В темных углах

Красное зарево горит из-за темных прямоугольников домов, путается в голых скрюченных ветках. Как будто вдалеке сгорает полгорода. Я шагаю по застывшей от холода корке грязного льда рядом с Аланом. Он тащит сумку с моими куцыми пожитками. Сосредоточенное молчание не типично для моего друга. Обычно он затыкается так лишь в самых хреновых случаях, когда просто не знает, как себя вести. Мне кажется, что я почти могу читать его мысли, настолько они напряженные и громкие. — Сид, — глухо произносит Алан, наконец, когда мы сворачиваем в узкий переулок. Мой взгляд направлен на шов его капюшона, туда, где под ним греется затылок. — Может, ты скажешь мне, что с тобой происходит? Меньше всего мне хочется это обсуждать. Меньше всего на свете. — Сначала это была болезнь. Все, в принципе, логично. Но сейчас ты здоров, а выглядишь еще хуже, чем когда был при смерти. Что с тобой творится? Мой друг останавливается и оборачивается. Я вижу, как ему тяжело сейчас. Вижу, как сильно он переживает и как пытается это скрыть. А мне от такого только хуже. Я не хочу никому доставлять проблем. — Может, — спрашиваю, вместо ответа, — мне стоит все-таки вернуться в свою квартиру? — Исключено. Я более чем уверен, что однажды, придя к тебе в гости, наткнусь на разлагающийся труп! Ты помрешь там в одиночестве. Почему в одиночестве? Я вздыхаю. Алан забирает меня жить к себе. В квартиру к нему и его девушке. К его беременной девушке. — Почему ты не хочешь разговаривать? – возвращается к начатой теме Алан. Это трудно объяснить. Я избегаю любых разговоров о своей матери. Никто не должен ничего узнать. Никто, кроме меня не должен знать, что случилось. Никто не узнает, что жрет меня изнутри, что не дает мне спать по ночам, что отбивает аппетит, что сводит меня с ума. Я один на один со своей страшной тайной. Так было. Так будет. Всегда. Я превращаюсь в запуганную крысу. При Алане и его девушке я не могу придаваться чувствам, владеющим мной. Я должен быть нормальным. Нормальным. Черт возьми. Я должен есть, даже если кусок в горло не лезет. Я должен улыбаться. Я должен разговаривать. Каждый день вставать с постели. Все мое естество бунтует. Но я просто заставляю себя. Пока могу заставлять – буду заставлять. Это все ради Алана. Это ради тебя, Алан. Каждая минута подобна вечности. Каждая секунда кажется адом. И это не прекращается, когда я просыпаюсь утром. Шум в моей голове. Все внутренности проворачивает и проворачивает. Гигантская мясорубка перемалывает мои кости. Это не прекращается. Внутри меня накапливается боль. С каждым днем ее становится все больше. Она распирает меня изнутри. Еще немного и я не буду принадлежать себе. Я целиком стану ею. Так люди сходят с ума. Так люди становятся одержимыми. Лара целует Алана. Между ней и моим другом натянутый выпирающий живот, скрытый под синей майкой. Это похоже на какую-то болезнь. Паразит внутри Лары растет, развивается. У него появляется кровеносная система, формируются ногти на руках и ногах, он питается Ларой. И даже когда появится на свет – все равно будет ею питаться. Алан гладит живот рукой. Он ждет появления этого паразита. Ему кажется, что это счастье. Думала ли так же моя мама, когда была беременна мной? В какой момент ей захотелось убить меня? В какой момент мой создатель пожелал меня уничтожить? — Почему ты радуешься? – спрашиваю я Алана, когда мы остаемся на кухне с ним вдвоем. Он перемешивает листы салата в прозрачной стеклянной миске. Ложка звякает о ее дно. — О чем ты? – спрашивает он, оборачиваясь через плечо. — Ребенок, — поясняю я. — А. Ну, как можно не радоваться? Это плод любви. Моей и Лары. Это самое прекрасное, что мы можем создать с ней вместе. Человек! – поднимает он многозначительно вверх палец. – Разве это не круто? Создать человека! Я слышу в его словах гордость, но сам испытываю только ужас. Что будет, Алан, если однажды ты возненавидишь созданного тобой человека? — А если он тебе не понравится? – спрашиваю. Алан шуршит солонкой над салатом. — Это смотря как воспитаем. Ребенок – это же слепок. Он результат действий своих родителей. Если с ним что-то не в порядке – это значит лишь то, что родители неправильно с ним обращались. — Откуда такие глубокие познания? — Я читаю книжки о воспитании, — улыбается Алан. Я представляю себе постаревшего Алана, добавляющего отраву в еду для своей дочки. В моем воображении он улыбается так же, как сейчас, капая ядом в тушеные овощи. Лара улыбается мне. Предлагает кофе. Лара смотрит какую-то комедию в гостиной, зовет присоединиться. Лара спрашивает меня, как мои дела. Лара рассказывает о книге, которую сейчас читает. Лара хочет научить меня лепить из полимерной глины. Лара… Ее губы шевелятся. Она улыбается, а у меня перед глазами вспыхивает морщинистый рот, лицо, изученное до мельчайших деталей. — Сид, иди есть, — зовет Лара. — Нет, спасибо, я не голоден, — отзываюсь я, стараясь скрыться. Забиться в какой-нибудь темный угол. Только бы не видеть ее. Но Лара хочет помочь мне. Хочет излечить мою «хандру». Ей кажется, что если она будет постоянно общаться со мной и втягивать в разную деятельность, желание жить вернется ко мне. Она предлагает сходить втроем в кино. Я сижу рядом с этой парой в полутьме кинозала, чувствуя, как подрагивают мои руки. Я не вижу действа, происходящего на экране. Единственное, чего я хочу – это лечь лицом к стене и не двигаться, заткнуть уши, закрыть глаза, выключить запахи. Но это невозможно, пока Лара хочет меня спасти. Медленно, но неотвратимо во мне нарастает раздражение, а затем злоба. Однажды я швыряю тарелку с приготовленным Ларой завтраком в стену. Омлет отваливается рыхлыми комками, жирные пятна остаются на цветастых обоях. Алан заходит на шум и наступает босой ногой на осколок. — Твою мать, — шипит он. Кровь смешивается со стеклянными брызгами и кусками омлета. Лара кидается к моему другу, а я остаюсь стоять неподвижно, пытаясь вдохнуть. Это было как вспышка, как молния. Одно короткое мгновение, и кто-то внутри меня взял контроль над телом. Этот кто-то был просто в бешенстве. «Оставьте меня, блядь, в покое», — звучит послание гулом у меня в ушах. — Лара, прости… Прости, пожалуйста, я не хотел. Я не знаю, что на меня нашло, — дрожащим напуганным голосом причитаю я. Чувство вины и стыда давит так сильно, что ночью я не выдерживаю. Собираю свои вещички и выскальзываю незаметно из квартиры. Прости, Лара. Прости, Алан. Мне тут не место. Я не должен здесь быть. Оставьте меня в покое.