В темных углах

Пробуждение похоже на восстание из мертвых. Тот, кто умер, уже никогда не станет живым. Мое запястье лежит на чем-то колком. Это что-то вдруг вздрагивает и оказывается щекой Глена. Я не двигаюсь, словно труп. Нет сил даже открыть глаза. Да и желания тоже. В голове медленно фрагментами прокручиваются недавние события. Провалы в памяти привычнее, чем их отсутствие. Это нормально – не помнить. Я мучительно медленно разлепляю-таки один глаз. Пыльная люстра, желтая полосатая занавеска. — Почему ты здесь? – подаю я охрипший голос. Слышу, как шкрябает Глен свою куцую бороду. — Как же ты меня достал. Постоянно спрашиваешь, спрашиваешь. Что бы ни происходило, ты ни хрена не помнишь. От мысли, что я вчера изливал ему душу, становится гадко. Косинович находится слишком близко. Он залез ко мне в голову, а теперь, оказывается, лишил личного пространства. — Ты сказал, что тебе страшно. — Это не повод спать рядом со мной на диване. — Ты дебил? Я предпочитаю молчать, закрыв глаза. Просто уходи. Иди на фиг из моей комнаты. Свали, черт возьми! — Дебил припадочный, — рычит Косинович, сползая с дивана. Шлепают босые ноги, скрипит петлями дверь, отпущенная ручка щелкает, и воцаряется тишина. Я подбираю руки и ноги, сворачиваясь в комок. Спина – мой защитный панцирь. Алан был единственным человеком, который хоть что-то знал о моих переживаниях. И то, что знал, было лишь мелкими незначительными крупинками, жалкими плевочками того чудовищного действа, которое всегда происходило внутри меня. Контролировать все, что говоришь. Контролировать все, что показываешь. Соблюдать дистанцию. Косинович подошел слишком близко. Шуршат мятые листочки дневника. «3 октября 200* года. Она снова это делает. Я видел. Я стоял в коридоре. Она не заметила меня. А я все видел. 5 октября 200* года. Кажется, я заболел. Чувствую себя плохо. Чем-то отравился, похоже. … 10 октября 200* года. Я не могу вспомнить, что было вчера. Я не могу вспомнить, что было неделю назад. Забыл что-то очень важное, кажется. … 25 октября 200* года. Кажется, она хочет убить меня. Не забудь! 26 октября 200* года. Кто такая она?» Я начинаю вспоминать, к чему относятся эти записи. Короткие вспышки. Застывшие кадры событий. Словно разодранная видеопленка. Разворошенная аптечка. Я забываю ее в ванной, забываю в своей комнате, забываю на кухне. Мне плохо. Упаковки таблеток сыплются на пол. Снова и снова я перерываю одни и те же коробки, чтобы ничего так не найти. И каждый раз, как в первый раз. Вот я мучаюсь тошнотой и головными болями. Лежу в кровати. А вот я стою в темноте коридора. Дверь на кухню чуть приоткрыта. Я подкрадываюсь к щели, из которой льется мягкий слабый свет. В узкий проем вижу, как моя мать накладывает в тарелку овощи из кастрюли. Дзынькает закрытая крышка. В руках матери какой-то пузырек. Она замирает, прислушивается. Из пузырька в тарелку беззвучно капает несколько капель. — Иди есть, Сид, — зовет она вдруг так громко, что я вздрагиваю. Пузырек спрятан, еда перемешана. И эту картину я вспоминаю не раз и не два. События мелькают в голове вспышками. «Я знаю, что она делает. Я знаю». Я стою в коридоре, только что вышел из ванной. Я снова стою в коридоре, только пришел с работы. «Она хочет убить тебя». В дневнике оказывается навалом предупреждающих и остерегающих записей. Я так много раз обнаруживал правду. И так много раз ее забывал! Сколько раз я видел, как мать добавляет отраву в еду, и ничего не делал? Мятые странички трясутся. — Мама, — шепчу я. Моя мать почти убила меня. В телефоне у меня несколько пропущенных звонков от Алана. Ни Берга, ни матери. Телевизор надрывается с утра до ночи. Какие-то бессмысленные ток-шоу, выпуски новостей и сообщения о погоде. Я даже в окно не смотрю, что уж мне до погоды на улице. Моя комната застыла в пространстве вне времени. Ничего не меняется, кроме чередования темноты и света в прямоугольнике окна за пыльной занавеской. Страхов больше нет. Косинович не окунает меня в ледяную ванну, не приходит спать в мою комнату. Темные углы становятся лишь плохо освещенными стыками двух стен. Все вокруг становится каким-то картонным и несущественным, не имеющим особого смысла. Я целыми днями и ночами лежу на диване, уставившись в ящик. Пульт где-то на полу. Нет необходимости переключать каналы или выключать телевизор. Нет необходимости идти на работу – ее у меня больше нет. Нет смысла идти в магазин за едой – деньги закончились. Я голодаю, но не чувствую этого. Я провалился в какое-то странное отстраненное состояние, где ничто не имеет смысла. Я просто лежу. Возможно, дожидаясь своей смерти. Не знаю, сколько дней проходит, но однажды Косинович снова засовывает голову в дверной проем. Растительности на его лице прибавилось. Это я вижу, бросая на него короткий равнодушный взгляд, снова затем утыкаясь в ящик. — Я что-то не понял, — говорит он, оглядывая мою комнату, — тебе продлили больничный? «… смогут ли они сделать это?!» — вопрошает ведущий на экране задорным голосом. Я весь во внимании. Смогут ли? — Сид, — окликает меня раздраженно сосед, не дождавшись никакого ответа. — Меня уволили, — слабо отзываюсь. — Прекрасно… Почему ты не отвечаешь на звонки? Алан уже обзвонился тебе. Участники шоу ныряют в воду вслед за затонувшей машиной. Я представляю, что в машине нахожусь я. Медленно погружаюсь на дно. Дверцы не открываются, и нет сил, чтобы разбить стекло. Воздух весь вышел, отправившись к поверхности серебряными пузырями. Где-то далеко наверху бликами вздрагивает солнечный свет. — Сид! Голос Косиновича заставляет меня вынырнуть из тонущей машины. — Что происходит вообще? — О чем ты? Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы Косинович перестал задавать дурацкие вопросы и закрыл дверь в мою комнату. — Когда ты последний раз ел? Этот вопрос заставляет меня снова к нему повернуться. — Господи, тебе-то какая разница? — Ты себя в зеркало видел? — Нет. Как бы я смог себя увидеть, если у нас в квартире нет зеркал? Глен зависает на пару мгновений. Потом озадачено хмыкает. — Я тебя в дурку сдам. — Да пошел ты! – взрываюсь я. Как он меня достал, этот долбаный придурок. Лучше б он сдох, и никто бы меня тогда не трогал! Голос Глена раздражает невыносимо. Еще одно слово и, мне кажется, я заору от злости. Косинович решительно заходит в комнату. Это мое личное пространство! Какого черта?! — Не смей заходить сюда! – злобно шиплю я. Его сильная рука хватает меня за предплечье и выволакивает из-под одеяла. Лицо его совершенно спокойно. Только поджаты губы. Без труда Глен выволакивает упирающегося меня в коридор и дотаскивает до ванной комнаты. Я пытаюсь врезать ублюдку, но он с холодным спокойствием запросто со мной справляется. — Что это? – спрашивает он, встряхивая меня, пытаясь поставить на ноги, потому что я норовлю сползти на пол. — Что это, блядь, такое, по-твоему? И только сейчас я понимаю, как зверски зол мой сосед. В отражении над раковиной я вижу его лицо, всклокоченные волосы и дикий взгляд глубоко посаженных в череп глаз. А рядом запутанную в блеклые рыжеватые волосы голову. Хватка Косиновича слабеет. Я поднимаю трепещущую руку к лицу и вижу, как отражение в точности повторяет мои действия. Корявые пальцы убирают спутанные пряди за ухо. Я смотрю на себя. Это я. Косинович задирает мне майку, и я вижу впалый живот, выпирающие по бокам ребра, вздыбленные ключицы. Глаза ввалились, нос заострился. — Сид, — произносит тихо Косинович. Ноги слабеют. Я отшатываюсь и упираюсь костлявой спиной в грудь соседа. Задранная майка опускается на прежнее место. Глен придерживает меня за плечи. — Оно тут всегда было, — говорит он, имея в виду зеркало. Какое-то неясное, но неимоверно сильное чувство внутри меня нарастает с пугающей скоростью. Я начинаю мелко трястись. Душевная боль присоединяет к себе психическую. Руки сами сжимаются в кулаки. Дышать становится все сложнее. Все мышцы судорожно сжимаются. Меня скрючивает и прибивает к холодному кафельному полу. Из груди рвется хриплый вопль отчаяния. Я вою в голос. Впервые с того момента, как узнал правду, я рыдаю по-настоящему, ощущая всю степень отчаяния и ужаса. Ногти впиваются в костлявые голые коленки. — Мама-а… нет… — хрипло взвываю я. Где-то далеко-далеко, на космически далеком расстоянии, возникает голос Косиновича. — Алан, приезжай к нам, пожалуйста.