В темных углах

Рядом со мной на изрытой отпечатками чьих-то ног земле ярким стерильно-белым пятном лежит простыня. Она вздымается там, где у лежащего под ней должна быть голова. Края стелятся по грязи, но не заляпываются. Мне не нужно заглядывать под простыню, чтобы точно сказать, что человек под ней мертв. Я просто это знаю. — Это ты виноват, — раздается рядом чей-то надломленный смутно знакомый голос. Я отрываюсь от созерцания трупа, на который хочется почему-то смотреть вечно, испытывая ужас и чувство вины. Говоривший стоит отвернувшись от меня. Я вижу лишь его костлявую спину, ссутуленные плечи и мокрые волосы, облепившие голову. Посиневшие от холода пальцы цепляются за бока, укладываются между впадинами ребер. — Мы докатились до такого из-за тебя, — говорит этот человек, покрытый гусиной кожей. Я пытаюсь вспомнить, где мог видеть его. Если бы он только обернулся. Мне совершенно точно знаком его голос. — Эй, — зову я, — посмотри на меня. Человек вздрагивает. Вижу, как напрягаются его мышцы под кожей. — Это ты посмотри на меня. Ты никогда меня не замечал. Ты и сейчас меня не замечаешь! Увидь меня. Увидь меня, Сид. Пожалуйста… Он делает шаг назад, его плечо разворачивается. Я уже вижу кончик носа из-за волос. Вот-вот покажется лицо. Мгновение растягивается, как жвачка. — Сид! Меня выдергивает из сна. Глен выливает скипидар в раковину. Белесая жидкость плещется и мелко плюется брызгами. Невидимые молекулы распыляются по воздуху, наполняют ванную комнату специфическим запахом, от которого хочется чихать. — Иногда нужно развлекаться, — говорит сосед, завинчивая зачем-то бесполезную крышку на горлышко бутылки. Я стою сзади и пялюсь в ворот его застиранной майки, ровно в то место, где он соприкасается с выпирающим позвонком. Телесная память подсказывает, что под воротом живое теплое тело. Я почти это чувствую на замерзших подушечках пальцев, висящих расслабленно в воздухе. Вспоминаю прикосновение, выпадая из существующей реальности. Пожалуй, разного рода выпадения происходят со мной слишком часто. — Пошли на улицу, — командует Глен, ободряюще хлопая меня по плечу, выскальзывая из ванной. Так хлопают лошадей перед тем как заставить их сдвинуть с места тяжелую телегу. Я чувствую себя приблизительно так же, думая об улице. Чертова непосильная ноша. — Пошли-пошли, — кричит из коридора Косинович, — солнце уже высоко. Его голос неприятно бодр. Он ведет себя так, словно вчера ничего не случилось. Словно я не размазывал сопли, ноя о том, как не удалось мое детство и жизнь в целом. Желая скрыться от чувства стыда, я погружаюсь в заторможенное оцепенение. Все же лучше быть виснущим овощем, чем рвать на себе волосы из-за того, что исправить уже невозможно. — Чего ты хочешь, Сид? – доносится до меня вопрос. «Так чего же ты хочешь на самом деле, Сид?» Чтобы все это прекратилось. Солнце погребено где-то под плотной завесой грязных туч, сыплющих вниз таким же грязным, отравленным городским воздухом, мелким снежком. Замерзшими покрасневшими пальцами я засовываю окурок себе в рот. Мы проходим сквозь пустую детскую площадку, осторожно обходя обоссаные собаками сугробы. Я чувствую себя странно и неловко, искоса поглядывая на темную фигуру соседа. С какого перепуга вообще все так происходит? Я послал к чертям друга, зато теперь гуляю по улице с малознакомым людоедом, проникшись к нему странной симпатией. — Это нормально, — говорит Глен. Крапинки снежка норовят залететь в глаза. — Нужно же как-то себя реанимировать. Делать хоть что-то, чтобы совсем не загнуться. Под «хоть чем-то» Глен подразумевает торчание на морозе. Я затягиваюсь, всасывая в себя наполненный дымом холодный воздух. — Почему ты о себе не заботишься? – спрашивает Косинович, бросая на меня пристальный взгляд. — Что ты имеешь в виду? – я делаю вид, что не понимаю, о чем он. Почему вся моя деятельность направлена на саморазрушение? А как может быть иначе, если твой создатель не желал тебя? — Ты понял, о чем я, — констатирует факт сосед. Он снова пытается залезть ко мне в душу. — Да не напрягайся ты так. Я чувствую себя голым. Чувствую, что меня слишком хорошо видно. Косинович читает мое настроение, даже не поворачиваясь в мою сторону. Он смотрит на двух облезлых уличных собак, беспокойно роющихся в куче у мусорных баков. — Знаешь, — говорю я, — задавать такие вопросы – это то же самое, что спросить у тебя, почему ты ешь людей. Я говорю это достаточно громко, не обращая внимания на то, что рядом есть люди. Мне хочется, чтобы такой спокойный сейчас Косинович тоже вышел из равновесия хоть чуть-чуть. Мне даже хочется обернуться к случайным прохожим и, тыкая пальцем в соседа, заорать, что он убийца и людоед. Я просто чувствую себя слишком уязвимым. Косинович оскаливается. — Вкусно ведь, правда? Тошнота всколыхивается к горлу. Да, было вкусно. Ровно до того момента как я узнал, что съел. — Он был отбросом и алкашом. В голосе Глена мне чудятся нотки неуверенности, будто он пытается оправдаться. — Я думал, ты сожрал своего самого главного врага. — Нет, — отвечает он, а потом спустя пару мгновений прибавляет, — еще нет. — Ты не боишься, что тебя вычислят? — Нет трупа – нет преступления. — А те остатки в канализации? — Думаешь, кто-то будет рыться в мелких гнилых лоскутах, перемешанных с дерьмом? Прошло уже три с половиной месяца. В голове всплывает бесполезный факт, что момент убийства почти совпадает с моментом нашего с Гленом съезда. — Все это безбожно и отвратительно, — замечаю я. Ужас поутих. Осталось тупое равнодушие. И это напрягает больше всего. Возможно, я просто исчерпал лимит своей способности ужасаться. — Ой, да я тебя умоляю. Посмотри вокруг, — Глен разводит руками. Какой-то хмурый мужик в шапке, больше похожей на меховой котелок, останавливается, встревоженный этим возгласом и шарит по нам глазами. — Все, что происходит вокруг, безбожно и отвратительно. Безбожность и отвратительность – главные человеческие качества. Сама суть человека. Мужик плюет на застывшую корку грязи и удаляется в недра ближайшего подъезда, сопровождаемый писком металлической двери. — Этот мир уже не спасти. Нравственность и благодетель – не те качества, которые помогают выжить. Мне кажется, ты уже должен был это сообразить. Факт просто налицо. — И ты считаешь, что вправе творить, что вздумается. Понятно. — Не что вздумается, Сид, нет. Просто между жизнью и смертью я выбираю жизнь. Так было с самого начала, так осталось и теперь: хочешь жить – значит, борись. Ломай хребты, иди по головам. Иначе по твоей голове пройдет кто-то другой. Меня начинает мутить от этих разговоров. Обрисованная Гленом картина мира выглядит, возможно, еще более отвратительно, чем моя собственная. — Жизнь – это сражение. И самое неприятное заключается в том, что сражаться приходится не только с окружающими, но и с самим собой. Последняя фраза звучит более серьезно, чем все предыдущие. Глен замолкает, и мы какое-то время бредем молча. Сражение с самим собой. Мне вспоминается сон, в котором я пытался забраться на вершину холма, убегая от самого себя. Это тоже было сражение. В котором другой я почему-то вдруг встал на мою сторону. — Ну что, проветрились немного? – спрашивает Косинович, останавливаясь. Я почти не чувствую пальцев ног, упакованных в броню ботинок. Руки скрючились в карманах заледеневшими пеньками. Февраль. «Тебе стоило бы поторопиться». Такой ответ на мой последний вопрос я нахожу в дневнике. Почерк снова мой. И снова ничего о том, как я писал это. Неприятно ноют все внутренности. Что-то приближается. Ночью я просыпаюсь от того, что мне становится невыносимо душно и тяжело. Разлепляю глаза, но перед ними рябит лишь мертвая чернота. Что-то дышащее вдавливает меня в пружины дивана. Я начинаю судорожно барахтаться, хватая ртом воздух, поддаваясь внезапно нахлынувшей панике. Пытаясь выбраться, я ударяю случайно по тому, что удерживает меня. Нечто вздрагивает и злобно шипит. Еще немного и оно развернется в полный рост, откроет свои щели-глаза. Оскалится, готовясь вцепиться мне в горло. Я придавлен к дивану чудовищем. — У тебя припадок, придурок? Человеческий голос отрезвляет. Тяжесть исчезает, сползает одеяло с моего лица, мешавшее видеть и дышать. В полутьме на меня смотрит всклокоченный Косинович. Несколько мгновений мы молчим, глядя друг другу в глаза. Я перевариваю произошедшее. — Прости, — говорю, — я испугался. Косинович закатывает глаза и валится рядом. Я слушаю бешеный стук собственного сердца в голове. Все еще кажется, что фантом чудовища может вернуться, став реальностью. Вытаращенными глазами я шарю по темной комнате, вглядываясь в сгустки теней у шторы и по углам комнаты. Сигарета поджигается лишь с пятого раза. Я нервно затягиваюсь, стараясь вдохнуть как можно глубже. Как будто это может помочь. Как будто если много курить, тревога исчезнет. Один полузакрытый глаз соседа наблюдает за моей скрюченной на краю дивана фигурой. — Почему ты здесь? – спрашиваю, ощущая, насколько нелепо повторяется ситуация. Сейчас Глен обзовет меня придурком и уйдет в свою комнату. А я буду куковать до утра один на один со страхами, размышляя о том, как скоро я хочу покончить с собой. Но сосед почему-то молчит, вызывая во мне нечаянное чувство благодарности. Я не хочу оставаться один. Ужасное ощущение. — Тебе тоже плохо? – спрашиваю, выдыхая невидимый в темноте дым. — Возможно, — неоднозначно хмыкает сосед. – Но вряд ли так же, как тебе. Сейчас мне почему-то больно от осознания невозможности разделить с кем-то свои ощущения. Я словно заперт в ящике. Закопан на глубине двух метров. Все это нереальное, все это пугающее и запутанное, все это происходит только со мной. Я один против собственных галлюцинаций и провалов реальности. Один против творца. Спасаюсь от его карающей десницы, понимая, что спасения нет. Собственное тело кажется маленьким, слабым и ненастоящим. Пальцы размазывают оранжевый горячий глаз уголька о ребристую стенку консервной банки. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — шуршит рядом Глен. О том, что я галлюцинация, а он – реальность. — Знаешь, ты был бы счастливее, если бы меньше думал. Я уверен в этом. — Почему ты здесь? – снова бессмысленно спрашиваю я. На этот раз смысл моего вопроса в другом. Я не понимаю, что Глен забыл тут. Не понимаю, почему так и не съехал, почему кормит меня, заставляет выходить на улицу, терпит мои бесконечные припадки. Если даже создатель отказался от меня, что делает тут Глен Косинович? — Иди-ка сюда. Он тянет меня за запястье, которым я упираюсь. Рука сильная и решительная. Под кожей в мышцах и суставах вздрагивает биение жизни. Я ложусь рядом, чувствуя себя по сравнению с соседом остывшей пыльной мумией. Глен подгребает мумию ближе. Если он сожрет меня после моей смерти, я буду только рад. Сжирать трупы естественно для стервятников. Глен – огромная хищная птица, избавляющая мир от алкашей и отбросов. Он уничтожает падаль. Возможно, это единственное правильное действие, если существуешь в мире, который уже ничто не может спасти. Происходящее далее поглощает все мое внимание, избавляя от мыслительных процессов. Когтистая лапа зарывается в мои волосы и тянет на себя. Зона комфорта нарушена. Хищная птица-Глен целует мои обкусанные губы. Я ошалело приоткрываю рот, будто так оно и должно быть, не в силах соображать в это мгновение. Какая-то часть меня говорит, что это вполне нормально – отвечать на поцелуи людоедов одного с тобой пола. Так или иначе, рука вцепляется в Гленово плечо и вовсе не для того, чтобы оттолкнуть. Я падаю в муторную безмысленную черноту, наполненную только необоснованными импульсами и ощущениями. Глен на мгновение отстраняется, и реальность обрушивается на меня с чудовищной скоростью. — Блядь, — произношу я ошарашено. Волосы нависшего надо мной соседа щекочут лицо. Проскальзывает беглая мысль, что они куда длиннее, чем должны быть. Проскальзывает и исчезает. Горячие пальцы Глена ложатся на впалую щеку мумии. Мумия вздрагивает, превращаясь в восковую фигуру. Мне кажется, что каждое прикосновение Глена оставляет на мне мягкие отпечатки. Воск кожи плавится под подушечками пальцев, оголяя кости челюсти и дуги ребер на спине. Я закрываю глаза, уходя из трезвой холодной реальности. Вздох Глена шуршит рядом с ухом. Язык проскальзывает по моей нижней губе, чтобы снова вдохнуть жизнь в мумию, сцепившую острые крючковатые пальцы на спине хищной птицы. Глен зависает в паре сантиметров от меня. В темноте возникает его странная усмешка. — Отвлекает, правда? – хрипло спрашивает он.