В темных углах

Автобус мелко трясет. Холод поздней осени забирается под одежду, вползает в ботинки через полоски шнурков. Я вяло пытаюсь жевать яблоко. Его твердая шкурка побеждает меня – немощного и незаинтересованного. Совсем нет вкуса. Больше всего на свете мне хочется сейчас просто исчезнуть. Но вместо этого я еду на работу, забившись в самый конец автобуса, заслоненный молчаливыми спинами рядом стоящих пассажиров. Они вздрагивают и хватаются за поручни, когда автобус дергается или слишком резко поворачивает на перекрестке. Меня мотает вместе с ними. То и дело я впечатываюсь плечом в оконное стекло, давлюсь плохо прожеванными кусками яблока. Жизнь стала похожа на кошмарный сон, которому нет ни конца ни края. Бесцельная и мучительная жизнь. Берг встречает меня непроницаемым выражением лица и блеском своих очков. — Сид, — говорит он с какой-то непередаваемой интонацией, словно хочет открыть мне на что-то глаза. Я стаскиваю с себя куртку, как всегда, готовый немедленно приступить к его поручениям. Теплый полумрак подсобного помещения навевает сонливость. — Как мама? – спрашивает Берг, когда я надеваю свою фирменную кепку, такую же, какая прочно сидит на голове моего начальника. — Нормально, — не думая, отвечаю я. Ему-то какое дело? Разве он вообще что-то знает о ней? Берг почему-то медлит с выдачей заданий, и это меня настораживает. Что-то не так. — Давай присядем. В нехорошей тишине мы садимся по разные стороны стола, стоящего в углу комнаты: Берг – в кресле, я напротив. Он складывает руки вместе, сцепляя их между собой пальцами. Из-за бликующего в его очках света я не могу разглядеть его глаз. — Вы хотите уволить меня? – спрашиваю сразу самое страшное, потому как, если это так, то тянуть не имеет смысла. Берг странно ухмыляется. — Вопрос поставлен некорректно, — говорит он. Я начинаю нервничать еще больше. — Сид, я хочу дать тебе совет: ты должен вернуться домой. — Откуда вы знаете, что я съехал? — От твоей матери, конечно же. Знаешь, я долго играл в эту игру, но сейчас, мне кажется, так больше продолжаться не может. — Какую еще игру? — Тебе никогда не приходило в голову, что твоя работа несколько странная? – спрашивает Берг. — Что вы имеете в виду? — То, чем ты обычно занимаешься. Я даю тебе мелкие поручения, какую-то сущую ерунду, не требующую сосредоточенности или ответственности. Даю тебе работу, с которой легко мог бы справиться сам в два счета. По сути, работу, которую и не нужно делать. Работу, на которую не нужен сотрудник. Я гляжу на россыпь скрепок на белой поверхности стола. Сейчас эти скрепки кажутся мне единственным островком спокойствия. Потому что это просто скрепки, а не что-то другое. Они понятны. Просты. Это вещь, которая существует. — Зачем тогда вы меня наняли? – спрашиваю я, поднимая глаза на своего начальника. Это все похоже на какой-то бред. — Потому что, как хороший брат, я не мог отказать в помощи твоей матери. Сцепленные пальцы похожи на хищный насекомоядный тропический цветок. Ловушка раззявливает пасть – это Берг разводит руки. И снова схлопывается, ловит свою жертву. — Возможно, это шокирует тебя. Я объясню. Ты должен вернуться домой, Сид. Потому что ты болен… — Но я уже почти выздоровел, — перебиваю я. — Психически болен, — заканчивает Берг. – Твоя мама когда-то попросила меня взять тебя на работу, чтобы ты думал, что ты нормальный. Она надеялась, так будет лучше. И попросила не говорить тебе ничего. В частности, что я твой дядя. Но я считаю, что с этой чушью пора заканчивать. Теперь ты еще и съехал от нее, думая, что ты самостоятельный адекватный человек. Но это не так. Ты должен понять, что в твоем состоянии тебе лучше находиться вместе с ней. И перестать питать иллюзии на тему своего мнимого здоровья. Я не могу выдавить ни слова. — Я позвоню сейчас твоей матери, она приедет забрать тебя, — говорит деловым тоном Берг, залезая в карман за телефоном. – Эй, куда ты? — В туалет, — тихо отзываюсь я, выходя из подсобки, хватая с крючка куртку. На улице меня пробирает дрожь. Я ускоряю шаг, почти бегу, нервно оглядываясь. Мне все кажется, что вот-вот в конце улицы мелькнет синяя кепка бегущего за мной человека. Подальше отсюда. Скорее подальше. К чертовой матери. Скорее домой. Они не знают, где я теперь живу. Между Бергом и сумасшедшим Гленом я выбираю второго. Он кажется мне куда безопаснее. Хотя, кто из всех вокруг сумасшедший, я уже понять не могу. В голове все смешалось настолько, что разобраться совершенно невозможно. Я влезаю в какой-то полупустой автобус и скорчиваюсь на сидении, чтобы меня не было видно в окно. Козырек кепки утыкается в колени. Я чертыхаюсь и сдираю ее с головы. Берг. Вдруг он бежал за мной? Вдруг выследит? «Дядя». Как же. На остановке у дома в грязном ларьке покупаю пачку каких-то мерзких дешевых сигарет. Страх подкатывает тошнотворной волной. Я затыкаю его сигаретами. Я должен заткнуть его как можно глубже. Как и способность думать. К чертовой матери. Я ныряю в местный тесный продовольственный магазинчик и сразу вклиниваюсь в очередь хмурых алкашей в винно-водочном отделе. Железные кругляши валятся на прилавок из моих трясущихся рук. Продавщица смотрит сквозь меня равнодушным взглядом. Ей безразличны проблемы ее покупателей. Будь ты трижды наркоманом, маньяком, алкоголиком или сумасшедшим – это не интересно. Ей безразличен почти весь этот мир. Еще в лифте я откупориваю бутылку с водкой и, не думая, делаю сразу несколько глотков. Рвотный позыв мне привычен почти так же, как моргание. Чем быстрее я выпаду из реальности, тем лучше. — А вот это уже смешно, — говорит Глен, и его голос отдается гулом у меня в голове. Я слышу отдаленно, как он звякает горлышком бутылки о свою кружку. Перед глазами у меня пляшет яркий огонек сигареты, застрявший между скрюченных пальцев. Когда Глен вернулся с работы, я корчился на полу на кухне. Теперь он стоит надо мной, возвышаясь, словно гора. Где-то далеко-далеко, у самого потолка его пьющая голова. — Тебя девушка бросила? – прищуриваясь, с улыбкой спрашивает далекая голова. Смысл его слов доходит довольно медленно. — Нет, — мямлю, — мне сегодня сказали, что я сумасшедший. Косинович почему-то смеется. — Удивительная новость. Прям неожиданно. Это совсем не смешно. Я путаю пальцы в собственных всклокоченных волосах. Руки не слушаются. Пытаюсь согнуть колени, но они расползаются на скользком линолеуме. Стена больно давит на позвоночник. Косинович садится рядом со мной на пол, и я чувствую какое горячее у него живое плечо. Так рядом со мной появляется жизнь, материальная, прочная. Так вдруг оказывается, что рядом со мной кто-то есть. Я поднимаю голову и смотрю на соседа. Он смотрит на меня, но не с таким обалделым видом. — Что? – спрашивает. — Боюсь, я не смогу объяснить. Просто, — несу я, — ты как будто реальнее всего остального. Даже меня реальнее… Пораженный собственными словами, я утыкаюсь взглядом в одну точку. Реальнее меня. Я нереален. Я не чувствую себя реальным. Я не понимаю, кто я. Не понимаю, что я, какой я. Мы с Гленом выпиваем еще. Он слушает мой спутанный лепет, пока я цепляюсь за его плечо, как за последнюю материальную субстанцию этого мира. Страх. Я одержим страхом небытия, страхом иллюзий. — Я хочу, чтобы это все прекратилось. Я больше так не могу. Это невыносимо, понимаешь? Где-то внутри все сдавливает. Я не успеваю уловить момент, когда ком в горле, мешающий дышать, обращается в слезы. Рыдает мое измученное существо. Рыдает сама моя сущность, вцепляясь ногтями в коленки. — Жизнь похожа на кошмарный сон, — говорит Глен. И эта фраза начинает крутиться в голове по кругу. Черные тени выползают из углов кухоньки. Пространство вокруг дрожит, вибрирует. Раскачивается голая лампочка под потолком. Во рту у меня оказывается что-то горячее и жесткое. — Ешь, — слышу я голос где-то рядом. «Сид, иди есть». Меня выворачивает на посыпанный пеплом пол.