Cannabis

В прокуренной комнате темно и душно. Ароматы благовоний здесь чудесным образом переплетаются с сизым сигаретным дымом. Пол устлан старомодными громоздкими и даже с виду тяжелыми коврами. У тканевых стен ковровый слой возвышается над землей настолько, что с некоторой долей оптимизма можно было бы заподозрить в них койко-место, или же просто лежанки. На одной из таких многослойных постелей переплелись то ли в страсти, то ли в ненависти два совершенных тела. Светлокожие, золотоволосые, действительно совершенные. Длинные пряди одного болезненно натянуты, намотанные на кулак второго. Поясница коротковолосого уверенно зажата в переплетении умопомрачительно длинных ног с неожиданно изящными тонкими лодыжками. Кок команды Мугивар и Капитан пиратов Хоукинса. Они знали друг друга и не знали одновременно. В памяти Фокусника отпечаталась только отвратительное фото с розыскной листовки. В памяти Санджи и того меньше – небольшой газетный снимок, сделанный одним из смертников-дозорных. Но оба они предпочитали делать вид, что ни татуировки одного, ни завитая бровь и извечная сигарета в уголке рта другого – им неизвестны. Секс – не повод для знакомства? Санджи обхватил широкой прокуренной ладонью неожиданно хрупкую, так ладно ложившуюся ему в руку лодыжку, ни на мгновение не прекращая движений. Мужчина под ним тяжело дышал, смотрел из-под полуопущенных светлых, словно выгоревших ресниц, облизывал пересохшие губы и ни разу за все время, проведенное в их импровизированной постели, не сменил выражение лица! Движения жестче, хватка крепче, а взгляд все такой же безразличный, как и ни на миллиметр не дрогнувшие губы. Хоукинс просто мастерски умел держать мину. И это совсем не мешало ему обхватить ладонью свой член, не отрывая глаз с раскрасневшегося от удовольствия и злости лица нечаянного партнера. Санджи повело от возбуждения – когда при тебе ласкают себя с такой каменной физиономией, невольно задумываешься – а не продал ли этот чертов Фокусник душу дьяволу? Золотые волосы разметались по ложу, Санджи приходится прилагать больше усилий, чтоб соскрести их с ворсистой поверхности и по новой намотать на свободную руку – увидеть хотя бы тень болезненной гримасы на красивом, словно выточенном из куска граба, лице. Хоукинс даже не улыбается, чем бесконечно злит-злит-злит Кока, доводя его до белого каления. Заставляет пальцами рисовать на жемчужно-белой коже синяки, выскребать ее, награждая красными, на грани кровотечения, полосами. Санджи чувствует, что от толчков давно сжег колени о свалявшийся ворс, но не может прекратить. Не сейчас, когда под ним с абсолютно кукольным выражением лица выгибается совершенство. Трется каменно-твердым стояком о его живот, такой же каменно-твердый от напряжения. Не смирившись с чертовым выражением лица, Кок склоняется над распластанным мужчиной, ведет прокуренной ладонью, с терпким запахом дыма по лицу. По скуле, нежно касаясь бархатистой кожи. По щеке, такой же белой, как обработанные стволы граба. По заалевшим губам, чутко ловя все же сбившееся дыхание. Хоукинс прикрыл глаза, скрывая недовольство: кому понравится, когда его обхаживают как трепетную барышню, особенно если обхаживающий похож на эту самую барышню чуть ли не сильнее его. Кому понравится, когда пальцы так трепетно-нежно касаются кожи, когда взгляд почти черных в полумраке глаз с восхищением следит за каждым движением? Он резко перехватывает ладонь Кока, все еще не говоря ни слова, и, качнув бедрами, насаживается до упора. Санджи вновь задыхается, но не от сводящего с ума движения. Нет. От мелькнувшей на тонких губах довольной улыбки. Еле заметной, почти неуловимой. Но это была победа. Его победа! С утробным урчанием Кок навалился сильнее, впечатывая в белокожую спину Фокусника безвкусный узор ковра, впиваясь губами в тут же подставленную шею, прямо поверх креста. Хрипя от наслаждения – теперь можно. Пальцы без капли нежности впиваются в бедра, царапают, гладят, ставят никому ненужные собственнические метки – словно это что-нибудь да даст. Нет, но от вседозволенности так кружится голова, что Санджи не сразу понимает – мужчину под ним бьет крупная дрожь. Хоукинс прикрывает ладонью глаза, вторая – на члене, движется, словно без ведома хозяина, резко, подстраиваясь под бешеный темп. Оргазм скручивает красивые тела в искусную окаменевшую на мгновение сладкой истомы фигуру. Жемчужно-светлая кожа сливается, и даже дорожки ссадин сходятся как идеально подогнанный друг к другу рисунок. Золотые волосы переплетаются, мешая между собой терпкий запах мокрой соломы и горький – сигаретного дыма. Санджи с благодарностью разжимает скрюченные оргазмом пальцы с так приглянувшихся лодыжек и выпрямляется. Кожа живота стягивается подсыхающей спермой, мужчина под ним сыт и расслаблен настолько, что даже не считает нужным натягивать извечную маску отчужденности. – Ты сейчас такой, – Кок сползает на пол и прислоняется спиной к жесткой многослойной лежанке, – ты сейчас такой, что мне не составит труда тебя убить. Длинные узловатые пальцы зарываются в его волосы, некрепко сжимая. – Я не люблю, когда надо мной так шутят. – Какие уж тут шутки, – хрипло смеется Санджи, пальцы волнующе мнут пряди, слегка надавливая на кожу. От этой ласки становится легко, приятно. Влажная от пота спина покрывается мурашками. Уже зародившуюся было в светлых головах мысль о повторении прерывает истеричный звонок Ден-Ден Муши. Два слова от Усоппа рушат всю идиллию: «Кейми пропала». Хоукинс безразлично следит за нечаянным любовником. Тот суетится, психует, мочалит зубами фильтр сигареты, пока одевается. Вещи раскиданы по всей комнате – в порыве животной страсти очень сложно аккуратно сложить одежду. Особенно когда твой член обхватывают идеальные пальцы, а в затылок хрипло и возбуждающе дышат. Фокусник вновь прикрывает глаза ладонью – огнем пробежавшееся по еще тлевшему телу возбуждение он постарался игнорировать. В этом вся беда и прелесть великолепных любовников – они случаются только раз. И прямое тому подтверждение замерший у выхода Кок команды Мугивар. Удивительный и невозможно красивый, вразрез своей листовке. Санджи замирает, не зная, что сказать. Да и стоит ли? Он кидает взгляд на вольготно развалившегося пирата. Желание вновь ощутить под пальцами жемчужную кожу хлестко бьет по мыслям. Но нет времени. Да и не будет больше. – Я бы на твоем месте не разлеживался, – все же произносит он, стоя к мужчине спиной. – Сейчас тут будет жарко. Оставшись один, Хоукинс позволяет себе широкую ухмылку. – Жарко уже было.