В темных углах

Абсурд. Вот что я думаю, согнувшись в три погибели на дне ванны, чтобы вода из крана точнёхонько била в макушку. Пузырящиеся горячие ручьи стекают по зажмуренным векам, разглаживают водоросли волос, облепляя ими уши. Я слышу только рокот и гул. Словно попал внутрь водопада. Я пытаюсь заглушить собственные мысли. Однажды в твоей жизни все переворачивается с ног на голову. И ты не знаешь, как эту жизнь дальше продолжать. А потом все снова переворачивается. А затем опять. И еще раз, и еще раз. Колесо Фортуны крутится. Иногда быстрее, чем бегут мысли в голове. «Какао будешь?» — спросил меня Глен, как только я продрал глаза и обнаружил его рядом с собой. «Абсурдно» — вот что я подумал в тот момент, прежде чем молча выйти и запереться в ванной. Сквозь шум воды в ушах, похожий на рокот моря в раковинах, до меня добираются несвязные звуки. Глен с той стороны двери, видимо, что-то говорит. Но я не слышу. Только гул и интонации неразборчивых фраз. Соседу не требуется много времени, чтобы догадаться, что он останется без ответа. Через пару вопросительных завываний за дверью воцаряется тишина. Я кладу подбородок на собственные острые согнутые колени и прокручиваю, прокручиваю, прокручиваю вчера. — Когда ты перестанешь думать и начнешь слушать себя? – доносится из коридора более отчетливо, чем все предыдущее. Я погружаюсь с головой в воду. Сноп пузырей вырывается из каждой ноздри. Что бы я ни сделал потом, все, что было раньше, уже само по себе абсурдно. Глен оборачивается, отрываясь от созерцания собственной чашки, и смотрит на воду, капающую с меня на пол. — О, — говорит он с усмешкой, — я рад, что ты не утопился. Мне в данный момент не до веселья. Меня переполняет какая-то отчаянная решительность. Я смотрю в глаза Глену, который через мгновение уже серьезен, и думаю, что не ошибся. Кому еще я мог бы рассказать это? Больше некому. Сердце постукивает где-то в желудке. Все тело пробирает нервная дрожь. Косинович застывает на месте, останавливается во времени, ожидая того, что я сейчас вот-вот произнесу. Мне кажется, что я просто не смогу это произнести, что это выше моих сил. Поэтому звучащий собственный голос кажется принадлежащим кому-то другому. — Моя мать пыталась меня убить, — говорю я, глядя на соседа широко открытыми глазами. Уверенность вместе с решительностью стремительно улетучиваются. Голос пропадает. Воздух отказывается входить в легкие. — Это не было отравление… — мямлю тихо, — не было. Боже… — Сид. — Блядь… Собственная реакция оказывается неожиданностью. Зверским рокотом взрывается в голове шум. Зубы начинают постукивать. Перед внутренним взором возникает нечеткий образ матери. Ее сморщенный рот, руки, покрытые сплетениями выпирающих вен. Рокот гудит ее голосом. Рокот в моей голове – смешение сказанных ею слов. Я вцепляюсь пальцами в лицо и медленно по стене съезжаю на пол. Чудовище, тихо глодавшее мою душу где-то на задворках подсознания, вырывается наружу. Острые когти выдирают внутренности, разбрасывают их цветными склизкими обрывками по кухне. Кости выламываются с хрустом, жуют разорванные мышцы и сухожилия невидимые челюсти. «Иди есть, Сид», — произносит чудовище снова и снова. С волос капает на спину и на помятое полотенце, в которое я завернут. Капли сыплются словно камни. Мне хочется исчезнуть в этот момент. Никогда не существовать. Хочется распасться на атомы. Я пытаюсь вдохнуть, но лишь давлюсь спазмом. А когда мне, наконец, это удается, из горла вырывается задушенный сип. Неслышимый среди этого шума. — Сид, — звучит где-то далеко-далеко эхом. Реальность становится такой незначительной. Косинович оказывается рядом. Я знаю это лишь благодаря его рукам, сильно сжимающим мои безвольные кисти. Все вокруг не существует. Все вокруг нереальное. Есть только боль и смерть. Есть только монстр, возникший из моих чувств, терзающий меня, как терзают в аду демоны грешников. Я знаком с адом еще при жизни. — Убей меня, — говорю расплывчатому призраку, склонившемуся надо мной, — убей меня, я больше не могу это выносить. Я устал. Косинович весь подрагивает и расплывается. Его лицо плавится под действием жара преисподней. Зрение подводит меня. Я закрываю глаза, надеясь, что когда снова открою их, вокруг будет Ничто. Пустота и тишина. — Я так устал жить, — шепчу задушено в темноту. — Я знаю, — говорит Глен. И его голос похож на чей-то другой, очень и очень знакомый. Лицо щекочут волосы. Слишком длинные, чтобы принадлежать Косиновичу. — Я знаю. — Тебе надо поесть, — говорит он и кормит меня каким-то мясом. Я жую горячее и хрусткое, смутно знакомое по вкусу. — Ты доверяешь мне? – спрашивает он. — Как самому себе, — отвечаю. — Нет, Сид, самому себе ты совсем не доверяешь. В голове остается его сиплый смех. Реальность скачет и путается. Я чувствую себя так, словно у меня опять начались провалы в памяти. Мелькают только цветные картинки событий перед глазами. И в каждом из них я ничего не понимаю. Словно проматывается сжеванная пленка. Этот процесс невозможно остановить, невозможно контролировать. В какой-то момент я вдруг обнаруживаю себя в собственной комнате в квартире у матери. Здесь страшно даже дышать. Я не понимаю, как оказался тут. Ничего не помню совершенно. Стоящая к квартире тишина оглушает. Затем время вновь совершает скачок, перемещая меня в другое место. Я расцарапываю болячки на лице. Порезы затянулись и покрылись жесткой коркой, пластыри исчезли. — Что я делал у матери? – задаю я вопрос тому, кто находится у меня за плечом. — Мы ее навещали, — отвечает Глен. Он полулежит рядом, стекая буквой «г» со стены на диван. — Мы? – удивляюсь я, приподнимаясь и оборачиваясь к нему. — Да. Что тебе не нравится? — Почему «мы»? — А ты бы пошел к ней один? – Глен скалится в ответ. – Прекрати это делать, кровь пошла. — Плевать, — огрызаюсь, продолжая сдирать болячки. — У тебя компульсии? Чего у меня только нет. Галлюцинации, провалы в памяти, депрессия… — Ты тупой упрямый идиот, — заявляет сосед, отворачиваясь к шипящему телевизору. На экране белый шум. Ничего. Но Глен смотрит в ящик так, словно там показывают какую-то интересную передачу. Мысли о посещении матери будят внутри тревогу и страх. Я старательно заталкиваю их поглубже. Не чувствовать, не чувствовать. Не надо. — И что мы там делали? — Беседовали, — с желчью в голосе отвечает сосед. – Может, у тебя шок, поэтому и не помнишь? Знаешь, бессознательное вытесняет болезненные воспоминания и все такое… Что-то щекочет мою скулу, словно по ней перебирают крошечные почти невесомые лапки насекомого. — Глен, — говорю я, пытаясь достучаться до его серьезности, — я не помню практически ничего с того момента, как тебе все рассказал. Понимаешь? Он отрывается от созерцания шума. Хищная птица поворачивает голову к истекающей кровью жертве. Его палец стирает щекотавшую мое лицо каплю. Язык слизывает красную кляксу. — Всю рожу разодрал, — комментирует он. — Глен! — А говорил, что доверяешь мне. Ничего ужасного не произошло. — Но я ничего не помню! — Снова начнем писать карточки? Я уже рассказывал тебе о последних событиях твоей жизни. — Так расскажи еще раз, — требую. Косинович закатывает глаза, но сдается. Мне вкратце расписывают произошедшее, разбавляя его разнообразными комментариями. Посещение матери оказалось «психотерапевтической акцией» по излечению моих страхов. — Ты должен был встретиться с тем, что тебя пугает, лицом к лицу. И ты встретился. Все прошло нормально. Я с подозрением кошусь на соседа, пытаясь представить себе это «нормально». Даже мысли о матери повергают меня в ужас. Сосед косится в ответ. — Теперь все будет нормально, Сид, — говорит он. – Этот пиздец закончился. Я переворачиваюсь и утыкаюсь лбом в его теплый бок. И думаю, думаю. — Хватит грузиться, — ворчит Косинович, почесывая меня за ухом, — лучше посмотри со мной эту прекрасную познавательную передачу.