В темных углах

Мгновение. Я перестал считать жизнь бесконечно долгой, как это неосознанно делают все люди. Я стал считать мгновения. Потому что каждое могло стать последним, пожелай я этого. Мне только нужен был способ. Быстрый и легкий, как течение мысли. Меня выдергивает из сна. Кто-то неистово жмет кнопку дверного звонка, чей истошный вопль вызывает зубную боль. Я вываливаюсь из кровати вместе с одеялом. В глазке перекошенная рожа Алана. Он продолжает звонить, словно от количества раз зависит, есть кто-то в квартире, или нет. Я отпираю замок. Алан набирает в легкие воздух, чтобы начать ругаться. Его брови ползут вверх, палец выставляется вперед, но тут же плавно опускается к полу. Алан с шумом выдыхает. Беспокойный взгляд мечется, как испуганная рыбка, с одного пластыря на моем лице к другому и останавливается на шее. — Это еще что? – спрашивает он явно более спокойно, чем ему хотелось бы. — На меня упала люстра, — пожимаю плечами. – Привет, Алан. — Больной придурок, у тебя здоровенный синячище на шее! Ты думаешь, я совсем идиот?! – взрывается все-таки мой друг. Я знаю, что ему нужно проораться, чтобы стало легче. Уже потом можно будет нормально поговорить, а сейчас нужно просто подождать. — Я не понимаю, что происходит вообще! Сначала ты говоришь, что тебе нужна помощь, потом смываешься, ничего не сказав… Я пропускаю Алана в квартиру, попутно пытаясь вспомнить, где и в каком виде сейчас человеческие останки и не нужно ли их по-быстрому прятать. Я думаю о них так, словно они принадлежат мне, а не Косиновичу. И словно прятать их теперь моя забота. — …ты представляешь себе вообще, как я волновался?!. – клокочет злоба внутри Алана. — Прости, — выдыхаю я. – Прости, что не предупредил тебя. Алан сбавляет обороты. — Если ты из-за Лары, то… — Мне очень стыдно, Алан, извини. Я сам не знаю, что нашло на меня. — Да не казни ты себя так. Она на тебя не обижается. Она ведь понимает, что тебе трудно. И я это понимаю. Рука Алана ложится мне на плечо. — Почему ты думаешь, что все вокруг тебя ненавидят? Мы стоим в полутемном коридоре. Мусор липнет к моим босым ногам. Почему? — Сид, я на твоей стороне. Я же твой друг, — голос Алана звучит так, что я понимаю, что он действительно верит в то, что говорит. Он верит. А я? — Расскажи мне, что с тобой происходит. — А если это что-то ужасное? – спрашиваю я. — Например? — Если я сделаю что-то ужасное, ты тоже будешь на моей стороне, несмотря ни на что? — Знаешь, мне трудно вообразить что-то такое, что заставило бы меня отвернуться от тебя. Ты ведь хороший чувак, Сид. Мы так давно знакомы. Я знаю, что ты просто не способен сделать что-то чудовищное. Так что, я, в любом случае, на твоей стороне. Он верит в это. А я не верю. — Если это так, Алан, если я попрошу тебя сейчас уйти, ты поймешь и не будешь обижаться? Алан уходит. Уходит, оставляя меня одного в пустой квартире. Наверное, он все-таки хороший друг. Или же все-таки плохой. Не знаю. В руке у меня зажаты две смятые купюры, которые я попросил. Не так много, чтобы мучила совесть. И ровно столько, сколько необходимо. — Зачем это? – спрашивает Глен, указывая пальцем на пластиковую бутылку, которую я прижимаю к груди двумя руками, словно своего ребенка. Внутри мутная белесая жидкость. Факт обладания ею успокаивает. — А ну-ка, дай-ка ее сюда. Ко мне протягивается жилистая рука Глена, и я делаю шаг назад. — Это мое. Косинович раздраженно отворачивается, шурша пакетами, водруженными на кухонный стол. Он достает замороженные, склеенные с целлофановой упаковкой глыбы. Шваркает ими об стол. Рядом выстраиваются башни из консервированного горошка и кукурузы. — Ну и что внутри? — Скипидар, — отвечаю. — Решил начать принимать целебные ванны? – с усмешкой спрашивает Глен. — Ага, — киваю. Мой сосед тяжело вздыхает, сверля усталым взглядом гречневую крупу. — Знаешь, Сид, это еще более херовая идея, чем предыдущая. Будешь корчиться, блевать кровью и все такое. Приятного, мягко говоря, мало. Вероятно, мне не стоило показываться с бутылкой Косиновичу на глаза. Но я хочу, чтобы он знал. Я хочу, чтобы он был в курсе. И, в какой-то степени, это акт доверия с моей стороны по отношению к нему. Некое извращенное выражение симпатии. — Если я сварю гречку, будешь жрать? – мрачно интересуется Глен, стараясь смотреть на меня, а не на мутную жижу в бутылке. — Возможно, — пожимаю плечами. Весь оставшийся день мой сосед развлекается тем, что пытается отнять у меня скипидар. Ему это не составило бы труда, будь он серьезен. А я, вместо того чтобы лежать лицом в стену или хлебать из горла отраву, подыгрываю и слегка поддаюсь. На меня накатывает какое-то странное, совершенно незнакомое состояние. Я забываю о том, с кем имею дело. — Знаешь, как умер Румпельштильцхен? – спрашивает меня Глен. Я пытаюсь жевать приготовленную им гречку, вытеснив из головы все неприятные ассоциации, касающиеся еды. — Он разорвал себя пополам от злости. С тобой будет так же, Сид. Глену кажется, что это смешно. — Самоубийство – высшая степень перенаправленной на себя агрессии. — А каннибализм? – с набитым ртом бубню я. — Высшая степень не перенаправленной, — улыбается Косинович. – Все просто. Перед нами мелькает разноцветными всполохами глаз телеэкрана. Мы вдвоем в моей комнате. Едим и разговариваем, как будто мы нормальные. Как будто я – это кто-то другой. Как будто Глен – это не Глен. — Некоторые африканские племена верят, что если съесть своего врага – получишь его силу. Кого бы ты съел, Сид, не будь ты таким моралистом поганым? — Никого, — не думая, отвечаю я с отвращением. Гречка не хочет лезть в горло. — Ты готов убить себя, но не кого-то другого, даже если этот кто-то в пятьдесят раз хуже тебя? Скипидар засунут под майку и греет пластиковый бок о мой впалый живот. — Я не хочу говорить на эту тему, — отвечаю. Глен ставит пустую тарелку на пол рядом с диваном и пододвигается ближе. Я не обращаю на этот маневр никакого внимания. — Я знаю, что ты думаешь на самом деле. И эти интонации отличаются от того шутливого тона, в котором Косинович говорил до этого. Мне становится не по себе. Я чувствую, что вот-вот подавлюсь. Ложка противно звякает о дно тарелки. — Чего ты добиваешься? — Занервничал? – скалится Глен. — Чего ты от меня хочешь? — Дай сюда, — говорит он, протягивая руку к моей тарелке. Она приземляется на пол рядом с первой. Теплые пальцы Глена сжимают мою повисшую в воздухе без дела кисть. Вторая же его рука вдруг вцепляется мне в горло. Я ударяюсь пораненным затылком о выпирающие пружины дивана. Свободная конечность рефлекторно хватается за душащую меня руку. В это мгновение все вдруг замирает. Я осознаю, что только что сделал. Когда смерть показывается тебе на глаза, ты хочешь, чтобы она исчезла. — Так чего же ты хочешь на самом деле, Сид? – спрашивает Косинович. Душившая рука спокойно лежит у меня на груди.