Кольчугинская история'96

Глава 6. Анжела и тот, кто не попадает в цель 1. В отличие от декабря январь выдался на редкость морозным. Сразу после Нового года на улице ударило минус тридцать и количество людей на улицах Кольчугинска резко сократилось. Народ предпочитал сидеть по домам у батарей отопления или греться у печей, чем морозить нос на улице. Одинокая черная «Волга» осторожно ехала по плохо очищенной от снега дороге, меж заснеженных полей с одиноко торчащими голыми березами, по направлению к комплексу обшарпанных мрачных зданий за забором из колючей проволоки. Подъехав к КПП, водитель автомобиля, не боясь лютого мороза, открыл окно и высунул удостоверение, после чего контроллер, отдав честь, открыл шлагбаум, и машина въехала на территорию исправительной колонии особого режима «Шевелево 39» . Автомобиль подъезжал к центральному зданию – огромному монолитному параллелепипеду с маленькими, зарешеченными окнами. Вокруг торчали смотровые вышки с вертухаями и доносился лай собак. УБОПовец Бобриков вышел из автомобиля и, поеживаясь от мороза, торопливо засеменил к массивным дверям главного корпуса, пряча руки в карманах. - Он готов и ждет вас, товарищ майор – заместитель начальника колонии, толстый детина в форме капитана проводил Бобрикова сквозь открывающиеся решетки между гнетущих грязных стен, мимо закрытых на засовы стальных дверей камер и стальных лестничных пролетов. Тусклый свет зарешеченных фонарей освещал мрачные коридоры, таящие в себе не менее мрачные воспоминания. «Шевелево 39», построенная еще в сталинские времена помнила много ужасающих вещей – литры крови, бесчеловечные пытки НКВД и крики боли насмерть замученных и расстрелянных в ее застенках еще звучали в головах заключенных призраками прошлого. Да и контингент здесь особый, памятный, как и сама тюрьма. После того, как сюда перестали переводить политзаключенных, зону приспособили для содержания наиболее опасных, наиболее безжалостных преступников, чьи «творения» не перестают ужасать впечатлительных обывателей. Маньяки, рецидивисты, и просто двинутые на голову убийцы находят здесь последнее пристанище в своей жизни. Из «Шевелевской зоны» выход только один – в морг. Ранее здесь содержались смертники, теперь, с введением моратория на смертную казнь, в тюрьму свозят осужденных на пожизненное заключение. Перед Бобриковым открылась стальная дверь, и он вошел в небольшую комнатушку, разделенную железной перегородкой с большим сетчатым окном, перед которым стоял одинокий железный стул. Илья Ильич сел и взглянул сквозь сетку на мужчину, сидящего по ту сторону окна. Высокий, болезненно худой, даже дистрофичный человек, с острыми чертами лица, он был наголо выбрит, левая рука прикована наручниками к привинченному к полу стулу, а правой он барабанил по колену, быстро шевеля пальцами, будто играл на пианино. Бобриков прочитал в личном деле, что заключенному было тридцать восемь лет, хотя он выглядел на все шестьдесят. - Здравствуйте, товарищ начальник. Вот не думал, что меня кто-нибудь здесь навестит. – Худой человек говорил тихим, мягким и приятным голосом. - В мои планы это не входило, господин Шанников, или как вас там называют, Апостол. Я здесь по другому делу. – Бобриков абсолютно не хотел находиться в компании этого существа, которое почему-то называется человеком. Слишком мало человеческого он сделал в своей жизни. Апостол потер свободной рукой переносицу и задумчиво посмотрел на УБОПовца. - А жаль… Здесь, знаете ли, не слишком людно. Люди сходят с ума от недостатка общения. Или это такой способ наказания вместо смертной казни? - Удивительно, насколько повезло такой твари как ты. – Вздохнул майор – Если бы не внезапный мораторий… - Вы бы ко мне не обратились сейчас. И пришлось бы самому ручонки марать, так ведь, начальник? Бобриков с отвращением уставился на ничего не выражающее лицо заключенного. Ни улыбки, ни усмешки, лишь глаза прищурил и смотрит прямо, не мигая, словно пытается душу выжечь. Бобриков внутри поежился, но виду не подал – нельзя терять самообладание. - Вот постановление об условно-досрочном. Через месяц выйдешь, будет машина ждать. В ней получишь инструкции и в Кольчугинск поедешь. – Проговорил майор сквозь зубы – И не вздумай наебать меня, гнида. У меня путевка на твой отстрел, попытаешься сбежать или свои дела проворачивать начнешь – получишь пятьдесят грамм свинца промеж глаз, усек? Апостол, не мигая, продолжал сверлить взглядом Бобрикова, и тому показалось, что преступник даже ухмыльнулся, но майор списал это на освещение. - Лебедь и после смерти покоя вам не дает. – Мягко произнес заключенный. – Жаль, его нельзя убить второй раз. Слишком много проблем он после себя оставил. Твоих проблем, начальник. А я вновь буду их решать, так что повежливее со мной, мусорок. Потому что где-то там, в ваших верхах и для тебя пятьдесят грамм припасено. Бобриков молча встал, не сказав ни слова, и двинулся к выходу. У самых дверей он обратился к надзирателю, охраняющему комнату встреч. - Скоро выпускают. Разомните его напоследок, только не переусердствуйте. - Так точно, товарищ майор – отчеканил надзиратель и Бобриков, одобрительно кивнув, оглянулся назад, прежде чем покинуть комнату. Апостол все также, не моргая, смотрел на него и в глазах у него горел огонь. Огонь, испепеливший немало людских жизней. В прямом смысле слова. 2. Морозным вихрем пролетел январь, и вьюжный февраль вступил в свои права. Наш класс готовился ко Дню святого Валентина, заморскому празднику всех влюбленных. У меня на столе лежала кучка «валентинок», приготовленных для всех моих знакомых женского пола. И еще над одной, вероятно, самой значимой для меня, я усиленно корпел. Фишка в том, что эту «валентинку» я никогда не подарю. Потому что, адресат, практически со стопроцентной вероятностью вернет ее обратно, путем запихивания в мое горло. Или в задницу, как повезет. Да, это послание предназначалось Марсу. «… так вот, Стас, твой братишка двинутый. Двинутый на тебе – окончательно и бесповоротно. Да, я знаю, ты считаешь, что это отвратительно. Да, это не по-пацански, но разве любовь может быть отвратительной? Ладно бы, я просто хотел перепихнуться с тобой, но ведь это не так. Нет, конечно, я хочу тебя – мне нравится твое тело, твой запах, твоя сила. Я до сих пор вспоминаю наш поцелуй и мне становиться тепло и грустно одновременно, но дело не только в этом. Я не могу без тебя, у меня крыша едет, когда ты рядом, братишка. Я знаю, что должен быть тебе благодарен, за то, что ты постоянно меня спасаешь… Но сможешь ли ты спасти меня от себя? А хочу ли я этого? Пусть мое признание и выглядит для тебя странно, но это факт и…» Дописать я не успел, так как меня из влажных грез вырвал телефонный звонок. Запихнув «признание» в середину стопки учебников, я побежал к телефону. - Я вас… - Снял я трубку. - Привет! – ответил звонкий девичий голосок на другом конце провода. – Не помешала? Это была Анжелка. Кстати, после новогодних каникул мы стали вроде как встречаться. Пусть, Поповцев и сотоварищи продолжают сверлить меня взглядами и тихо материться сквозь зубы, но в драку со мной вступать после новогодней вечеринки никто не торопился. Анжелка же после каникул первое время со мной вообще разговаривать не хотела, но спустя пару дней смягчилась и уже не делала вид, что меня не знает. А когда я предложил ей дружить, сопротивление было не долгим. Узнав, что я встречаюсь с девушкой, Марс регулярно стал меня подкалывать своими пошлыми шуточками, в которых выражения «вдул», «присунул» и «кинул палку» звучали куда чаще, чем мне хотелось бы слышать. Вернее, услышав подобное от Марса в свой адрес, я может быть даже и не обиделся бы, но вот подобные высказывания по-отношению к Анжелке у меня почему-то вызывали чувство неприязни и смущения и это после того, как я развратно кувыркался с проституткой на глазах Марса, ничуть не стесняясь. Не спорю, Анжелка была для меня не только прикрытием, но и попыткой стать «нормальным», излечиться, так сказать, от своего влечения к парням. Я думал, что регулярные отношения с противоположным полом вытеснят мою любовь к Стасу, но в этой стройной конструкции было два изъяна. Любовь к Марсу не угасала, а отношения с противоположным полом приятнее не становились, тем более, что Анжелка была девушкой довольно строгих правил и дальше слюнявых поцелуев дело не доходило, хотя я упорно делал вид, что пытаюсь «вдуть», «присунуть» и «кинуть палку». Но, видимо, либо я не достаточно хорошо делаю вид, либо действительно, все тылы там надежно прикрыты и Анжела собирается выйти замуж непорочной аки богоматерь. - Не, ты как раз вовремя! – ответил я, думая про себя, что менее вовремя и быть не может. - Что, хотел позвать меня в кино? – Игриво прозвучало в трубке. - Хотел, чтобы ты помогла сделать «домашку» - ехидно произнес я в ответ. - Ну и дурак же ты, Лебедев! А я от скуки умираю. - Предложение о «домашке» все еще в силе. - Так, через полчаса жду тебя.- Анжелка пыталась добавить металлические нотки в свой голос, но получалось у нее это не очень - И «домашку» захвати, тунеядец. - Есть, сэр! – Отчеканил я и бросил трубку. Через полчаса к Анжелке мне было не суждено попасть. На выходе из дома меня поймал Димон и повез на стрельбы. С того момента, как я нашел снайперскую винтовку в снегах горнолыжной гостиницы, этот «Хеклер и Кох» стал моим бременем. Два раза в неделю мы с Димоном выезжали на дачу моего отца, если эти угодья с двухэтажным особняком можно назвать дачей. Там Димон расставлял мишени из бутылок, банок из-под «Херши» и «Доктор Пеппер», развешивал на ветках старого карагача желтые контейнеры из «Киндер Сюрприза» и давал мне в руки свой тяжелый «ТТ» для пальбы по банкам, а по желтым контейнерам я стрелял из снайперки. Поначалу я, естественно, мазал мимо всех целей, распугивая звуками выстрелов стаи воробьев, собак и случайно проходивших мимо поселенцев, так как неподалеку находилась захолустная деревенька, а путь из нее в магазинчик за водкой пролегал мимо нашей дачи. Однажды (видимо, откликнувшись на жалобы местных) к нам приехал хлюпенький участковый, чтобы, как мне кажется, прекратить безобразие, но узнав, чья это резиденция (а также получив мзду в пару миллионов из кармана Димы) бодро отдал честь и укатил восвояси успокаивать деревенских алкоголиков. Я, как и положено, быстро отстрелял банки из пистолета, сбив четыре из семи выставленных, но Димон ставил их снова и снова, до тех пор я не сниму все или не кончатся патроны. На утоптаном снегу под моими ногами валялся небольшой ковер из стреляных гильз и через полчаса я, наконец-то, сшиб последнюю банку, практически разорвав ее пополам выстрелом. Со снайперкой было сложнее – тяжелая винтовка постоянно ходила из стороны в сторону, несмотря на то, что я поставил ее на баррикаду из досок и деревянного сруба для строительства сауны. Несмотря на казалось бы, точное прицеливание, я все равно умудрялся «мазать» мимо «киндер сюрпризов» и желтые бочонки лишь слабо колыхались от пролетевшей мимо пули. - Блин, Димон, это просто пиздец какой-то! – Негодовал я, в сердцах бросив приклад винтовки – Как люди вообще из этого стреляют? - Нормально стреляют, просто у них есть терпение и желание, а у тебя того и другого с гулькин хуй – Димон чиркнул зажигалкой, запалив сигарету и подошел ко мне – Ты уже месяц дрочишь эту винтовку, а результата ноль. Бабка Гутя из Асютино уже бы с закрытыми глазами сбивала эти пластмассовые яйца. - Кто такая бабка Гутя? - Хер знает, бабка какая-то. – Димон взял винтовку, не выпуская сигареты изо рта, и зарядил патроны в магазин – Но даже она стреляла бы лучше. - Тебе смешно, да? - Да. Метрах в ста от нас, на припорошенную снегом верхушку старой ели опустилась ворона, огласив своим карканьем окрестности. - Хватай ствол, снайпер – Кивнул мне Димон, и я послушно встал в стойку, направив взгляд сквозь прицел, и несколько секунд пытался найти цель. - Аккуратно, не дергайся – На мою руку легла грубая ладонь Димона, а сам он встал позади меня, тесно прижавшись всем телом. Я чувствовал силу его мышц даже сквозь одежду и его горячее дыхание у моего лица. - Выше бери, еще выше.- Дима направлял мою руку, палец которой лежал на спусковом крючке, и в перекрестии прицела появилась грязно-серая ворона, сидящая на верхушке ели. - Мы что, будем в ворону стрелять? - Ну а в кого еще? – Голос Димы дрожал, а сам он почти прижался своей щекой к моей. – Или ты всю жизнь по баночкам стрелять собрался? Он был возбужден, я это чувствовал, но списал на азарт охотника, увидевшего дичь. Дима направил прицел ниже, прямо под птицу, которая двигала головой из стороны в сторону и не подозревала, что живет последние секунды. - Стреляй – прошептал Димон и я, задержав дыхание, нажал на курок. Приклад отдачей ударил мне в плечо, а верхушка ели разлетелась в щепки прямо под лапами вороны, которая вскрикнув от испуга упорхала в зимнее небо. - Блин, ну ты и учитель! – возмутился я – Опять промазали! - Нет, на этот раз ты попал куда надо – сказал Димон, все еще держа меня за руку. - Но ворона же улетела – не понимал я своего наставника и телохранителя. - Дурачок ты, Ярик – Дима неохотно отпустил меня, потрепав по голове – Даже эта тварь имеет право на жизнь. Ты не должен стрелять в тех, кто не причинит тебе вреда. Это подло и недостойно солдата. - Но зачем мы тогда стреляли? - Мы преподали этой вороне урок. Чтобы не проворонила свою жизнь. 3. До Анжелки я добрался только к вечеру. Солнце уже садилось ,и небо на западе было озарено красным. Дым от печных труб стелился по земле, и окраина Кольчугинска была словно в тумане. На завтра обещались морозы. - Явился? – Девушка была явно недовольна, открывая мне дверь. Еще бы, я ведь обещал ей прийти как можно скорее, а оказалось, что проторчал с Димоном почти весь день. У меня из головы не шли мысли о его поведении сегодня. Все эти нечаянные объятия и случайные прикосновения. Я грешным делом уже подумал, что он ко мне «клеится», но списал это на свое извращенное воображение. - Извини, пришлось задержаться. – Я понимал, что мои оправдания в любом случае будут звучать глупо, поэтому решил не пускаться в долгие объяснения, сочиняя на ходу небылицы. - Ну проходи, раз уж ты здесь- Анжела, видимо, прекрасно понимала, что я все равно «отмажусь» и не настаивала на разъяснениях. – Домашку принес? - Естественно, как я мог забыть такую важную часть моего бытия…- Я разулся у порога и вошел в теплую кухню. Бабушка Лиза готовила у плиты щи и аппетитный запах распространялся по кухне. – Здрасте, баб Лиза! - Привет, Ярик. Чего же в такой мороз дома не сидится? – Полноватая седовласая женщина мило улыбнулась мне. Елизавета Макаровна всегда улыбалась, несмотря на все удары судьбы, которые ей пришлось пережить. Сначала смерть мужа от инсульта, затем смерть дочери в автокатастрофе. А тут еще и пенсию урезали вследствие очень «продуктивной» политики Черномырдина с сотоварищами. Поэтому бабе Лизе приходилось подрабатывать техничкой в местном магазине, чтобы прокормить и одеть свою внучку Анжелу. Но Елизавета Андреевна не унывала и всегда верила в лучшее. Я прошел в комнату Анжелы, где радиоприемник голосом Анжелики Варум пел «Зимнюю вишню». С плаката, висящего на стене мне задорно улыбались «Иванушки Интернешнл» , а на стареньком письменном столе аккуратной стопочкой лежали учебники. Я выложил свою свернутую трубочкой тетрадь по русскому языку и плюхнулся на диван. Анжела строгим взглядом посмотрела на меня и села за стол проверять мою домашнюю работу. - Опять куча ошибок! Ярик, ты хоть правила учишь? Сложноподчиненные конструкции выделяются запятыми. - Да ну тебя, я все равно ничего запомнить не могу - однородные члены, многородные члены – не предмет, а порноужас какой-то! - Идиот! – В меня полетел плюшевый медвежонок Пух, до этого сидящий на столе – О чем ты только думаешь?! - О, ты не захочешь узнать мои грязные мысли – Я поймал медвежонка – Или захочешь? - Да иди ты, извращенец – Притворно обиделась Анжела, чиркая в моей тетради – С тобой никакой романтики. - Все вы девчонки такие. Вам лишь бы розовые сопли размазать, да Мишка?- Я раздвинул медвежонку его плюшевые ноги – Эх, мишка, мишка, где же твои яйца, а? В ответ Анжела наградила меня таким ледяным взглядом, что я почувствовал как коченеют пальцы на ногах. - А это что такое? – Мой взор упал на тетрадь, лежащую на диване. На обложке разноцветными фломастерами были нарисованы цветочки, котята и сердечки. - Хочешь, заполни – предложила Анжела, орудуя ластиком – Это анкета. Мне Самотохина дала. Я полистал анкету. В самом начале были написаны вопросы, большая часть из которых отдавали легким маразмом, типа «Твоя любимая геометрическая фигура» или «Твоя любимая кофта». Особняком стоят вопросы «Нравится ли тебе в/а?» (владелец анкеты, надо понимать), «С кем ты дружишь?» и «Кого ты любишь?», на которые в девяноста процентов случаев давались ответы «Не скажу» и «Секрет». - Она, что, досье на всех собирает? – поинтересовался я, изогнув бровь. - Ну, сейчас все девочки такие анкеты заводят. - А что за вопрос «Как ты относишься к И.Б.?»? Это еще кто? - Ты что, не понимаешь? – Удивилась Анжела – Илья Борисович это. Физрук наш новый. - Физрук? – Теперь была моя очередь удивляться. – А он здесь причем? Анжела отложила в сторону ручку и повернулась ко мне, собирая свои длинные волосы в «конский хвост». - Все просто. Юлька втюрилась в него и об этом уже знает весь класс. - Я не знаю. - Неудивительно. Нужно больше интересоваться жизнью своих одноклассников, а не искать гениталии у моего медведя. - Мда – протянул я, листая анкету – Ну Самотохина и чудит. Ему ж сколько лет? - Да молодой он, года двадцать три, не больше. Хотя бы раз на физру сходи ради интереса. - Я освобожден, ты не забыла? – Я уже достал ручку и приготовился заполнять. - Ну еще бы. После пожара в старой школе. Никак в голове не укладывается, как биологичка могла так поступить? Она же кучу народа убила. Я знал, что это была не биологичка. Я вспомнил тот роковой день. Горящее тело училки и убийцу с канистрой риголена. Следствие, как и ожидалось, затормозило, несмотря на данные мной показания. С меня взяли подписку о неразглашении, пока менты не найдут виновных, но что-то мне слабо в это верилось. А еще я вспомнил Павлика и где-то в области солнечного сплетения провалился комок тоски. Мы же с детства с ним росли вместе, а теперь его больше нет. Нет той лучезарной улыбки , постоянных приколов и мелкого хулиганства. Почему-то сразу вспомнилась одна шутка, которую мы выкинули вместе с Павликом. Жил когда-то у нас на улице очень нервный мужик. Постоянно ходил к нашим родителям и жаловался на нас: то мы в огород к нему залезем, чтобы ранеток украсть, то забор мелом изрисуем. А если у него что-то вдруг пропадет, то виновными оказываемся, естественно, мы, даже если в этот момент нас и близко не было у его «владений». Меня особо не наказывали, а вот Павлику доставалось изрядно – отец у него был строгий. И вот однажды Павлик предложил страшно надоедливому мужику отомстить. Мы нашли большую газету и мой друг «сходил» на нее «по большому». Газету он аккуратно завернул и подбросил на крыльцо соседу, затем поджог и позвонил в дверь. Когда мужик вышел на крыльцо в одних тапочках, то увидев горящий сверток принялся бешено тушить его ногой, размазывая дерьмо по своему свежеокрашенному крыльцу. Мы же сидели на дереве, спрятавшись в гуще листвы и тихо посмеивались, глядя на ошеломленное лицо соседа и слушая его четырехэтажные матерки. Уголки моих губ тронула грустная улыбка, а на глаза наворачивались слезы. Только теперь я понял, что заполняя Самотохинскую анкету на вопрос «Твой лучший друг» машинально написал «Паша Торопов». Анжела подошла ко мне и села рядом, положив голову мне на плечо. - Скучаешь по нему? – она взяла меня за руку. - Ты даже не представляешь как… - Очень даже представляю. Я знаю, что это такое – потерять близкого человека. Мои мама и папа…- Анжела замолчала и проглотила тугой комок в горле – Когда умерли мама и папа, в той аварии, я места себе найти не могла. Рыдала день и ночь. Я не могла поверить, что их больше нет, что мама больше никогда не заплетет мне косички, а папа не купит большую мягкую игрушку. Что никогда, никогда они уже не поцелуют тебя на ночь. И не увидят, как выросла их дочка. Как закончила школу и поступила в институт. Как стала учительницей, пойдя по маминым стопам. – Из глаз девушки покатились слезы и я обнял ее, притянув к себе. – Ярик, я по ним безумно скучаю, каждый день, каждый час мне их не хватает. Иногда я проклинаю себя за то, что не поехала тогда с ними. Лучше бы я тоже умерла в той машине. - Ну что ты такое говоришь? – Я вытер большим пальцем слезу со щеки Анжелы – Сейчас же выброси эти мысли из головы. Твои родители сейчас смотрят на тебя с небес и радуются, что у них самая лучшая дочь. Ты должна верить в это. - Я верю. Но, господи, как же мне без них грустно.- Анжела уткнулась лицом в мой свитер и тихо зарыдала. - У тебя есть баба Лиза, у тебя есть я. Ты не одна, Анжела, слышишь, не одна. – Я поднял ее лицо к своему, нежно вытирая слезинки. Она подалась вперед , раскрыв свои губы навстречу моим. И мы, две сироты, два загубленных детства растворились в горько-сладком поцелуе.