В темных углах

— Что значит «уезжаю насовсем»? Что еще за «насовсем»? Ты охренел, что ли? — Слушай… — Нет, это ты слушай! Что за фигня вообще происходит в последнее время?! То ты ходишь, как зомби, чуть ли ни умираешь, просишь отъебаться от тебя… — Черт, Алан, я не просил отъебаться. — Да, именно так ты не говорил, но смысл то был именно этот. А теперь ты вдруг появляешься и заявляешь, что собираешься сваливать непонятно куда. Может быть, вообще в другую страну, а? — Может быть, — тихо соглашаюсь я. — Что значит «может быть»? Ты собрался уезжать насовсем, но даже не решил, куда? Совсем, что ли, дурак? — Это не так важно. Мне, в общем-то, все равно. — Чего?! Алана разбирает не на шутку. Вся паршивенькая забегаловка, в которой мы оказались волей случая, пялится в сторону нашего угла. Но Алан не замечает ничего вокруг. Ему просто насрать. Он размахивает руками и дергается, задевая шатающийся стол. Наш кофе в бумажных стаканчиках вздрагивает и трясется, пытаясь набегом выбраться наружу. Я страдальчески разглядываю несколько коричневых капель на грязной скатерти и думаю о том, что соврать уже не получится. Нужно было все-таки брать с собой Косиновича, чтобы он проводил этот тяжелый обличительный разговор. Даже если бы он умудрился выложить все перед Аланом начистоту, всегда можно было бы за него спрятаться, или упасть в обморок, или убежать. Косинович бы все уладил. Но сейчас я тут один и остается только рассчитывать на понимание Алана. На его толерантность по отношению к сексуальным меньшинствам, если все зайдет слишком далеко. — Я уезжаю не один, — тихо, под новую реплику Алана произношу я. Авось не услышит. Но он слышит и вылупляется на меня, как сыч. — Что? – спрашивает. — Я не один уезжаю, — повторяю, поднимая на него глаза. Бровь Алана дергается вверх, он на мгновение замирает. Да, поверить в то, что я мог с кем-то спеться до такой степени, почти невозможно. Я и сам не верю. — Серьезно? – тон сменяется с возмущенного на удивленно-приятно-задумчивый. — Серьезно. — С кем-то вместе едешь? — Да. — Вот прям вместе? — Черт возьми, Алан, я же сказал. Его лицо расплывается в улыбке. — Си-ид, — тянет он, а потом облегченно почему-то смеется. – Ну, это хорошо, это здорово. В таком случае, ты не идиот, и я за тебя рад, да. Я выдыхаю. Кофе на столе перестает трястись. — С кем едешь-то? — Со знакомым, — уклончиво отвечаю я. — С каким знакомым? Твоих знакомых раз, два и обчелся же. Просто реально интересно, кто умудрился выцарапать тебя из твоей раковины. Даже мне это не удалось, а мы с тобой общаемся раз, два… — Алан загибает пальцы, считая, бормоча себе под нос цифры. — Косинович, — выдыхаю я быстро, словно ныряю в холодную воду. — Косинович? – Алан задумывается, словно пытаясь вспомнить, морщит лоб, а потом задает неожиданный вопрос. – Вы общаетесь? Я даже не сразу понимаю, что он имеет в виду. — В смысле? — В прямом. Вы разве общаетесь? — Да. Конечно. Как можно не общаться с человеком, с которым живешь в одной квартире? Алан смотрит на меня с каким-то странным выражением лица, значение которого я понять не могу. Пару мгновений он молчит, а потом сообщает: — Сид, но ты ведь живешь один. — В смысле? — Ты живешь один в квартире. Косинович ведь отказался, и я нашел тебе однушку. Ты не помнишь? Звуки становятся приглушенными, словно голову мне обмотали несколькими слоями ваты. — Алан, — медленно произношу я, — но это невозможно. Ты ведь был у меня. Воспоминания лихорадочным вихрем прокручиваются перед глазами. Один кадр, следующий, еще один. Стоп. Нужный найден. — Он ведь звонил тебе. Ты говорил с ним по телефону. — Сид, я не видел его и не говорил с ним с того самого раза, как мы однажды смотрели съемную квартиру все вместе. — Он же звонил тебе, чтобы ты приехал, после чего ты забрал меня к себе, — меня прошибает холодный пот. Что же это за херня-то такая?! Зачем Алану врать? Зачем ему врать? А в том, что он врет, нет никаких сомнений. Потому что эта чушь просто не может быть правдой. Это невозможно. — Мне звонил ты, — говорит Алан. — Нет, — мотаю я головой, — я точно помню. Это был он. — Сид… — Нет! Алан теряет всю былую веселость и весь свой напор. Я снова вижу это особенное сосредоточенное выражение лица, которое означает, что все очень паршиво. Настолько, что крики и ругань уже не помогут. Алан наклоняется ко мне через стол. Тревога мечется в его глазах. Тревога в его замедлившихся, ставших осторожными жестах. Тревога в его утихшем голосе. — Пожалуйста, скажи мне, что происходит. Я подаюсь назад, словно мой друг внезапно стал опасен. Что, если мать и Берг смогли убедить его помочь им? Что, если его подговорили? Что, если Алан… — Зачем ты это делаешь? — Делаю что? — Это они попросили тебя, да? Она хочет, чтобы я вернулся домой? — Что? Сид, я не понимаю… — Зачем ты пытаешься свести меня с ума?! – перебиваю я нервно. Дыхание сбивается, пережатое изнутри ужасом. Я вспоминаю Берга, рассказывавшего о моей невменяемости. Я вспоминаю Косиновича, красочно описывавшего мои припадки. Алан начинает говорить еще медленнее и еще тише. Так, будто может спугнуть меня, как дикое животное. — Пожалуйста, не нервничай так и просто объясни мне с самого начала. Откуда в твоей однокомнатной квартире взялся Косинович? Я вспоминаю дверь. Белая такая дверь, крашенная жирно краской. Если зайти в квартиру, она будет сразу слева. Она там есть, черт возьми! — Ты врешь, — говорю я тихим дрожащим от злости голосом, поднимаясь из-за стола, — ты все это врешь. Неужели ты думаешь, что я такой идиот, чтобы поверить в то, что галлюцинации могут быть настолько реальными? Я еще не свихнулся. Не дождетесь. Алан смотрит на меня снизу вверх, не зная как реагировать. Он окончательно растерян. Он так натурально растерян, словно это вовсе не актерская игра. Словно это все правда, от корки до корки. И эта растерянность будит внутри зерно сомнения. Маленькое такое, но очень заметное, как песчинка в глазу. Я свирепею от одного факта его возникновения. Они не смогут меня обмануть! — Скажи им, — злобно шиплю я, наклоняясь над Аланом, — что я уезжаю. Скажи, что никогда к ней не вернусь! Алан не провожает меня взглядом, не оборачивается, когда я ухожу. Он так и остается сидеть на месте, склонившись над грязным столом. И во всем его виде есть катая-то растерянная обиженность. Все, чего мне теперь хочется – это ввалиться домой и заорать, что я согласен покинуть этот треклятый город, что Глен был прав, что любое место на земле лучше, чем этот клоповник, что чем скорее мы уедем, тем лучше. Гори оно все тут! Ключ никак не желает отпирать дверь. Я бросаю связку, застрявшую в замке, и жму долго на жирную кнопку звонка. Затем опять начинаю нетерпеливо звенеть ключами. Тишина в квартире говорит о том, что мне никто не поможет. Глен куда-то ушел. Чертыхаясь, я вваливаюсь во внезапно открывшуюся квартиру, почти падая на пол. Мне нужно успокоиться. Просто немножко успокоиться и не психовать. Я стараюсь замедлиться. Перестать трястись, наконец. Ботинки сняты и поставлены к стене стекать на пол черной грязью с подошв. Я выпрямляюсь и делаю медленный вдох-выдох. Все будет нормально. Нет поводов для того, чтобы так пугаться. Мы уедем, и там все будет в полном порядке. Взгляд случайно уходит влево. Туда, где находилась дверь в комнату Глена. Туда, где теперь нет ничего, кроме гладкой поверхности стены.