В темных углах

Гудит шахта лифта, тягая с верхних этажей сонных школьников с большими портфелями. За дверями квартир звенят ложечки, перемешивая сахар в кофе и чаях. Шкварчат на сковородках яичницы, исходит паром горячая каша. Кто-то наливает молоко в хлопья. Кто-то целует на прощание своего ребенка. Кто-то оставляет дома в одиночестве скулящую собаку или равнодушного кота. Я в который раз жму на кнопку вызова лифта. В такое время люди уходят, а не возвращаются. Наверное, если бы я мог выбирать, где хочу оказаться, то из всех мест на земле выбрал бы эту двушку. Щелчок замка разрезает царящую внутри квартиры тишину. Я делаю шаг внутрь и сразу чувствую, как становится чуть легче дышать. Здесь я буду в безопасности. Здесь меня не потревожат. Я запираю дверь на все имеющиеся два замка, отключаю ненужный мобильный телефон, развязываю шнурки, снимаю одежду и прячусь под холодным одеялом в своей комнате. Сон приходит почти мгновенно. Во сне я убегаю от самого себя. Лезу на какую-то скользкую горку, хватаясь руками за мокрую землю. Ноги соскальзывают, но я ползу, ползу. Чувствую, что еще немного и тот, кто находится за моей спиной, догонит. И тогда случится страшное. Тогда случится что-то такое, чего я боюсь больше всего на свете. Грязь забивается под ногти. Я делаю отчаянный рывок. Но, как это всегда бывает во сне, движения медленные и слабые. Словно в моем теле и вовсе нет сил. Верх совсем близко, но, кажется, я никогда не смогу его достичь. Перед глазами только черная вязкая земля. Я клонюсь к ней лицом, все ниже, ниже, сдаваясь, когда вдруг перед самым моим носом возникает рука. Не думая, я хватаюсь за нее, и мощная сила дергает меня вверх. Я оказываюсь на вершине холма. Вровень со мной стоит тот, кто помог мне. Ветер треплет его блекло-рыжие волосы. Человек, вытащивший меня, и тот, кто преследовал – одно и то же лицо. Я просыпаюсь от голода. Чувство, почти забытое, оказывается неимоверно сильным. Только оно движет мной. В полусонном состоянии, завернувшись в одеяло, я бреду на кухню. Глена нигде не видно, и я решаю, что если съем что-нибудь из его запасов без спроса – ничего ужасающего не случится. Так я считаю, роясь в пустотах холодильника. Горчица, помятый вялый укроп в пакете, морская капуста, полное отсутствие яиц и закрытый зеленой крышкой пластиковый контейнер. Я сгребаю его одной рукой, придерживая второй складки одеяла. Что бы там ни было, оно сейчас сгодится. Я бросаю на разогретую сковородку мелкие куски какого-то мяса, оказавшиеся в контейнере. Трещит раскаленное масло. Я втягиваю носом воздух, глотая слюну, пытаясь угадать, говядина это или свинина. Нежилое застывшее пространство кухни оживает, наполняясь звуками и запахами. Клокочет вода в электрическом чайнике. Пар поднимается из его носика струей к потолку. Я сижу на табуретке с ногами, поедая руками мясо. Вкус знаком мне, но я никак не могу определить, что это. Пожалуй, это первая трапеза за долгое время, от которой я действительно получаю удовольствие. Почти доев, я заглядываю в контейнер, интересуясь, достаточно ли там содержимого, чтобы можно было тактично съесть еще немного. Под мелкими шматками мяса куски с костями. Я на секунду задумываюсь. Лишенный кожи сустав что-то сильно напоминает. Птица? У какой птицы такие кости? Еще мгновение я провожу в тревожном замешательстве, прежде чем до меня доходит. Это не птица. И это не свинина или говядина. Тошнота подкатывает к горлу. Я отлично знаю, как устроена эта система запеченных фаланг, потому что у меня она такая же, как и у любого человека на земле. Все, что я с удовольствием поел, оказывается в канализации. Гора бычков в банке рядом со мной растет. Я курю одну за другой без остановки, невидящим взглядом пялясь в экран телевизора. Слова долетают обрывками, словно кто-то порвал на кусочки трансляцию. Мое сознание приблизительно в таком же плачевном состоянии. Что-то грядет. Что-то уже начинается. Внутри меня зарождается импульс. Я сижу тихо, прислушиваясь к нему. Нет, черт возьми, это дерьмо реально добило меня! Это уже перебор! — Что ты делаешь? – раздается за моей спиной вдруг голос. Я вздрагиваю от неожиданности и чуть не шарахаюсь с табуретки раньше времени. Оборачиваться не хочется. Но ведь все равно придется. — Когда ты вернулся? – спрашивает Глен. — Сегодня рано утром. Пыльная люстра касается моей головы. — Ясно. А что, что-то случилось? Мы разговариваем так, словно один из нас сейчас не стоит на табуретке с петлей на шее. Я медленно осторожно поворачиваюсь вокруг своей оси. — Выйди, пожалуйста, — прошу робко. Косинович молчит, задумчиво меня разглядывая. — Херовое место выбрал. И способ тоже дерьмо, — подводит он итог все еще спокойно, а потом шипит угрожающе сквозь зубы, — слезай. — Отъебись, — огрызаюсь я, — тебя это не касается. Выйди нахрен отсюда. — Еще как касается. Это и моя квартира тоже. И я не хочу, чтобы в одной из комнат болтался посиневший труп с вываленным на плечо распухшим языком. — Ты можешь съесть этот труп до того, как он начнет синеть и распухать! — рявкаю я. – Считай, что это подарок, в знак признательности за наше чудесное знакомство. — Ах, вот оно что, — на лице Косиновича возникает злая улыбка, — ты залез в холодильник. Ну, извини, я не знал, что ты вдруг вернешься. Предупредил бы – прибрался бы перед приходом такой впечатлительной барышни. — Ты больной урод, — шиплю я. — Больных уродов в этой комнате двое. Слезай с табуретки, кретин, или я тебе сейчас врежу! Косинович делает решительный шаг вперед, а я рефлекторный назад. Табуретка выскальзывает и с грохотом падает на бок, вместе с ней вниз лечу и я, спиной на пол, прямо под обрушивающуюся на меня с грохотом люстру. Сквозь звон в ушах я слышу, как неистово ругается матом мой сосед по квартире. Его лицо склоняется надо мной. — Испугался? Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось лишь сном. — Тебе надо поесть, на труп стал похож, — говорит Глен. Я вздрагиваю, когда он произносит слово «есть». Отвращение к еде, достигнутое усилиями матери, усугубилось с помощью соседа. Варианты неутешительны: ты либо ешь отраву, либо человека. — Это ты должен сидеть в психушке, — говорю я. — Не говори о том, чего не знаешь, — мгновенно раздражается Косинович. Морозилка в нашей квартире доверху забита человеческими останками, «пригодными» в пищу. — И куда дел все остальное? – меня охватывает усталое равнодушие ко всему вокруг. В гудящей голове крутится лишь одна мысль: теперь я готов покончить с этим в любой момент. А значит – спешить не обязательно. Еще на грамм невыносимости больше, и я убью себя. На этот раз нормальным действенным способом. — Разбросал по разным местам. В основном по канализационным люкам. Спокойствие Глена, когда он говорит о таких вещах, кажется аномальным. Я сверлю его взглядом, пытаясь понять, как мог обмануться? Как мог не понять, что он чертов псих? Чертов псих тянется с пинцетом к моему лицу. В нем торчат мелкие осколки люстры, обрушившейся почти мне на голову. Если бы я упал чуть левее, тяжелая металлическая конструкция расколола бы череп и нужный эффект оказался бы неожиданно достигнут. Но меня зацепило плафоном. Боль кажется чем-то естественным. Ее присутствие скорее нормально, чем нет. Слипшиеся от крови волосы присыхают к щеке и уху. Рассеченный мелко в нескольких местах скальп саднит. Глен пытается осторожно убрать осколки. Они с тихим звяканьем падают на дно раковины, пачкая ее красными отпечатками. Мой сосед выглядит слишком нормально, чтобы я мог до конца поверить в то, что он каннибал. Отвлекаясь от себя, я пытаюсь увидеть что-то такое в его облике, что характеризовало бы его как жестокого убийцу. Но это просто Косинович. Косинович, хмурящийся и щурящий глубоко посаженные глаза, извлекающий из моей головы стекло. — Ты съешь меня, когда я умру? – спрашиваю. Глен на секунду зависает, случайно делая мне больно. Я шиплю и морщусь. — Нет, — отвечает он на мой вопрос. — Почему? — Ни почему, Сид. Хотя бы из-за того, что ты не умрешь, пока не умру я.