В темных углах

— Чертов сукин сын все испортил. Но ты его не вини. Он же не знал. Возможно, кстати, если бы ты позволил ему помочь тебе, все бы не дошло до такого. — Ты… — говорю я голосу у себя за спиной, пытаясь собрать мысли в кучу, — я же просил тебя сказать о том, чего я еще могу не замечать, Глен. — Ой, не мели чушь, — раздраженно говорит Косинович. – И хорош уже пялится в стену, ничего там не появится. Слой зеленой краски под пальцами гладкий и холодный, резиновый на ощупь. — Уже поздно делать вид, что все нормально, так что не буду даже пытаться. До тебя все равно дойдет. Сейчас, или через полчаса – не вижу разницы. — Ты ведь звонил ему тогда, правда? – спрашиваю. — Да, — отвечают мне, понимая, о чем вопрос, без всяких уточнений. В голове что-то щелкает. Вспыхивает огоньком крохотная догадка. Незачем объяснять что-то тому, кто и так все знает. — Правильно, — растягивает слово Глен. — Он принял меня за тебя. — Да. — Потому что ты… Я не могу заставить себя обернуться. Потому что не знаю, кого увижу у себя за спиной. — Почему я знаю, что Алан все испортил? – спрашивает Косинович. Вспотевшие от напряжения ладони начинают скользить по стене вниз. Прослушивающие устройства и жучки сразу отметаются. Кто мог знать, о чем я говорил с Аланом? Тот, кто был там. Кто был там кроме меня и Алана? Опираясь на стену рукой, я медленно оборачиваюсь через плечо. Взгляд скользит вверх от сгустка тени под ногами стоящего рядом. Долговязый силуэт на моих глазах становится ниже. Лицо Косиновича искажается, меняется характер взгляда, крючковатый острый нос укорачивается и становится меньше, оголяются скулы и ложатся под глазами длинные нездоровые тени. Волосы ползут вниз, удлиняясь и становясь светлее. Я вспоминаю. Вспоминаю ощущение, как щекотали мое лицо, когда мы с Гленом целовались, его пряди волос. Слишком длинные, чтобы принадлежать ему. Тает мясо на руках Косиновича, плотно обтягиваются кожей узловатые суставы и жилы, вздыбливаются под воротом футболки ключицы. Напротив меня стоит не Косинович. — Строго говоря, ты тоже об этом знал, — говорит этот кто-то. Кто мог слышать наш с Аланом разговор? Тот, кто был рядом. Кто может знать, о чем я думаю? Тот, кто всегда рядом. Этот человек стоит в паре шагов от меня и говорит: — Этот сукин сын все испортил. Я не хотел, чтобы ты знал. Ты не хотел, чтобы ты знал. Мне как будто дали по голове поленом. Я, оглушенный, медленно сажусь на пол, ноги совсем не держат. Это невозможно. Это просто невозможно. — Видишь, что она сделала с нами? Видишь, что с нами стало?! – с нервным смехом спрашивает мой двойник. В его интонациях я узнаю интонации Глена. Но голос уже другой. В его мимике, в его движениях тоже Глен. Но лицо чужое. Лицо мое. — Кто ты такой? – спрашиваю я глупо. – Где Глен? — Ты отлично сам все знаешь, хватит строить из себя жертву, — раздражается двойник. – Просто подумай, наконец, своей башкой самостоятельно. И я думаю. Ответы приходят сами. — Я – это ты, — стучит мне по лбу пальцем стоящий. Моим пальцем. Галлюцинацией моего пальца. — Ты сам сделал меня Гленом. Украл его образ, увидев его единожды в жизни. Потому что он был удобен. — И потому что он тебе понравился. Правда? Ты никогда не признавался себе в собственной ориентации. Слишком уж ты трусливая тварь, — говорит видение, стоя почти вплотную, зарываясь пальцами в мои волосы с агрессивной нежностью. Это был очень и очень удобный образ. Идеальный для того чтобы обмануть самого себя. Вопреки логике, я утыкаюсь лбом в острые коленки своей галлюцинации, ища хоть какую-то опору. Не столько физическую, сколько моральную. И мне становится немного спокойнее. Чуточку легче. — Потому что это я защищал тебя всю нашу жизнь, — говорит глюк. Потому что это он спасал меня. Он меня утешал. И только он любил меня. Ему не нужно объяснять, что я теперь чувствую. Не нужно объяснять, почему хочу спрятаться за него. Я вспоминаю свой сон, в котором убегал от самого себя. Вспоминаю, как я-преследователь превратился в я-помощника и протянул мне руку, подняв меня на вершину холма. И вспоминаю Глена. Все происходившее между нами казалось таким реальным. И лопнуло как мыльный пузырь, оказавшись лишь бесплотной иллюзией. Игрой больного разума. Ничем. — Придурок, — тихо рычит второй я и тянет меня вверх, чтобы поднялся. Я оказываюсь нос к носу с самим собой. С тем собой, который более злой и раздражительный, более вспыльчивый. Плохой близнец и хороший близнец. Цепкие объятия плохого близнеца ничем не отличаются от объятий Глена. Потому что он и есть Глен. И он знает, о чем я думаю в эту секунду. Поэтому приближается, прижимая меня руками еще крепче, и целует. Иррационально. Я отвечаю на автомате, но потом прихожу в себя. — Но ты же галлюцинация. — Я не просто галлюцинация. Я часть тебя. И потом, какая в жопу тебе разница? Как будто я не знаю, что ты уже давно не отличаешь глюки от реальности. — Ты не понимаешь, — ляпаю я бредятину, пытаясь вырваться. — Не понимаю, что ты думал, что у тебя любовь-морковь с реальным человеком? Этого я не понимаю? — Да какая?!. – пытаюсь возмутиться я. — Трусливая крыса, — рычит двойник, вцепляясь мертвой хваткой мне в предплечья. – Даже сказать этого не можешь. Просто признай, что от факта, что я не реальный Косинович, ничего не меняется! Ты сейчас хотел, чтобы я поцеловал тебя. Я перестаю трепыхаться, пытаясь освободиться. Хотел, да. Прикрыв глаза и подавшись назад, упираюсь спиной в холод стены. Если бы Косинович был реальным человеком, ничего этого бы не случилось. Всего этого просто не могло быть по-настоящему. Я не был бы собой в этом случае. Разве кто-то стал бы возиться с таким дерьмом? — Хватит уже. Хватит жрать себя, достал, — шипит часть Сида. Почему нормальные люди целые, а я раздвоился? — Потому что нормальные люди не пытаются избавиться от огромного куска самих себя. Ты хотел избавиться от меня. От своей злости, от ненависти, от желания жить. Ты хотел, чтобы я умер, потому что мешал умереть тебе. Шепот щекочет ухо. Я вздрагиваю на каждом «с» и «ж», звучащим как «ш». Холодные пальцы ползут по моей шее. Прикосновение рептилии. Галлюцинация прижимается вплотную так, что ее волосы лезут мне в глаза. Я пытаюсь блокировать поток возникающих мыслей и ощущений, но это невозможно. Знаю я – знает и он. — Знаешь, почему это так волнительно? – спрашивает Сид, залезая рукой мне под одежду и скользя ногтями вдоль позвоночника. – Потому что мы уже очень-очень давно не были с тобой вместе. И потому что я очень люблю тебя, Сид. Я тебя всегда любил. Мрак перед глазами сгущается. Узнав, что Косинович не другой человек, я окончательно себя отпускаю. Здесь нет никого, кроме меня. Здесь некого бояться и некого стесняться. — Правильно думаешь, — улыбается Сид. Он снова приближает свое лицо к моему и проходится языком по моим сомкнутым губам. Когда это прикосновение прерывается, я порывисто вдыхаю, разлепив губы. — Я думаю, — говорит он, — есть такие люди, которые многое бы отдали за то, чтобы побывать на твоем месте. — Что ты имеешь в виду? — Нарциссизм, все дела. — Боже, — страдальчески тяну я. Галлюцинация злобно смеется. Она знает, что мне и так хреново. Руку, в какой-то момент пытающуюся расстегнуть мои штаны, я нервно перехватываю. Галлюцинацию это злит и раздражает. Моя тормознутость и зажатость бесит меня самого. — Господи, ну я тебя прошу, ну можем мы с тобой хотя бы подрочить нормально, нет? Хотя бы, блядь, один раз, Сид! Еще одна вещь, которая досталась не мне, а моей оторванной части. Еще одна вещь, от которой я хотел избавиться. Рука двойника расправляется с ремнем и молнией, освободившись от моих нерешительных пальцев. Лязг пряжки звучит слишком громко и как-то даже неприлично. На дистрофиках типа меня штаны не держатся. Они просто рушатся вниз под тяжестью собственного веса, снова мерзко звякнув ремнем. Как давно я не чувствовал возбуждения – я не помню. В последний долгий период времени мне было слишком плохо, чтобы даже вспоминать о том, что оно вообще существует. — Это не очень нормально, — говорит Сид, прижимаясь ко мне сбоку, впиваясь пальцами в талию. Это нормально, если вспомнить, что я был при смерти. Вполне нормально. Галлюцинация касается холодными пальцами моего члена. У Косиновича руки всегда были горячими. Но Косинович теперь я. А у меня руки холодные. И холод этот пробирает до дрожи. Я шумно выдыхаю, чувствуя, как сильно впивается стена в выпирающий позвоночник. Сид такой же жесткий, как эта стена. Острый и угловатый. Он до боли сжимает мой бок свободной рукой и кусает в плечо. Но боль в данный момент – боль искаженная. Не такая, как обычно. Я шиплю сквозь зубы, но не потому, что мне неприятно. Агрессия, с которой все делает моя отвергнутая часть, скорее заводит, чем отпугивает. Потому что это моя агрессия. Это агрессия боли. Кроме черноты зажмуренных век и иллюзии присутствия «брата-близнеца» ничего не остается. Потом даже этот брат-близнец существует только частично. Лишь теми своими частями, которые прикасаются ко мне. Своей порывисто движущейся рукой, плечом, в которое я сбивчиво дышу и шорохом собственного горячего дыхания на моей макушке. И все же, когда я кончаю в руку собственной галлюцинации, то думаю, что все-таки это не очень нормально.