В темных углах

Я вспоминаю, что должен был сделать. За окном сгущается вечерняя темнота. Мрак медленно заползает и в комнату, разрываемый теперь лишь синеватыми всполохами телеэкрана. Тени ползут от пыльной люстры. Они то появляются, то исчезают. Под разложенным диваном мертвая чернота. Чернота и между разбросанными по комнате коробками. Чернота под массивным, выглядящим сейчас неприветливо, шкафом. Я вдавливаю кнопки с цифрами на телефоне. Длинные гудки звучат слишком долго. И почему-то с каждым новым гудком во мне возрастает непонятное волнение. — Алло? – раздается вдруг в трубке, когда я уже готов сбросить вызов. — Мам? – мой голос звучит неуверенно. — Сид! – выкрикивает моя мать. Ее вопль похож на клекот безумной чайки, на крик одержимого. В трубке звучат глухие страшные всхлипывания. Она начинает рыдать. И сквозь рыдания и бульканья звать меня домой. Начиная с просьб, она переходит на угрозы и проклятия. В ее голосе то елейная нежность, то холодная звериная ярость. Контраст столь велик, что возникают сомнения относительно ее вменяемости. Все это производит на меня какой-то гипнотический эффект. Я застываю, не в силах что-либо сказать или сделать. Словно околдованный. Меня закручивает в водоворот рисуемых матерью картинок. Засасывает в себя воронка ее растревоженных как осиное гнездо чувств. Я вижу мертвой ее, вижу мертвым себя. Шелест помех мешается со стонами и всхлипами. Перед внутренним взором всплывает ее покрытое мелкими морщинками лицо. Почему я уехал? Почему я уехал от нее? Внутри начинает что-то невыносимо болеть. Становится все сложнее дышать. Я пытаюсь вдохнуть, но не могу, так все внутри меня пережимается. — Положи трубку, — вдруг раздается рядом как раскат грома отчетливый голос Косиновича. Я дергаюсь и судорожно вдыхаю. Телефон вываливается из моей руки, падает на пол и раскалывается на несколько частей. Упрыгивает под диван выпотрошенный аккумулятор. Мучительный шквал нахлынувших на меня материных эмоций разжимает свои тиски. — С кем ты говорил? – спрашивает Глен, пристально глядя на трясущегося меня. — С мамой, — выдавливаю я севшим голосом. Зубы начинают мелко постукивать, словно я только что пережил нечто, введшее меня в шоковое состояние. — Мда, Алан прав. Она действительно влияет на тебя самым отвратительным образом. В нашей квартире нет зеркал. Лишь в отражении оконного стекла я могу разглядеть свой нечеткий прозрачный силуэт. Я на кухне в драном халате, с тарелкой каши в руках. Вторая сегодня по счету тарелка. Над головой у меня раскаленной звездой сверкает голая лампочка. А за моей спиной темная фигура Косиновича, сгорбившаяся над столом, окутанная белесой мутью сигаретного дыма. Мой сосед похож на крупную хищную птицу, скрывающуюся от своей добычи за дымкой высокогорных облаков. Растопыренные ножки табуретки – это подножие скалистого горного хребта. Косинович докуривает и сминает бычок о нутро консервной банки. — Спокойной ночи, — говорит он, не оборачиваясь, шлепая по линолеуму голыми ступнями. — Спокойной, — шепчу я самому себе. Птица улетает. В окне теперь только мое призрачное отражение. Один человечек на пустой кухне. Мне почему-то становится очень тоскливо. Так тоскливо, что я разворачиваюсь, выключаю свет и спешу скорее в свою комнату. Потому что там я и должен быть один. Потому что в своей комнате я один всегда. Где бы ни жил. И так правильно. Ночью мне нет покоя. На меня набрасываются разом все те мысли, которые не мучили меня в последнее время. Словно ждали, когда в квартире все замрет. Когда дом погрузится в сон, и лишь редкие его жильцы будут вяло бодрствовать. Я не могу заснуть ни через час после того, как лег, ни через два. Я думаю. Думаю о том, почему так страшно было говорить с матерью. Почему не перезвонил ей? Почему уехал от нее? Как в мой организм попала отрава? Наверное, это была какая-то случайность. Может быть, на работе. Или, может быть, где-то еще. Может быть, я даже знаю ответ, но не могу его вспомнить. Может быть, я даже записал его в свой дневник. Что-то едва слышно щелкает в углу комнаты, и я испуганно вздрагиваю. Медленно приподнимаюсь на локтях. В углу ничего, кроме темноты, но мерзкое чувство тревоги пускает во мне свой росток. Я замираю, стараюсь лежать, совершенно не двигаясь. Так делают дети, когда им страшно. Так делал я, когда был ребенком, и мне было страшно. А страшно бывало очень часто. Беспокойство не дает мне заснуть. Я ворочаюсь с бока на бок и все норовлю снова глянуть в тот угол, в котором, как мне показалось, что-то едва слышно щелкнуло. Усилием воли я заставляю себя перестать крутиться. Закрываю глаза и решаю, что если открою их прежде, чем трижды досчитаю до шестидесяти, то буду проклят. Так начинается счет. Я считаю три раза по шестьдесят, пять раз по шестьдесят, семь раз по шестьдесят. Открываю глаза, смотрю в пустой угол и начинаю всю эту околесицу заново. Где-то между пятым и шестым заходом я теряюсь, погружаясь в тяжелый глубокий сон. Так глубок бывает сон, находящийся ближе всего к смерти. Я открываю рот, пытаясь вдохнуть. Вместо воздуха в легкие брызгами вгрызается жидкий азот. Он повсюду. Обхватывает мое тело, сдавливает внутренности, сдирает кожу. Я сгораю во льду. И, наконец, просыпаюсь. Реальность оказывается продолжением сна. Косинович вцепился рукой в мои спутанные волосы и макает в ледяную воду ванны. Мокрая одежда липнет к телу второй кожей. Ужас и гнев накатывают на меня мгновенно. Я изворачиваюсь и наугад из-за попавшей в глаза воды бью соседа в живот. Его рука разжимается, и я в свободном падении скольжу на дно ванны, снова целиком окунаясь в ледяную воду. — Очнулся? – совершенно спокойно спрашивает меня Косинович, когда я поднимаюсь на ноги, хватаясь руками за скользкий кафель. Вода льется с меня ручьями. Ноги, оставшиеся в воде, горят огнем. Глен делает шаг вперед и сует руку в ванну. Я в ужасе шарахаюсь в сторону, думая, что он сейчас снова попытается окунуть меня. Но он лишь вытаскивает с чпоканием слива пробку. — Знаешь, — говорит тем временем Глен, совершенно игнорируя мой очумелый вид, — у меня были предчувствия, что жить с кем-то в квартире – херовая идея. Много чего себе напредставлял из разряда разных ужасов… — Что происходит? – перебиваю я нервно, клацая зубами. Воду усасывает, ванна мелеет, но я все еще стою в ней, не решаясь вылезти. Как будто здесь безопаснее. Смешно. — Блядь, вот мне тоже интересно, Сид! – вдруг выходит из себя Косинович. – Что за херня с тобой творится?! — Ты пытался убить меня? — Ты совсем больной, что ли?! Я пытался привести в чувство твою спятившую морду. Поехавший, блядь. Дурдом, — рычит Косинович, отворачиваясь и выходя в коридор. Я медленно оседаю на дно опустевшей ванны. Хочется разрыдаться от какого-то непонятного рвущегося наружу чувства. Что происходит? Что со мной происходит? Минут через двадцать, отогревшись, я приползаю к Глену на кухню, завернувшись в одеяло. Он сидит, опустив голову, в руке безучастно тлеющая сигарета. Я нерешительно присаживаюсь рядом на табуретку. — Можно мне тоже? – спрашиваю тихо, кивая на валяющуюся на столе пачку. — Валяй, — отзывается Косинович глухо. Я чиркаю зажигалкой. Маленький ровный огонек приближается к кончику зажатой у меня в зубах сигареты. Когда-то курил, а потом бросил. Заботился о своем здоровье. Очень смешно. Полная бессмыслица. Курение – последняя вещь на этом свете, которая сможет меня убить. Я выдыхаю струю мутного дыма. Голова начинает кружиться, а тело придавливает к земле, словно в разы увеличилась гравитация. — Что произошло? Глен рассказывает мне весьма странную историю про темные углы. В его глазах я припадочный параноик с паническими атаками, происходящими со мной во сне. Глен рассказывает о том, что я боюсь темных углов. Что я одержим идеей о собственной смерти. Что я знаю какой-то ужасный секрет, который просил мне же самому не рассказывать. Еще он говорит, что это происходит не в первый раз. — Ты спятил, — шепчу я, но Глен не слышит и продолжает. Я просыпаюсь по ночам. Но просыпаюсь не я, а кто-то чертовски напуганный. Этот кто-то говорит обо мне в третьем лице. Этот кто-то включает везде свет, чтобы не было ни одного темного места в квартире. Но это невозможно. Этот кто-то просил не рассказывать ничего мне. Я искоса гляжу на соседа. Мне становится страшно, ведь он сумасшедший. Я просто спал, а он вытащил меня из кровати и бросил в холодную ванну. Может быть, даже пытался убить меня. — Знаешь, — говорит Косинович, поворачиваясь ко мне, — мы должны разъехаться. — Согласен, — тут же киваю я, боясь, что по моему виду сосед может о чем-то догадаться. Я не верю ни единому его слову.