Жёлтое небо

POV Максим       Все стихло…       Я не знаю, сколько пролежал без сознания. Вокруг меня только пугающая тишина и запах гари. И темнота. Вечная темнота, не позволяющая видеть, как с каждым днем погибает наш мир.       Я лежу на горячей земле и боюсь пошевелиться. Я знаю, что произошло – Машины атаковали наш город. Грохот от падающих построек, крики людей и треск пламени – все эти звуки до сих пор ярко всплывают в моей памяти. И я впервые счастлив, что я ничего не вижу. Вот только судьба, наверное, пошутила, оставив в живых слепого беспомощного мальчика.       – Мама?.. Папа?..       Тишина. Я зову громче, но никто не отвечает. И мой голос звучит каким-то гулким эхом, словно я заперт в камере с толстыми стенами.       – Аня… Анечка?.. Бабушка?..       И вновь нет ответа. Лишь где-то вдалеке что-то тяжелое рухнуло на землю…       Я едва сдерживаю слезы, отказываясь верить, что остался совсем один. А что, если они где-то совсем рядом, но лежат без сознания? Шарю руками по земле и пытаюсь встать, но что-то тяжелое придавило мое тело. С усилием выползаю из-под большого железного предмета, и тут же упираюсь ладонями в груду точно таких же. Где же я? Вероятно, под какими-то обломками…       Спустя несколько минут, с ужасом осознаю, что вся эта груда железа вокруг меня – бывшие защитные ограждения, до которых я успел добраться после того, как мы с отцом выбежали из горящего дома. Я знаю, что он должен был нести на руках Анечку, а потом… Серия выстрелов, взрыв… И вот я один на пепелище, которого не вижу, но чувствую.       Мне жарко. Тело кажется разбитым и слабым, будто во время болезни, и я понимаю, что должен выбраться наружу как можно скорее. Облизываю губы и чувствую соленый вкус. Саднит все лицо, и стоит мне провести рукой по щеке – пальцы оказываются в липкой жидкости. Кровь… Я никогда ее не видел, но знаю, что она красного цвета, как мой детский мяч, соленая и липкая. Говорят, что при виде крови люди почему-то падают в обморок. Неужели она настолько ужасно выглядит?..       С усилием толкаю руками вперед кусок железа и чувствую, что двигаюсь в правильном направлении – на кожу попадают капли дождя, и я с наслаждением вдыхаю более прохладный воздух. Обломок каркаса вдруг упирается во что-то, и все мои дальнейшие попытки выбраться становятся бесполезными. Нет… Только не сейчас!       Я не хочу умирать!       – Помогите!!!       Глупо надеяться, что кто-то меня услышит и вытащит отсюда. Но я упрямо кричу и в исступлении пинаю проклятую балку. Груда железа надо мной задрожала и, отчаявшись, я пытаюсь ползти вперед. На мгновение в голове мелькает мысль о том, как хорошо, что я худой… Кажется, у меня и впрямь лихорадочный бред. Загребаю пальцами землю и тянусь вперед, с трудом выбираясь, наконец, наружу. Судорожно глотаю воздух, но тут же замираю. Шаги?..       – Эй! Стойте!.. Помогите мне!..       Я слепо шарю руками перед собой, ползу на четвереньках вперед и пытаюсь встать, но ноги предательски подгибаются – и я вновь падаю на горячую пыльную землю. Шаги удаляются, и я всхлипываю от бессилия.       – Помогите…       Голос срывается, и уже шепотом я продолжаю просить этого, возможно, несуществующего человека остановиться. Жар усиливается, я начинаю задыхаться… Сердце бешено стучит, и мне кажется, что я падаю в какую-то яму, где мир еще темнее, чем тот, что перед моими глазами. Чьи-то руки крепко сжимают мои плечи и встряхивают меня, я слышу отдаленный голос, но тут же проваливаюсь в сон, успев лишь тихо прошептать: «Спасибо…»       …Мне часто снится детство. С яркими насыщенными красками, какие только мог еще показать современный мир пятилетнему ребенку до того, как он полностью ослеп. В своих снах я всегда вижу желтое небо и бабушку в красивом цветастом платке, которая всегда качала головой и рассказывала, что еще не так давно небо было голубым, а иногда – с причудливыми белыми облаками. И оно может быть даже розовым, красным или лиловым… Я не знаю, что такое рассветы и закаты, но верю, что это безумно красиво…       Мне снятся цветы в нашем саду – красные, синие, желтые, пестрые… Они растут под специальным прозрачным колпаком и не пахнут, а бабушка часто рассказывала о том, насколько сладким и приятным был их аромат, и какой душистой и мягкой была зеленая трава, по которой можно бегать босиком. Каким все было до наступления Машинерии… Ведь наша отравленная промышленностью земля не могла повторить красоту той природы, которую ни я, ни мои ровесники никогда не увидим.       Мне снятся старые книжки с картинками, на которых я видел море и горы, удивительных животных и птиц. Я жадно слушал рассказы о них, запоминал названия и каждую нарисованную деталь. Будто чувствовал, что совсем скоро больше никогда этого не увижу…       И мне в который раз снится тот день, когда я был еще несмышленым маленьким ребенком и увязался вслед за соседскими детьми, чтобы залезть на крышу двухэтажного дома. Сдалась мне та крыша… Дурацкое «стадное чувство» едва не стоило мне жизни, а родители много лет проклинали собственную неосмотрительность. Я не помню, как оступился и упал, но когда очнулся – мир был в темноте. Местные врачи вернули меня к жизни, но ничего не смогли сделать с потерянным зрением, и лишь посочувствовали моей участи… Но я знал от родителей, что в неизвестной мне далекой и неприступной Северной Столице медицина творит чудеса. Хоть это и была утопия для таких, как я, и любого жителя нашего города… Война не делает исключений – ни для детей, ни для взрослых. Шаг за пределы города – и ты убит безжалостной Машиной.       …Все мои воспоминания сливаются в единое разноцветное пятно и начинают медленно растворяться в привычной темноте. Я чувствовал, что просыпаюсь…       Чья-то холодная ладонь легла на мой лоб, и кто-то тяжело вздохнул. Послышалось непонятное шуршание совсем рядом со мной, звук льющейся воды, и кто-то приподнял мою голову и приложил к губам металлический стакан. Я жадно выпиваю всю воду до дна и, прежде чем незнакомец убрал руку, хватаю его за рукав.       – Кто ты?..       На мгновение мне становится страшно. Я с широко раскрытыми глазами смотрю в темноту перед собой, лишь предполагая, где может находиться этот человек.       – Меня зовут Владимир, – ответил твердый мужской голос.       Он забрал опустевший стакан из моих рук и поставил его где-то рядом. Я могу предположить, что этот мужчина – военный. Такая твердость и холодность в голосе была у людей, за плечами которых – сотни смертей, битв и потерь. Я ничего не вижу, но за несколько лет научился слышать любые полутона в голосах и звуках, с помощью них определять суть вещей и характер людей. Я буквально жил малейшими шорохами и тихими разговорами, не чувствуя себя одиноким в этой темноте…       – А меня – Максим, – тихо говорю я и приподнимаюсь. – Можно мне еще воды?       Владимир не ответил. Я слышу, как он наливает воду в стакан, и… больше ничего не происходит. Я неуверенно протягиваю руку в сторону звука, но зачерпываю пальцами воздух, после чего мужчина вкладывает в мою ладонь стакан.       – Прости, Максим. Я не сразу заметил, что ты…       – Да ничего страшного, – перебиваю его я, лишь бы не слышать слово «слепой».       В его голосе слышатся нотки смущения, но я не обращаю на это внимания и залпом выпиваю воду. Меня больше не лихорадило, только немного болело лицо. Я чувствовал, что мы находимся в каком-то помещении, здесь тепло и сухо, а где-то вдалеке стучат колеса поезда. Вероятно, мы добрались до ближайшей уцелевшей железнодорожной станции, о которой когда-то рассказывала мама, а это означает, что я спал как минимум три часа.       – Спасибо…       Владимир молчит, но мне показалось, что он наверняка кивнул головой в ответ. Спустя какое-то время я решаюсь спросить и услышать то, что совсем не хочется…       – Скажите… А кто-то еще выжил, кроме меня? Вы видели кого-нибудь рядом со мной?..       – Нет. Никого… – голос Владимира немного дрогнул. – Мне очень жаль, Максим.       Я киваю в ответ, чувствуя неприятный ком в горле. Проклятая война… Не знаю, как ты выглядишь, но я уверен, что ты красного цвета. Сжимаю зубы, чтобы не расплакаться… Мне почему-то стыдно перед этим мужчиной. Ведь мне уже тринадцать лет и я должен быть сильным!.. Но все же не выдерживаю, и горячие слезы больно обжигают раны на моем лице.       Владимир тяжело вздыхает и садится рядом со мной. Война делает людей черствыми, но он так же, как и мой отец, взъерошивает волосы на моей голове и немного приобнимает за плечи. От воспоминаний о погибших родителях мне становится еще хуже и я, как маленький ребенок, утыкаюсь лицом в грудь мужчины. Его куртка пахнет гарью и пылью, напоминая о родном уничтоженном городе…       Через какое-то время внутри становится пусто. Нет слез и осознания полного одиночества в целом мире. Ничего. Владимир рассказывает мне о том, что видел в городе, о том, что его семья также похоронена в сгоревших руинах. Я слушаю его, изредка кивая в ответ головой, и только в конце рассказа резко поворачиваюсь к нему.       – …Я иду в Северную Столицу. Ты можешь остаться здесь вместе с беженцами и…       – Нет! – я хватаю Владимира за куртку и не намерен отпускать. – Возьмите меня с собой! Я должен попасть туда!       – Послушай…       – Пожалуйста!..       Я чувствую, что он хочет сказать что-то еще, не подлежащее дальнейшему обсуждению. Прекрасно понимаю, что он считает меня обузой, но это мой единственный шанс попасть в Столицу и вернуть зрение. Вернуть нормальную жизнь, и попытаться что-то изменить вместе с остальными выжившими людьми. Один шанс из тысячи! И что мне терять?.. Погибнуть здесь или в пути – какая разница? Я не знаю, что выражает взгляд слепого человека, но я смотрел туда, где, скорее всего, было лицо мужчины. Не знаю, что Владимир прочитал в моих глазах, но его слова вселили надежду, которой так не хватало в эти секунды…       – Я разбужу тебя через четыре часа. Нам предстоит дальняя дорога, Максим…