Удачи, Томми!

      Тишина пристально следит за Диланом. Вот юноша стоит на краю крыши и чувствует себя, как никогда, свободным. Хочется парить над городом, ни о чем не волноваться, смотреть на других и жить теми моментами прохожих, которые ему приглянутся. Но мир не так уж прост, он поглощает нас, заставляет чувствовать, любить, скорбеть, ненавидеть, радоваться и грустить.       — Я люблю тебя, — слова сорвались с губ Дилана вместе с облачком пара.       — Что?       — Не делай вид, что не услышал моих слов, Томас. Я люблю тебя, — молодой человек говорил спокойно, размеренно, так, словно вел беседу о чем-то непринужденном, вроде погоды или что бы заказать на завтрак.       — Эм... Дилан, я... Ты... Но как же, — ответить было действительно нечего, эмоции схлестнулись в страстной борьбе. Блондин разрывался между желанием подойти к другу и согласиться, ответить взаимностью и желанием немедленно сбежать отсюда, оставив юного шатена без ответа.       — Даже не вздумай уходить от ответа, Том. Досчитай до пяти и скажи мне лишь одно слово. Да или нет. Ответь мне, Томас, любишь ли ты меня? Любишь ли ты меня как-то по-особенному, не так, как любят друзей?       Снежная буря продолжала бушевать. Крупные хлопья белоснежного, обжигающего кожу, снега ложились на лица этих двоих, тая и тут же замерзая от пронизывающего до костей ветра.       Те пять секунд, которые отмерил Дилан текли медленно. Кажется, прошла целая вечность прежде, чем Томас произнес ответ.       — Нет.       Сердце шатена разрывалось на части, кровь кипела, словно раскаленная лава. Это короткое слово пронзило воздух, разрезало шум ветра и города на части, вклинилось в жизнь Дилана поразительно четко и ясно.       Нет. Таков был приговор.       "О чем я только думал? Теперь ты потерял его! Совсем! — паника пробилась в мысли молодого человека. — Я все исправлю! Еще не поздно".       Парень обернулся, решив отшутиться, притвориться, словно вопрос был всего лишь шуткой и ничем более. Но никого не было. Крыша опустела. Рухнуло сердце. Все-таки поздно.       — Томас... — протяжно вздохнул Дилан, полный отчаяния.       Наконец-то до парня дошло, что только что произошло. Его друг, его лучший друг, покинул его. А он остался на крыше, где холод пронзал все тело, лишая чувств и оставляя только боль и скованность. Выйти в такую метель на такую высоту в одном костюме. Глупец.       Но уходить Дилан не собирался. Он сел прямо на толстый слой снега, мороз обжег его еще сильнее. Однако юношу это не волновало. Он просто продолжал сидеть и смотреть в никуда. Голову больше не занимали мысли о Томасе. Там было пусто. Совсем.       Кожа приобрела недобрый синеватый оттенок, вены выступили под кожей четким контуром. Сначала отказал Томас, потом мысли, следом тело не захотело двигаться, а теперь и сознание провалилось в небытие, обронив Дилана на крышу.       Снег усилился и был похож уже на ледяной дождь. Юноша лежал без сознания.       Ночь шла своим чередом и понемногу уступала место утру с его ярким, слепящим солнцем, медленно выкатывающимся из-за горизонта. Город вновь оживал, начинали шуметь заводы и фабрики, с улиц доносились обрывки разговоров, на соседней улице неустанно сигналили друг другу машины, с сидящими в них офисными планктонами, спешащими на работу.       Сквозь сон послышались обрывки речи. Голос звучал подавленно и временами прерывался.       — Прости, дорогой, — глубокий всхлип, — прости. Это я во всем виновата. Не стоило мне мешать тебе. Возможно, Том бы все равно отказал тебе, но ты по крайней мере был бы здоров. Отправился бы из ресторана в какой-нибудь неприметный бар, устроил бы скандал, разбил бы парочку бутылок отменного виски и вырубился бы на барной стойке. А утром отправился домой, выпил чаю или заказал бы твой любимый латте с двойным сахаром. Я во всем виновата.       Вновь наступила тишина. Чернота давила на глаза, но век, казалось, не поднять. Говорил ли это кто-то наяву или же это просто сон? Понять было не просто.       Адский лабиринт, состоящий из кромешной тьмы, тишины и собственных мыслей, заставил Дилана снова отключиться.       Прошло еще, как показалось шатену, много-много времени. Час? Два? Может, быть сутки? Или трое?       Превозмогая боль во всем теле, парень открыл глаза и сразу же прищурился. Яркий свет лился из ламп, висящих над кроватью Дилана. Вокруг заплясали белые и черные пятна. Понемногу привыкнув к свету, парень повернул голову влево. Небольшой черный монитор издавал звуки, отдающиеся в ушах парня настоящим звоном. Зеленая линия на экране прыгала то вверх, то вниз. В правом нижнем углу были написаны цифры, гласящие о состоянии пациента.       Дилан был уверен — он в больнице. Монитор с показателями, зудящий свет палатных ламп, голубые простыни и только что замеченные провода, тянущиеся от приборов к венам молодого человека, словно листья, сопровождающие последние лучи солнца к горизонту, — все указывало на нахождение в одной из палат больницы.       Тело все еще не желало двигаться, и потому шатен решил оглядеться. Повернув голову вправо, он заметил рядом с койкой большое широкое кресло, на спинке которого висела белая сумка и свернутое пополам весеннее пальто. А в кресле, склонив голову на одну сторону, сидела девушка. Каштановые волосы все так же обрамляли лицо, которое стало еще бледнее.       Парень узнал ее. Он просто не мог не узнать. Кая. Кая Скоделарио. Его веселая, жизнерадостная, энергичная и всегда полная инициативы Скодди. Его лучшая подруга, которая была для него намного большим. Она была как сестра. И то, что она сейчас здесь, сидит с ним, еще раз подтверждало крепкие чувства, связывающие их.       Глазные яблоки под веками метались из стороны в сторону. Дилану было знакомо такое состояние — это кошмар. В прямом и переносном смысле. Девушке действительно снился ужасный, нехороший, очень плохой сон. И чувствовала она себя сейчас отнюдь не лучше, чем кусок мяса, который койоты раздирают на части. Умирать во сне не лучшее занятие. Потому что ты не можешь умереть во сне по-настоящему, ты просто чувствуешь боль, страх и ужас, но не можешь покончить со своими мучениями, ты не можешь умереть.       Дилан, однако, был тоже не в лучшем положении. Тело ныло с каждой секундой все больше и больше. Юноша чувствовал, как жидкость через катетер поступает в вену. Очередное неприятное ощущение все грозило разорвать парня на кусочки. Боль была больше, чем просто невыносимой.       — Кая... Кая... — голос хрипел так, словно Дилан не разговаривал не меньше месяца. Звуки издавались с большим трудом, — Кая!       Девушка зашевелилась и спустя пару секунд сонно разлепила глаза. Тут-то она и увидела Дилана, взирающего на нее своими выразительными карими глазами.       — Дилан! — сон как рукой сняло. Кая подорвалась с кресла и, подойдя поближе к кровати, нежно поцеловала друга в лоб. — Я так рада, что ты очнулся! Подожди здесь, я сейчас врача позову!       Подожди здесь... До чего глупо прозвучало! Будто Дилан был в силах встать и куда-то уйти. Он и пошевелиться-то не мог, не говоря уже о больничных марафонах.       Молодая особа вылетела из палаты так быстро, что Дилан не успел и заметить, как она отошла от койки и добралась до двери.       Через пару минут подруга вернулась в сопровождении взрослого мужчины в белом халате.       У того на лице красовалась щетина четырех-пятидневной давности. Глаза покраснели, очевидно, что доктор уже собирался домой после ночной смены, когда Кая вызвала его.       — А ты живучий, парень! — доктор подошел к койке и сделал напор в капельнице несколько меньше. — Ну ничего, главное — очнулся. Дальше все будет хорошо.       Дилан хотел было что-то спросить, но мужчина поднес указательный палец к губам, веля молчать.       — Не тратьте силы, юноша! Лучше отдохните, вам нужно набираться сил. Мой напарник, доктор Майклсон, зайдет к вам позже, а пока постарайтесь уснуть.       Голубоглазый врач вколол Дилану что-то через шприц и, не сказав больше ни слова, вышел за дверь.