В темных углах

— Ты в депрессии. Это нормально — не знать, чего хочешь, или вообще ничего не хотеть. Но я не понимаю, чего ты сейчас так уперся. Нахрен тебе сдалось это поганое место? Что за необоснованный консерватизм? — Назови мне хоть одну причину не оставаться тут? — Да хоть пятьдесят! Есть множество мест получше этого города уровнем жизни, климатом, контингентом, атмосферой… — Глен загибает пальцы, перечисляя. – Вся гребання планета Земля к твоим услугам, черт возьми! Как будто это может хоть что-то изменить. Как будто будь на улице, например, теплее, было бы легче существовать. — Это мой родной город, — упрямо повторяю я. Сосед шипит, не находя слов от раздражения. Этот разговор продолжается слишком долго. Глен начинает выходить из себя, а я конкретно зависать, все больше погружаясь в свои мысли и все меньше обращая внимание на то, что мне говорят. Я наблюдаю за парой крошек на полу рядом с босыми ногами Косиновича. Он жестикулирует, перетаптывается, шагает по комнате, а я жду, когда произойдет столкновение двух статичных белых искр на темном полу и ступни Глена. Почувствует? — Сид! Я поднимаю голову. — Ты, блядь, даже не слушаешь, да?! — Не надо так орать, пожалуйста. — С каких пор ты стал такой спокойный? Громкие звуки действуют на нервы. Перед глазами дергается пульсирующая красная темнота сомкнутых век. С тех самых пор, как понял, что не могу контролировать собственную жизнь. Некоторые ее фрагменты тупо мне не сообщаются, будь то событие или же моя собственная мысль. — Чего ты вообще хочешь от меня? – спрашиваю устало. Внутреннее напряжение выматывает куда больше, чем внешнее. Все происходящее какое-то испорченное и не поддающееся осмыслению. Наверное, проблема в моей асоциальности. Разбирайся я чуть лучше в отношениях между людьми, возможно, понял бы, в чем вообще дело. Понял бы, почему Глен так бесится от того, что я отказываюсь уезжать с ним, почему вообще жаждет моей компании в этом чертовом отъезде. — Необоснованное упрямство еще никого не делало лучше, — сообщает Косинович, сверля меня диким взглядом. Еще немного и я под ним воспламенюсь. Буду гореть синим адским пламенем. Хотя бы потому, что так не смотрят от спокойствия и равнодушия. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной, — по слогам, как идиоту чеканит Косинович медленно. — А никого получше себе в попутчики ты не мог найти? Глен нервно отворачивается к окну, вероятно, чтобы не начать откровенно ругаться, хотя вроде бы уже поздно. Приподняв кусок пыльной желтой занавески, он смотрит на улицу сквозь давно не мытое окно. Я представляю, как корчится его лицо от отвращения. Снаружи весна – самое грязное время года. Все дерьмо вылезает из глубин на самое видное место. И я имею в виду не только мусор, но и людей, все чаще высовывающих бледные носы из своих затхлых квартирок. Вместе с облезлыми голубями жители города греются на чахлом солнышке. Не греюсь только я, предпочитая отсутствие перемен, как жалкую попытку хоть какого-то контроля над собственной судьбой. Возникшая тишина напоминает антракт в ходе представления. Из-за прикрытия собственных корявых коленных чашечек я бросаю косые взгляды на почти черный на фоне окна силуэт соседа. Театр теней, видимо. Какая-нибудь страшная сказка про людоедов, адаптированная для детей. Голова соседа внезапно начинает дымиться. Я беспокойно смаргиваю, на одно мгновение не понимая, что происходит. Глен оборачивается ко мне, скрюченному в самом углу дивана. Сигарета, зажатая в его когтистой лапе, плавно опускается от лица вниз. Перерыв закончен. — Сложно с тобой, — говорит Косинович, глядя куда-то мимо. – Ты то открываешься, почти выворачиваясь наизнанку, то начинаешь делать вид, что первый день меня знаешь и что между нами ничего нет и не было. Словосочетание «между нами» отдается зубной болью. Это «между нами» просто не воспринимается. Какая-то тарабарщина, бессмыслица, ошибка, вызывающая сбой в системе. От «между нами» коротит мозг. У меня никогда и ни с кем не было отношений. Именно тех самых отношений. Для того чтобы их иметь, нужно быть чуть более адекватным и менее недоверчивым. Мои приступы откровений и непонятный порыв Глена, полезшего ко мне целоваться, я цинично отношу к побочным эффектам собственной психической нестабильности. Хотя и знаю, что это объяснение – некачественное нелогичное дерьмо. Будь это правдой, меня бы не волновало, насколько близко находится сосед и когда в следующий раз ненавязчиво прикоснется ко мне. Косинович садится рядом на диван. Я скрючен, скатан в комок и продолжаю неистово напрягаться, делая вид, что меня тут вообще нет. Это не Сид, это просто еще один предмет мебели. Имитация костного скелета человека. Пустота под складками одеяла. Косинович уже вдыхает, чтобы что-то начать говорить, но потом хмыкает, усмехаясь, и так и ничего не произносит. Сигарета забыто тлеет между его пальцев. Сосед слишком занят мыслительной деятельностью, чтобы на что-то отвлекаться, и я тянусь к его дымящейся руке, распаковываясь из одеяла. Когда я затягиваюсь, поднося к лицу его вялую руку, Глен бросает на меня косой взгляд. — Припадочная тварь, — комментирует он. — Пошел на хуй, — равнодушно отзываюсь я, отодвигаясь, глотая дым. — Даже если бы у меня был выбор, я бы все равно хотел оказаться с тобой, не смотря на то, что ты меня бесишь зверски. Слова шелестят в ушах звуками, не становясь фразой, несущей какой-то смысл. Бессмысленно. Как можно хотеть быть с этим? Я пытаюсь представить себя со стороны: отощавшее дико создание со спутанными волосами, отягощенное серьезными психическими проблемами и ужасной семейной ситуацией. Никакой красотой тут не пахло. Никаким весельем, нежностью, интересностью… Я ничего не знаю о человеческих отношениях. О тех самых отношениях. — Я абсолютно тебя не понимаю, — говорю. — Еще бы. У тебя депрессия, заниженная самооценка, серьезная психологическая травма. Понятно, что тебе сложно даже предположить, что кто-то может любить тебя. Это нормально. Если человеку с детства внушать, что он кусок говна, рано или поздно он в это поверит… — Откуда ты знаешь это? – перебиваю я. Меня снова начинает накрывать приступом физически ощутимой боли. Все тело напрягается так, что начинают болеть мышцы, хотя я просто сижу. Спина каменеет, словно покрывается твердой толстой коркой, а в груди образовывается клеклое кровавое месиво. — Не трудно предположить, глядя на тебя, что твоя мамаша любила рассказать тебе, какое ты ничтожество. Глен режет по больному. Дыхание перехватывает. В горле встает ком. Заглянул ли я своему страху в глаза? Справился ли? — Это правда. Никто просто не может любить меня, — сообщаю сдавленным дрожащим голосом. Тяжелая рука мягко ложится мне на загривок, и только тогда я понимаю, что меня уже ощутимо потряхивает. Глен тянет меня к себе. Я утыкаюсь лбом в его плечо, стараясь дышать, цепляясь за него крючками пальцев. Противоречия рвут сознание на куски. Хочется сбежать и остаться одновременно. Я, почему-то, выбираю «остаться». Прячусь от света в объятиях Косиновича. — Я же почему-то здесь, — говорит он мне в макушку. Почему-то. Почему-то. Слово заедает и прокручивается в голове повторно. Вывод из фразы сделать сейчас невозможно. Нос закладывает, а глаза начинает щипать. Сколько еще я буду выть в голос и плакать из-за того, что мать меня ненавидит? Всю жизнь? Вечность? — Давай уедем, — говорит Глен мне в макушку. – Вся гребаная планета Земля, Сид! Ты только представь… Как будто от этого существовать станет легче.