В темных углах

«Ты всегда находишься в сдавленном состоянии. Тебе нельзя ни разозлиться, ни поделиться своими мыслями и чувствами с кем-либо. Тебе нужно заткнуть их куда подальше. Отрицать их так сильно, чтобы тебе казалось, что они тебе и не принадлежат. Но, хочется тебе того или нет, они никуда не исчезнут. У всего в этом мире есть последствия». Я снова и снова перечитываю ровные строчки, состоящие из корявых уродливых буковок. В том, что это мой собственный почерк, нет никаких сомнений. Но я не помню, чтобы писал что-то подобное. Более того, я снова не понимаю, о чем идет речь в дневнике. У записи нет даты. Она – последнее, что накарябано в тетради. Я отступаю строчку и ставлю сегодняшнее число. Карандаш тихо шуршит о бумагу. «Какие последствия?» Неприятное чувство тревоги охватывает меня, стоит снова прочесть непонятную запись. Ничего хорошего явно не будет. Последствия. — Опять началось, — шепчу я. — Есть что-то, чего я не знаю? – спрашиваю я у спины Глена. Он роется в пакетах с человеческими останками, что я старательно игнорирую. Да пошло оно! Сосед оборачивается через плечо. — Ну, как тебе сказать, — начинает он, и я понимаю по его тону, что ничего серьезного сейчас не услышу. Шуршащие пакеты с трудом запихиваются обратно в покрытую коркой льда морозилку. — Люди такие существа, Сид, они не могут знать всё на свете. — Я сейчас серьезно спрашивал, — раздражаюсь я. Совершенно не хочется участвовать в демагогиях. Глен силой пытается закрыть дверцу морозилки, не желающую уминать собственное содержимое. — Помнишь фокус с зеркалом? — Каким еще зеркалом? – пыхтя вяло интересуется Глен. — С тем, про которое я думал, что его нет. Я имею в виду такие вещи. Есть еще что-то, чего я могу почему-то не замечать? Дверца наконец захлопывается. Косинович хмыкает и сует в угол рта сигарету. Я жду, пока он прикурит, сядет и, наконец, поднимет на меня глаза, что будет означать, что он готов разговаривать нормально. — С тобой нет твоей возлюбленной канистры, — говорит он, выпуская изо рта струю дыма. Это замечание бесит. — Я не идиот! Ее нет, потому что я сознательно оставил ее в комнате. На мою вспышку агрессии сосед с издевкой выпучивает глаза. — Я этого не знаю. Мало ли, что тебе там еще приглючит. Ты проблемный малый. С припадками и галлюцинациями. — А ты чертов психопат, жрущий людей! — Я хотя бы отдаю себе отчет в том, что делаю, — спокойно замечает Косинович. – И прекрати орать. С чего вообще ты вдруг задаешь такие вопросы? Что-то случилось? Я смотрю в глаза соседа. Не знаю, почему, но подозрительным мне кажется все в этот момент. Его равнодушное спокойствие похоже на плохую игру. Меня прошибает холодный пот. — Это ты сделал, — говорю я. — Сделал что? – поднимает одну бровь Косинович. — Ты хочешь, чтобы я окончательно спятил… — выпаливаю я, дрожащим голосом. – Ты написал эту хрень! Это сделал ты! — Успокойся… — Пошел на хер! Чего ты добиваешься вообще всей этой фигней?! Может, и зеркала на самом деле там не было, а ты повесил его в последний момент?! — Блядь, Сид! Косинович вскакивает с табуретки. Пепел с его сигареты плавно кружит на линолеум. Чудовищная догадка вдруг приходит мне в голову. Черт возьми, это же так просто! Это же было очевидно! Именно поэтому он и не хочет, чтобы я кончал с собой! — Я все понял, — говорю, глядя ему в глаза. В глаза этой твари, этому мерзкому чудовищу. Его недоумение кажется почти настоящим. Но я-то знаю, что это всего лишь притворство. Холодный расчет. — Ты прокололся, — говорю. – Если бы ты не написал ту чушь у меня в дневнике, я бы так ничего и не понял. Облажался по полной программе! Косиновича перекашивает. Он нервно затягивается и молчит, пока я продолжаю свой обличающий монолог. Вижу, как мелко дрожат его руки от переполняющей его ярости. И еще бы! Он ведь думал, все будет просто. — Ты решил подставить меня. Решил выдать за сумасшедшего и спихнуть на меня труп в морозилке. Это же так удобно. Ведь, что бы я ни сказал, мне никто не поверит, я же чокнутый. Поэтому ты и не хочешь, чтобы я кончал с собой… — Я тебя сейчас ударю, — сквозь зубы тихо рычит Косинович, перебивая мою лихорадочную речь. — Да, пожалуйста! – ору я в ответ, расставляя руки. – Валяй! Мне вообще все равно. Главное, у него уже не получится повесить на меня убийство. Я сам убью себя. Сам! Внутри клокочет смех, перемешанный с ужасом и отчаянием. Сосед делает шаг вперед. Я закрываю глаза, ожидая удара. Да хоть убей меня, вообще плевать. Но в следующее мгновение ничего не происходит. Тишина давит на барабанные перепонки, и только где-то в голове глухо стучит испуганное сердце. В черном вакууме пустоты я судорожно вдыхаю и выдыхаю с хрипом. Тело охватывает мерзкое ощущение, какое бывает, когда идешь с закрытыми глазами, боясь оступиться. Вместо удара мне на плечо ложится тяжелая рука. Я вздрагиваю от неожиданности. Рука теплым пятном соскальзывает на лопатку и тянет к себе. Я, мелко трясущийся, чуть ли не клацающий зубами, оказываюсь прижатым к Глену. Он обнимает меня. — Все хорошо, Сид. Все будет нормально. И в это мгновение я вдруг осознаю, что он понимает меня даже лучше, чем я сам. Злость отступает. Тьма, затмившая разум, рассеивается. Это все бред. Это все неправда. Не Косинович писал ту запись. — Мне страшно, — шепчу я, утыкаясь носом в плечо соседа, не думая о том, что делаю, — у меня снова провалы в памяти. Руки Косиновича, лежащие на моей спине, удерживают меня в реальности. Я неловко рефлекторно вцепляюсь в него в ответ. Какая-то частичка меня почему-то думает, что это нормально. Какая-то частичка меня жаждет помощи, уверенная в том, что ее можно получить только от этого убийцы-людоеда. Я никогда не умел полагаться на других людей. Моя дружба с Аланом, на самом деле, никогда и не была дружбой. Я не доверял ему, как и всем вокруг. Не то чтобы я думал, что окружающие меня люди мерзкие лицемерные твари, нет. Мне просто не приходило в голову, что можно кому-то довериться. Я не знал, как это. Я никогда не был ни с кем в близких отношениях. Я никогда не позволял себе любить кого-то, нуждаться в ком-то. Вернее, не позволял себе показывать эти чувства. Они раздражали мою мать. Моя детская наивная открытость и любовь к ней злили ее. Я научился скрываться. Научился не раздражать. Во имя любви к своему родителю. — Расскажи мне что-нибудь про себя, Сид, — просит Глен. Я чувствую себя совершенно разбитым, разорванным на куски. И, почему-то, чувствую себя маленьким. Пальцы Глена перебирают мои спутанные волосы. Этот нехитрый жест выращивает внутри горла ком. Мне трудно дышать, не начав при этом плакать. Ситуация настолько непривычна, что я абсолютно не понимаю, как вести себя. Моя голова лежит на груди у моего соседа. Под слоем мышц и костей ровно бьется его сердце. Я закрываю глаза. Комната, в которой мы находимся, исчезает. Вокруг остается только теплая темнота и Глен. Я представляю себе, что мир вокруг не существует. Что нет страха, нет боли, не существует других людей, погодных явлений, не существует и никогда не существовало моей матери. Я представляю себе, что я в безопасности. Как делал когда-то в детстве. Прятался под одеяло, свернувшись комком, дыша в простыню. — Когда я был маленький, — сами тихо вырываются из меня слова, — мне всегда было страшно.