать кошмары, и самый частый из них — что я нахожу на развороченном полигоне Эшли среди мертвых. Тогда я не могу больше спать и курю сигарету за сигаретой до самого утра.       Не успеваю я войти в штаб квартиру, как на меня налетает Сани. Она в последнее время стала еще более резкой, потому что, как и Эшли, ждет ребенка. Меня, как лидера, несомненно радует, что фракция множится, но как человека все эти истерики порядком напрягают. Если она опять начнет драться…       — Эрик! Скорее! Хорошо, что ты приехал! — не знаю, чего больше бояться, того, что она теперь обычно драться начинает или того, что она матом не ругается с ходу. Ни хуя себе, «хорошо что ты приехал». Нездоровая канитель какая-то.       Замечаю на лице Сани кровь. Черт, твою мать, вернулся домой, это что еще такое?.. Разворачиваю ее к себе лицом. Вот, блядь, неугомонная девка! Нос разбит, на скуле наливается синевой гематома. Ебать, ну что еще произошло?       — Сани! Что, блядь, случилось?       — Там Кроша с Рейчел пиздятся, как бы не вышло чего… Я пыталась их разнять, сама нехуево огребла. Быстро пошли!       Почти бегом идем по коридорам Ямы, пытаюсь выяснить из-за чего сыр-бор.       — Ебановрот! Что еще за Рейчел, блядь?       — Ну девка, с белыми волосами, которая наебашила себе полосок — голубых и розовых… Блядь, Эрик! Вешалась на тебя еще в тире!       — Я не помню, но продолжай быстрее!       — Ну она, короче… Ты совсем осел, не понимаешь, блядь, ни хуя? Девка! Вешалась на тебя! Трахнуть хотела! Пизданула Кроше, что Кроша типа никто, не стена, подвинется.       — Что это еще за нахуй?       — А ты что хотел? Лапать всяких блядских девок, значит, тебе можно, и значит, тебе не ясно о чем речь! Ну ты и кобель!       — Сани, не забывайся, я никого не лапал. Моя задача научить урожденных Бесстрашных пользоваться всеми видами оружия! У меня и в мыслях, блядь, не было ничего такого! Я даже не помню, как эта девица выглядит!       — Ну конечно, то-то я смотрю и слышу, как девки на тебя слюни до пола развесили. «Ой, девочки, он такой брутал. Вот бы снизу его пощупать»! Одной ребенка сделал, тебе мало, да? Хочешь ходить по фракции и каждого малька по головке гладить, вдруг мой!       — Не беси меня Сани, а то я не посмотрю… Мне, кроме Эшли, никто не нужен!       — Вот бы еще Кроша это поняла. Может и не пиздила бы каждую проблядушку, у которой течка от твоей ебаной брутальности.       — Черт. Вот сама поняла, что сказала сейчас?       В Яме толпа пялится на двух дерущихся девиц и даже не пытается разнять. Как так, и где все мужики? Почему не остановили балаган? Ну, если только…       — Что тут происходит! — стараюсь гаркнуть во всю мощь легких. Девицы на минуту зависают, но, почти сразу, опять бросаются друг на друга. Ебануться, ну что за на хуй! Достаю пистолет, стреляю в воздух. Хоть это-то их остановит? Сани бросается на белобрысую в полосочку девицу. Я кидаюсь к Эшли.       — Эшли, девочка, с тобой все в порядке? — Эшли отбивается от меня, я стараюсь прижать ее к себе поплотнее, глажу по волосам.       Она вся красная, глаза блестят от непролитых слез, но не плачет, держится. Бровь рассечена, колечко из нее куда-то делось, один глаз начинает заплывать, ухо порвано, на шее следы от пальцев, эта блядь ее душила, что ли? Клокочущая ярость поднимается из глубины. Убить эту придурочную белобрысую девку мало, что она о себе возомнила, сука?       — Сани, вызови патруль, пусть запрут ту психованную в карцере. Я с ней позже разберусь.       Подхватываю Эшли на руки, шепчу ей какие-то глупости. Сердце у нее колотится, на меня не смотрит. Всей своей позой выдает обиду. Ну вот, опять я виноват. Черт. Несу ее в лазарет.       — Эрик, я не хочу в лазарет. У меня все нормально, ничего не сломано. Я хочу побыть одна. Отнеси меня в комнату.       — Хорошо, я отнесу тебя комнату, но позову Стивенса туда. Если будешь возражать, позвоню Дину. Так что выбирай.       — Ладно, зови Рождера. Дину меня не сдавай, будет гундеть.       — А если я буду гундеть, тебе, значит, не страшно?       — Твой гундеж я, как-нибудь, переживу.       — Ты ничего не повредила? С мальком все нормально?       — Да что ему сделается? Да мы и не сильно-то пизделись. Так, дружеский поединок…       — Ну да, я и смотрю, блядь. Даже Сани досталось.       — Она влезла не вовремя.       Кладу ее на кровать, вызываю дока. Подхожу, разглядываю ее пристально. Черт, ну прямо само возмущение. Хмурится, смотрит на меня исподлобья.       — Эшли, ты совсем ополумела?! Ты зачем в драку полезла? Ребенка хочешь потерять?!       — А мне надо было сложить ладошки на мандошке и слушать, как эта белобрысая крыса меня с говном смешивает?!       — И что она такого сказала, что надо было ребенком рисковать?       — Она сказала, что ты очень даже хорош во всех своих проявлениях, особенно снизу. Что у тебя чокнутая мелкая девка, которую ты в любой момент бросишь ради нее, такой красавицы! Что ты обнимал ее в тире! И чуть ли замуж ее не звал, потому что я не стена и могу подвинуться! И как это понимать?       — Эшли, ебановрот, я даже с трудом помню, как она выглядит. То, что у нее какие-то на меня виды, я узнал от Сани, потому что за последние полгода, я вообще никого не трогал, кроме тебя! Я учил Бесстрашных пользоваться автоматами и вообще не обращаю внимания ни на каких девиц! Ворону и Вайро я тоже стойку корректирую, но это же не значит, что я с ними буду…       — А кто тебя знает! Я тут такие подробности узнаю! Что я явление временное, что ты поиграешься и бросишь!       — Это она тебе сказала?       — Ну, а кто еще?       Вот что за херня творится? Где сил взять? В дверь стучат, наверное, пришел док. Стивенс осматривает ее, ругаясь сквозь зубы. Эшли поджимает губы, но молчит, не спорит.       — Я оставлю мазь от гематом, регенерацию и таблетки от тонуса. Так, в общем и целом, все в порядке. Но вообще-то я посоветовал бы избегать подобных… хм… тренировок.       — Ясно, док, постараемся избегать. Бывай.       Перевожу взгляд на нее.       — Что мне нужно сделать, чтобы ты включила уже голову, Эшли?       — Перестать лапать девок.       — Ну, хочешь я ее пристрелю? Вот на хуй с пляжа. Чтоб глаза не мозолила.       — А вот хочу.       — Ладно.       Направляюсь к двери и вхожу в коридор. Во мне все так клокочет, что я и правда могу придушить мерзкую блядскую девку. Что эта блондинистая сучка возомнила о себе? Надо поосторожнее с девицами, пусть их Вайро тренирует.       — Эрик! Эрик, подожди…       Останавливаюсь, на меня налетает Эшли и повисает у меня на шее.       — Ты что, правда, пристрелил бы девку?       — А что, по мне не видно?       — Эрик, не надо, я ей нормально напиздячила, пусть живет.       — По-моему, тебе надо занять себя чем-нибудь полезным, — подталкиваю ее обратно в комнату, — а то ты от безделья с катушек съезжаешь.       — Я хочу тренировать неофитов.       — Приступаешь завтра. Не вопрос.       — И к Вайро в группу.       — Если у него есть место, составляй расписание тренировок и дежурств, и вперед.       Беру сигареты, дергаю на себя оконную раму. Не спеша прикуриваю, выпускаю дым в окно. Эшли выглядит так, будто перемножает в уме трехзначиные числа.       — Дай мне сигарету.       Молча протягиваю ей пачку. Вытягивает сигарету, мнет ее в руках, закусывает губами, но не прикуривает. Прячу ухмылку.       — Ты чего это такой покладистый?       — А что я должен делать, Эшли? Бегать за тобой по всей фракции и стараться приставить тебе свою голову? Не будет этого. Будешь своей головой жить. Хочешь ребенка потерять — вперед и с песней. Но только я оставляю за собой право, так как это и мой ребенок тоже, в том случае, если с ним что-нибудь случится…       — Ну что! Договаривай!       — Эшли, ты вообще, хоть что-нибудь, понимаешь или нет? Черт!       Ну, вот как ей объяснить. Не умею я объясняться с девицами. Как ей сказать, что, кроме неё, мне никто не нужен и что дороже малька у нее в животе у меня нет ничего? Слова почему-то не складываются в предложения и застревают в горле. Сажусь на кровать, закрываю лицо руками. Голова пульсирует, тру лоб ладонью. Чувствую, как две маленькие ручки смыкаются вокруг талии, щека прижимается к плечу. Беру ее ладошку, целую в середину. Эшли гладит мою щеку, поворачивает к себе для поцелуя. Мягкая. Нежная, хоть и дикая иногда.       — Не надо ничего говорить, — шепчет, — я и так все понимаю, родной. Я тоже люблю тебя и нашего маленького. Просто я не могу сидеть на одном месте. Мне движуха нужна. Мне надо себя занять чем-нибудь активным. Мне правда в разведке нравится. И Вайро говорит, что у меня получается. И чувствую я себя хорошо… А пока к доку пойду, в лазарет. Все лучше, чем от безделья страдать. Дальше — видно будет. Не ругайся, а? Девка и правда мерзкая была…       — С девкой я разберусь. Черт те что о себе возомнила, сучка! Эшли… Я так соскучился. Я на полигоне только о тебе и думал. Мне, кроме тебя, никто не нужен. Правда. Я хочу, чтобы ты была моей. И только моей.       — Я и так твоя, Эрик. А ты мой.       — Я хочу, чтобы ты стала моей — официально.       — То есть… а-а-а. Эрик. Ты что, предложение мне делаешь?       Нет, блядь, картошку сажаю. Ну, нахрена придуриваться еще.       — Делаю. Ты против?       — Против.       — Боишься?       — А ты нет?       — Нет.       — Эрик. Мы с тобой не созданы для семейной жизни. Мы с тобой и дня вместе не проведем, не поругавшись. И я готовить не умею.       — Я не хочу в жены повариху. Я хочу тебя.       Обнимаю ее, привлекаю к себе. Девочка, ты самая желанная в моей жизни. Ну как ты этого не понимаешь? Целую ее в слегка приоткрытые губы. И меня сразу, немедленно, затягивает водоворот желания. Ну как так, сколько можно быть в таком напряжении, я никак не могу насытиться ею. Она чуть отстраняется, берет мое лицо в теплые маленькие ладошки.       — Эрик, я хочу быть твоей женой. Только смотри, не пожалей об этом в будущем.       — Никогда, — выдыхаю ей в губы, — и потом. Кто ж тебя еще выдержит?