Жёлтое небо

POV Владимир       Мы в пути уже три дня. Позади остался еще один разрушенный город и несколько функционирующих железнодорожных станций, на которых нельзя долго задерживаться. Беженцы передвигаются по одиночке, либо небольшими группами, каждую минуту рискуя оказаться под обстрелом, но все они держат только один путь, как и мы, – к Северной Столице.       Отчаяние и потери заставляют нас втаптывать поглубже свою гордость, мириться с тем, что, несмотря на двадцать второй век, разница между богатыми и бедными людьми осталась прежней. И сейчас мы слепо идем к воротам города, где кто-то решит наши судьбы окончательно…       Всю дорогу Максим постоянно что-то рассказывал мне. Он часто с грустной улыбкой вслух вспоминал о том, как проходил день нашего города. Последний в его истории… Мальчик по-своему боролся со своей участью, и я мог лишь позавидовать выдержке одинокого слепого ребенка. Я изредка отвечал ему, давая знать, что я все еще иду рядом и внимательно слушаю, но самому что-то рассказывать совершенно не хотелось. Да и что хорошего мог поведать мальчишке бывший солдат?..       Мне совершенно не хочется говорить. Третий день мы идем через выжженные пустыни и заваленные руинами границы селений, и все слова обрываются при виде стертой со страниц истории. Миновав очередное пепелище, Максим больше не задает вопросов – обо всем говорит тишина и запах гари… Мальчик молча следует за мной, держась за рукав моей куртки, чтобы не упасть. И как только мы вновь оказываемся на пустынном поле, он отпускает меня и шагает рядом, опираясь на найденную мной палку, но продолжает молчать.       Он напуган?.. Устал? Сломлен?.. Я не пытаюсь спрашивать его о чем-то, ведь я сам на грани того, чтобы пустить пулю себе в лоб. Но мне же чужды эти мысли… Во всем виноваты жажда и ненавистный желтый цвет повсюду…       Благодаря чудом уцелевшим дорожным указателям я узнал, что до Столицы добираться пешком еще около недели. Возможно, дольше – если не начнется радиоактивный дождь или песчаная буря. Климат на нашем материке портится с каждым годом, а новые выбросы промышленных отходов в атмосферу лишь усугубляют его течение. В одиночку я мог бы добраться до города еще быстрее, но тянуть за собой слепого ребенка все же оказалось в тягость…       Я знаю, что Максим понимает это, и я чувствую себя виноватым. Но с другой стороны, что я мог предложить ему? Оставить на какой-нибудь станции с беженцами, которых расстреляют патрульные офицеры или Машины? Да, изначально я так и хотел сделать. Но что-то в этом мальчике заставило меня передумать… Что-то такое, что не раз спасало меня на поле битвы… Безудержное желание жить?..       Где-то неподалеку послышался гул поезда. Что ж, впереди еще одна спасительная станция, где мы можем взять припасы в дорогу и немного отдохнуть. Но Максим резко останавливается и смотрит куда-то невидящим взглядом. Его блеклые затуманенные глаза словно высматривали что-то на горизонте несколько секунд, после чего мальчик крепко сжал мою руку, не давая идти дальше.       – Давай не пойдем туда...       – Почему?       В моем голосе смесь удивления и недоумения, но мальчик действительно чем-то напуган.       – Там Машины… И этот запах…       Максим переминался с ноги на ногу, не осмеливаясь сказать что-то еще. Весь день он молчал, не развлекая нас обоих рассказами, словно узнал что-то страшное. В воздухе повеяло запахом машинного масла – но вряд ли эту станцию охраняет механизированный отряд наемных убийц. У них есть задания поважнее.       – Не бойся, Максим. Нам нужно идти…

***

      Возле огромного иллюминатора стоял седой мужчина лет шестидесяти на вид, одетый в дорогой светлый костюм. За прозрачным стеклом виднелись ворота города, за которым простиралось бескрайнее выжженное поле, взятое на прицел сотнями механизированных снайперов. Мэр устало взглянул на повисшую посреди комнаты голографическую карту и тяжело вздохнул.       – Сколько же вас еще?..       На карте за очерченными пределами города мигали несколько десятков красных точек – выжившие беженцы, которые медленно приближались к черте Столицы. Присвоив людям номерные знаки, Мэр мог отслеживать каждого из них и просматривать все подробности, занесенные в личное дело, вот только ему теперь это было совершенно неинтересно. Эти отдельные «номера» скоро будут удалены из общей базы.       Северная Столица достроена и усовершенствована. Огромный прозрачный купол защищает многомиллионный город от стихийных бедствий и военных воздушных сил со стороны выживших противников, он даже создает иллюзию чистого голубого неба, которое никогда наяву не видела нынешняя молодежь… Этот кусочек рая Мэр годами собирал по крупицам, шагая по трупам людей и умывая руки чужой кровью. Такова цена за выживание и возможное светлое будущее. И новейшая история двадцать второго века будет написана сильнейшими…       В этом городе нет места чужакам и слабым духом и телом.       Мэр знал, что Бога нет. Человечество само наказало себя за свои грехи, а Машинерия лишь вложила в руки властей оружие для уничтожения беспорядка. И поэтому обычный человек из плоти и крови, наделенный огромной властью и изворотливым умом, сам решал, кто будет находиться в созданном им белокаменном Эдеме.       Мэр коснулся пальцем одной из ближайших точек, и на экране появилось полупрозрачное окно, на котором высветилась фотография мужчины в военной форме. Под ней располагался текст, но глава Столицы лишь бегло просмотрел его. Его смутила только информация о том, что этот человек – бывший военный, а, следовательно, он мог представлять угрозу. Его номер не входил в число населения Столицы, и с такими людьми Мэр поступал одинаково без суда и следствия.       Мужчина нажал кнопку на панели стола и чуть наклонился к ожившему динамику, откуда послышался неясный шум.       – Генерал Крамов?       – Слушаю Вас.       – Шестая железнодорожная станция к югу от Столицы, главный корпус. Избавьтесь от объекта номер 160288…

***

POV Максим       Колеса стучат невыносимо громко. Спать совершенно не хочется, хоть нам и нужно отдохнуть перед дорогой…       Я слышу ровное дыхание Владимира, и я уверен, что это он, а не чужой человек. Вот кому, а ему точно нужен отдых. Немного завидую крепкому сну солдата, мне так хочется хоть ненадолго полностью отключиться от всех мыслей и воспоминаний…       Стук колес совсем не убаюкивает, как рассказывала мама. Не в этот раз… Необъяснимое чувство тревоги закралось еще несколько часов назад, как только мы приблизились к этой станции. За дверью слышатся шаги и чей-то негромкий незнакомый голос. Начальник станции отвечает ему и…       Этот звук не похож на выстрел, но голоса почему-то умолкают, а осторожные шаги возобновляются. Я нашариваю рукой стоящую рядом соседнюю кровать и трясу за плечи Владимира, зажав ладонью его рот.       – Просыпайся!.. – шепчу я. – Бежим! Скорее…       Шаги за дверью становятся отчетливей, и кто-то резко дергает дверную ручку.       Владимир среагировал моментально – он повалил меня на пол и закрыл собой, как только прозвучал выстрел, а в следующий момент выстрелил в ответ. Я слышу, как падает чье-то грузное тело, а за окном усиливается непонятный шум. Мужчина хватает меня за руку и, вручив мне мою палку, тащит за собой по каким-то угловатым коридорам.       – Что происходит?..       – Я выстрелил в офицера из столичного патруля. Видимо, нас приказали убить…       – Но за что?!       Меня захлестнула обида. Да, я же еще ребенок и имею право надеяться, что в мире не все так плохо. Ведь я так мало видел своими глазами… Но глупо было верить, что в Столице нас кто-то ждет. А что, если и «Надежда» давно разрушена, а мы попросту движемся в неизвестность навстречу смерти?..       Владимир мне не отвечает. Стоило нам выбежать из здания – и начались выстрелы… Несколько пуль просвистели совсем рядом, один из лазерных лучей поджег рукав моей куртки, но мы продолжаем бежать. Не знаю, ранен ли Владимир, но он буквально волочит меня за собой, бежит напролом через какие-то ухабы и поваленные каменные постройки. Где-то вдали гудит уходящий поезд, а нам вслед грохочет автоматная очередь…       Внезапно мы падаем и катимся по какому-то склону, а выстрелы по-прежнему где-то совсем рядом. Несколько ударов о камни – и я на земле, но не могу пошевелиться… ужасно болит все тело, и звуки становятся все тише. Кажется, что вся эта перестрелка длится целую вечность…       – Максим!..       Все стихло. Но почему голос Владимира такой встревоженный?..