Прогулка по городу

- Хорошо - неожиданно просто согласился рыжий юноша. Махнул Полю через дорогу и крикнул: - Поль, дружище! Присмотри за моим хламом. Я отлучусь на пару часиков. Сутулый парень только кивнул непокрытой головой и что-то пробубнил про наглость и счастье. Художник между тем повернулся к Томасу и, блистая веселыми синими глазами, спросил: - Как звать тебя, мистер "великолепная шляпа"? Томас улыбнулся в ответ, почему-то не в силах обидеться на явную насмешку. - Томас Джо. - Хм. Как официозно. Я буду называть тебя Томми, хорошо? Тебе пойдет такое мягкое звучание. Белокурый аристократ лишь рот открыл, намереваясь возразить, но не успел произнести и звука. Рыжий художник уже направился вдоль улицы, представляясь между делом: - Меня зовут Адам. Такое имя мне дали в приюте, куда меня подкинули мои бродяги-родители. Библейское имя. Правда, в жизни я предпочитаю имя Эд. Здесь все меня зовут на французский манер Эди. Что ж, пожалуй, начнем прогулку. Ты не против, если я покажу тебе те места, которые мы любим посещать с моими друзьями? Томас нагнал стремительного рыжего и, выпрямив спину как можно сильнее, чтобы их разница в росте не была столь заметна, чинно кивнул: - Да, не против. По-большому счету, я вовсе не знаю Парижа и готов довериться тебе. * * * * * Художник не повел Томаса по Монмартру, как тот предполагал. Он, вышагивая длинными ногами, за которыми белокурый юноша с трудом поспевал, вывел его из квартала "богемы". Остановился на мостовой и вопросительно посмотрел на Томаса: - Предупреждаю, я не особо любитель дворцов и парков. Поэтому, если ты не против, покажу приятные улочки и кафе. Приятные мне. Те места, которые вызывают во мне желание рисовать, думать, представлять, вести беседы, просто наблюдать за окружающими. Подождал, когда белокурый господин кивнет, и взмахнул рукой, сигналя приближающемуся экипажу, по старомодному запряженному лошадьми. Томас на секунду растерялся, не понимая для чего им куда-то ехать. Но рыжий, уже довольно развалившись в карете, похлопал на место рядом с собой и пояснил: - Друг мой, Париж - город немаленький. Ты истопчешь все свои сапоги, если решишь обойти его пешком! Садись, наслаждайся поездкой. Смотри в оба - сегодня замечательный день! День света и красивых весенних лиц. * * * * * Они остановили экипаж минут через двадцать. Художник звонко окрикнул возницу и, подмигнув Томасу, кивнул. И Томас полез в карман пальто. Расплатился и торопливо последовал за рыжим на улицу, тут же начиная с любопытством оглядываться. Они очутились на небольшой площади, залитой ярким солнцем и заполненной невероятным количеством голубей. С площади во все стороны разбегались узкие симпатичные улочки, но рыжий художник почти сразу же направился на ту, что уходила вправо. Оглянулся на Томаса, рассказал: - На этой площади мы с друзьями любим сидеть вечером. Сюда приходит петь Морис де Санье, безработный старый актер оперы. У него потрясающий бас. Когда он поет, его слышно за квартал. А сейчас мы идем в мой любимый лабиринт. Эта улица, у которой десятки разветвлений, можно бродить по ним хоть до утра и потеряться на ночь в какой-нибудь уютной кафешке. Некоторое время англичанин молча следовал за своим проводником, то и дело посматривал по сторонам, однако ничего не говорил. А потом рыжий вдруг повернулся к Томасу всем телом, так что тот едва не ткнулся ему носом в грудь и, насмешливо блистая глазами, спросил: - А ты, сэр Томми, не боишься идти со мной? Вдруг я заманю тебя в какой-нибудь переулок и ограблю? Юный аристократ вздрогнул, а потом гордо вскинул подбородок. Смерил оценивающим взглядом высокую ладную фигуру Адама. Сам же сделал шаг одной ногой назад, выказывая стройное крепкое бедро другой, выдавил грудь вперед сильнее и немного холодновато ответил: - У тебя хороший рост и широкие плечи. Но я обучался боксу с раннего возраста и имею неплохой удар. Так что не советую со мной драться. Да и никогда не поверю, что человек, рисующий такие картины, может оказаться презренным вором. У тебя лицо не бандита. Адам фыркнул совершенно неприлично, а потом вдруг изогнул рыжую густую бровь: - А у тебя лицо высокородного. Не люблю рисовать их напыщенные морды, но твое лицо мне нравится. Пока в тебе нет этой брезгливости к простолюдинам. Конечно, она появится позже, поэтому я все же нарисую твой портрет. Сказал с такой уверенностью, что Томасу почему-то не захотелось сообщать о том, что у них не будет на это времени. И они двинулись дальше. * * * * * Томас никогда бы не подумал, что совершенно обычная улица Парижа может произвести на него такое впечатление. Парки, дворцы вельмож, оперные залы - тут ясно от чего приходить в восторг. Но простая улица? Однако то там то тут встречались прекрасной архитектуры маленькие домики. На балконах многие хозяйки выставили домашние пышные цветы, из милейших кафешек, которых тут было неимоверное количество, доносились манящие запахи корицы и ванили. Улица была столь узкой, что лишь скудная полоска неба показывалась между крышами. А когда навстречу шли другие господа, приходилось идти друг за другом "гуськом", чтобы дать дорогу. Адам говорил почти без перерыва. Часто смотрел на Томаса, иногда нескромно касался его локтя или плеча. Смотрел прямо в глаза, вынуждая смотреть в ответ, вынуждая улыбаться и смеяться в ответ, и Томас не заметил, как забыл обо всем на свете, кроме того, что происходило здесь и сейчас. "Вот тут магазинчик камей месье Лури." "Вот в этом кафе можно встретить знаменитых актеров театров Парижа", "Вот здесь, у мадам Кларенс, можно снять отличную комнату на ночь, очень недорого и очень анонимно."... Тут живет лучший табачник города - он добрый и иногда берет нищих студентов к себе на подработку. Здесь можно купить самого крепкого и волшебного абсента, от которого увидишь зеленых фей после первых трех стопок. Там, через дорогу за поворотом, лучший бордель города, с чистыми девочками и мальчиками. И так далее, и так далее. Его звонкий голос разлетался по всей улице, иногда заставляя прохожих оборачиваться на них. Поначалу Томаса это смущало - то что на них смотрели, оглядывали с ног до головы. Еще бы, они наверное, очень странно выглядели рядом - изящный, одетый с иголочки, вытянувшийся по струнке и глядящий чуть свысока, англичанин, и художник с гривой нечесаных рыжих волос, одетый как цыган в одежды, болтающиеся на его высокой фигуре и развеваемые ветром, идущий в развалочку и громогласно хохочущий, рассказывающий истории улицы и города. Но дар рассказчика у рыжего был столь силен, что вскоре Томас отвлекся от посторонних мыслей и своей скованности. Под чистый голос Адама перед англичанином почти осязаемо проносились образы жителей этой улицы. А когда Адам принялся рассказывать вообще о тех интересных личностях, которых он встречал в своей жизни, Томас даже пару раз неприлично приоткрыл от любопытства рот. Слушал с замиранием сердца о стареющих актерах, о пьяницах-поэтах, о проститутках и певицах, о девочках из Мулин Руж, об абсенте, любимом напитке свободолюбивых творцов и гениев, о юношах, торгующих своими телами за деньги. Услышав рассказы о последних, Томас совершенно покраснел и опустил взгляд себе под ноги. Художник же наоборот, внимательнее вгляделся в зарумянившееся лицо, заметил закушенную губу и задержал взгляд на длинных дрожащих ресницах. Но не стал спрашивать, от чего смутился юноша. Они вышли на еще одну площадь. И Адам сообщил, что теперь они направляются в чудесный квартал Маре, что здесь неподалеку. Томас доверчиво кивнул и постарался держаться чуть ближе к художнику. Чтобы не отставать. * * * * * Чудесный квартал Маре принял юношей шумом и суетой. Адам, повстречав какого-то знакомого, выяснил, что в квартал приехала политическая делегация из Германии, и сейчас они выбирают подарки для своих семей. Ненадолго задержавшись у этого знакомого Адам вдруг помахал Томасу, стоящему чуть в отдалении и разглядывающему чудесную тканную скатерть на продажу. - Томми, не желаешь выкурить трубку? У моего друга Вернье неподражаемый табак! Настроение и бодрости прибавится в пять раз. Бедному Томасу ни разу в жизни не приходилось курить трубку. Но он посмотрел на двух друзей, ожидающих ответа, и смело кивнул, не представляя, на что соглашается. Адам, тут же устроившись по-турецки прямо на мостовой, согнулся в "три погибели" и принялся набивать трубку ароматным табаком. Друг Адама, Вернье, полноватый и уже начинающий лысеть парень, искоса рассматривал дорого одетого англичанина, а потом вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь, сообщил: - Юному господину стоит написать портрет. Слышишь, Эди? Он очень красив, портрет выйдет на славу! Художник тряхнул головой, откидывая мешающие пряди с лица и пробубнил: - Юный господин бесспорно красив, но портрет не слишком хочет. Однако, надеюсь, я уговорю его. Вернье, усмехнувшись, посмотрел сверху на рыжую макушку друга: - Да уж. Чего-чего, а уговаривать ты умеешь, проходимец! Кстати, не хотите к Жюли зайти? Она сегодня пьяна и добра, напоит вас и покормит заодно. - Ага. И заставит слушать про ее очередного богатея, разбившего ей сердце? Нет уж. Даже ради пары стопок коньяка! - А если ради малышки Клоди? - Ты же знаешь, меня это не интересует. - А может господина заинтересует? И плата небольш... - Вернье! Твой рот сегодня стоит помыть с мылом! Ты разве не видишь - господин высокородный и воспитанный. - Да, но разве у таких господ физиология отличается от нашей? - Черт! Вернье, заткнись! Адам с разметавшимися как у фурии волосами вскочил с земли и в ярости зыркнул на друга. Тот же улыбался, словно не замечая раздражения художника. Тогда рыжий подхватил побледневшего Томаса под руку и потащил в сторону площади, с которой они пришли. - Прости, Томас, Вернье пошляк и иногда дурак! И страдает отсутствием чувства такта. Томас торопливо ответил, вытягивая свой локоть из захвата Адама: - Ничего страшного. Поверь, я бывал у проституток, и меня сложно смутить подобными разговорами. Я достаточно опытен, и тебе не стоит переживать за мои чувства. И даже слегка оскорбился, услышав как Адам в полголоса, себе под нос, насмешливо хмыкнул: - Опытный, значит? Ну, да, конечно. * * * * * Они сидели на скамейке на площади, и Адам раскуривал трубку. Кашлял, смешно морщил веснушчатый нос и плевался. Наконец, трубка была раскурена, и он передал ее Томасу. Тот с легким замешательством принял, но отступать было некуда, поэтому решительно затянулся. В горле сразу защекотало, задрало, а в голове все поплыло. Он слегка покачнулся, а Адам, заметив это, рассмеялся: - О да. Табачок этот заставляет ощущать себя словно на корабле. Держись за штурвал, моряк! Томас мужественно затянул дым по-новой. Второй раз прошло полегче, и в теле появилась необъяснимая легкость. Однако стало словно душно, и он задышал чаще, неосознанно расстегнул верхние пуговицы узкого пальто. А потом и пуговицы нижней рубашки. Адам задержался взглядом на нежной шее, на худых ключицах, показавшихся из-под белой ткани. Сморгнул, но глаз, блестящих, пристальных, не отвел. Потянулся за трубкой и, как только получил ее, втянул терпко-сладкий дым поглубже, выпустил, сложив пухлые губы трубочкой, и снова затянулся. И только потом прикрыл глаза, удобно устроился на скамье и запрокинул на нее голову. Некоторое время они сидели в тишине. Томас разглядывал молодежь напротив, а Адам лениво курил, глядя в синее чистое небо. А потом Томас неожиданно заерзал. Уставился, не веря своим глазам, на парочку напротив. Они уже давно сидели, взявшись за руки, и о чем-то беседовали. И привлекли острое внимание англичанина лишь тогда, когда быстро и несмело поцеловались. Поцеловались и в то же мгновение отстранились друг от друга. И, наверное, Томас более-менее спокойно воспринял бы подобное поведение влюбленных, если бы они не были... двумя юношами. Глаза Томаса испугано метнулись на невозмутимого Адама, глядящего туда же, и обратно на непристойную пару. Потом снова переметнулись на Адама. Тот с интересом рассматривал юношей, а потом обратился к полурастерянному-полувозмущенному белокурому господину: - Тебе видеть подобное в диковинку, не так ли? Томас лишь кивнул, не в силах отвести взгляда от одного из юношей, лицо которого он сейчас хорошо видел. Щеки юноши пылали, но не меньше пылали и его глаза, совершенно влюбленно глядящие на своего партнера. Влюбленно, преданно и доверчиво. А еще безгранично нежно. Томас испытывал смешанные чувства - его и коробило от подобного извращения, но и восхищала степень смелости чувств и свободы духа. Кивнул, встречаясь взглядом с художником: - Да, признаюсь, я слышал о... таких отношениях, но воочию... Мне кажется, это жутко развратным и уродливым. Это против бога и природы человека. Адам выпустил струйку дыма и посмотрел на Томаса неожиданно потемневшими глазами. Потом нервно отложил трубку в сторону. Порывисто придвинулся к белокурому аристократу и решительно взял его правую руку. Долго смотрел в испуганные карие глаза. А затем мягко притянул небольшую ладошку юноши к своим губам, дохнул на нее влажным теплом, тихо проговорил: - Против бога и природы? Но мы все - дети природы, и мы созданы такими, какими созданы. Кто может сказать, что бог ошибся, когда сотворял нас такими? Такими "развратными и уродливыми"? Или такими прекрасными и вольными любить, кого душа пожелает? Разве бог может ошибаться? Ты думаешь, он правда может? Художник реально спрашивал, заглядывая юному господину в лицо. И тот растерялся окончательно - молчал, закусив аккуратную красную губу и не мог отвести взгляда от темно-синих серьезных глаз. Но через секунду Адам уже улыбался, правда, и не думая выпускать ручку англичанина из захвата: - Ты, господин, совсем замерз! Такие руки холодные. Почему не сказал? Зашли бы погреться в какое-нибудь кафе. И тут что-то задрожало внутри у Томаса. Захотелось вскочить, выдернуть руку из рук художника и сообщить, что он не потерпит подобного. И почему он так не поступил до сих пор ему самому было неясно. Быть может, потому что теплые пальцы Адама держали так крепко, посветлевшие глаза были столь красивы, губы, розовые и нежные в точечках веснушек так близко находились у его собственных пальцев? И юноша замер, точно зачарованный. Лишь сбившееся дыхание да в очередной раз порозовевшие щеки выдавали невероятное волнение, охватившее все его существо. Никогда еще Томас не чувствовал себя столь сбитым с толку. Пальцы его подрагивали в горячих ладонях Адама, а глаза не отрываясь смотрели на пряди рыжих волос, подсвеченных солнцем, что щекотали его узкое запястье. Художник склонился к рукам Томаса и принялся, как маленькому ребенку, заботливо растирать руки от холода. Тер бережно и дышал на них, сетуя, что в такую погоду надо бы еще носить перчатки. А потом отстранился и улыбнулся лишь одними уголками губ. Проговорил как ни в чем не бывало: - Пойдем. Здесь неподалеку отличное кафе. Тебе надо согреться и передохнуть - наверное, ты не привык долго ходить пешком. А замершему да усталому что за удовольствие от прогулки? Кафе " Вейерлен" - тебе понравится. Выпьем и перекусим, а потом покажу мое любимое место у Сены. Встал, потянулся не спеша, становясь похожим на довольного жизнью рыжего кота. Огляделся. А потом вдруг развернулся к англичанину, улыбнулся открыто и обаятельно, и крикнул звонко, пугая юношу до чертиков: - Смотри! Сорвался с места в центр площади. И прыгнул в самую гущу спокойно кормящихся вездесущих голубей. Заорал точно ненормальный, размахивая длинными руками, кружась и запрокидывая голову: - Создатель мой! Спасибо за Весну! - Я думал, что она не возвратится, - Но... дай сбежать в лесную тишину От злобы дня, холеры и столицы! Весенний ветер за дверьми... В кого б влюбиться, черт возьми? (*) Голуби взметнулись в небо, задевая крыльями его плечи, волосы, руки. Обдавая ветром его порозовевшее красивое лицо. Птиц было так много, что Томас одно мгновенье не видел юношу за мешаниной перьев, хвостов. На секунду Томасу даже показалось, что они неминуемо заберут художника с собой, поднимут в синее яркое небо на своих быстрых крыльях. - Томми, смотри! Они не боятся высоты! Мы же тоже сможем летать? Мы сможем, я знаю, когда-нибудь. Я хотел бы увидеть облака под ногами и коснуться высоких гор. А ты? Ты хотел бы? Со мной вверх? Он кричал и кружился на месте, совершенно не заботясь о том, что мимо проходят люди, смотрят на него и крутят у виска пальцем. А Томас вдруг пораженно понял, что отвечает: - Да. Я хотел бы...