Прогулка по городу

Они сидели у самых вод Сены, точнее сидел рыжий художник прямо на лестнице, а молодой сэр Рэтлифф стоял рядом и немного завистливо поглядывал сверху на рыжую макушку. Ему самому хотелось вот так же усесться на нагретые солнцем ступеньки и удобно раскинуть ноги, однако с его узкой модной одеждой и строгим воспитанием это не представлялось возможным. В какой-то момент он представил себя усевшимся и вальяжно развалившимся на пыльных ступенях, а потом представил лицо своего отца, сэра Рэтлиффа и, не удержавшись, прыснул в руку со смеху. Художник с любопытством вскинул голову, улыбнулся, жмурясь от солнца. Похлопал рядом с собой: - Садись, Томми. Умные люди говорят - в ногах правды нет. А еще ты, должно быть, устал вышагивать в таких модных узких сапожищах. Уму непостижимо, как вы, богатые господа, в таких ходите? С искренним недоумением покачал головой, а потом перевел взгляд на свои ноги. Томас уже давно с содроганием заметил растоптанные, старые ботинки художника, через шнуровку которых проглядывала белая запыленная кожа. Томасу казалось, что у Адама наверняка должны мерзнуть ноги - а весна только началась и впереди их ждали обязательные дожди. Однако рыжий с видимой гордостью сообщил: - То ли дело мои ботинки. Можно шнуровать, чтобы ногу не стягивало. Можно легко скинуть в помещении. Можно лезть хоть в дождь, хоть в снег, не опасаясь попортить. Люблю свои ботинки! Томас не удержался, улыбнулся важному виду рыжего бродяги, а тот в свою очередь разулыбался во все свои идеальные зубы. Замолчали на некоторое время. Смотрели на неспешную коричневатую реку, несущую свои воды через весь город. Ветер у воды был значительно сильнее, и Томас с трудом сдерживался, чтобы не обхватить себя руками, спасаясь от озноба. Уже давно застегнул ворот рубашки, поднял воротник пальто, надвинул шляпу на глаза, однако это не особо спасло от пронизывающего речного ветра. Теперь с пониманием смотрел на ворох одежд, напяленных на художника. Тот с удовольствием сидел с непокрытой головой, а сильный ветер с неменьшим удовольствием играл с его длинными рыжими прядями волос. - Скажи, сэр, а почему такой молодой и симпатичный приезжает в город поэзии и романтики один? Вопрос Адама заставил Томаса сразу приосаниться: - Вообще-то я приехал не за романтикой. Я прибыл по поручению отца провести важнейшие переговоры с его партнерами. Ярко-синие глаза блеснули смехом: - Серьезно? Такой молодой и уже проводишь переговоры? И как прошло? Томас немного сбитый с толку насмешливой интонацией Адама, все же ответил: - Отлично. Я доволен. Думаю, отец тоже останется доволен. - Но почему ты не взял с собой свою девушку? Переговоры это, наверное, не долго. Могли бы гулять весь день! У тебя же наверняка есть девушка? Столь личный вопрос заставил несчастного Томаса совсем растеряться. Он даже забылся и опустился на ступеньки рядом с рыжим. Причем забылся настолько, что сдернул шляпу с головы и задумчиво запустил пятерню в рассыпавшиеся белые волосы. Ветер тут же кинул длинные, почти до подбородка, прядки в лицо, и Томас не увидел, как художник вдруг выпрямился и с восхищением уставился на него, даже подвинулся чуть ближе. Неуверенно ответил на вопрос Адама: - Девушка? Ну да, есть. Наверное... - Как это "наверное"? - Ну... Понимаешь, нас с Мэриель обручили еще в детстве. Наши родители - стародавние партнеры, и таким образом еще больше закрепили свой союз. Я ее, конечно, знаю, навещаю иногда. Но нечасто. Однако, все равно скоро мы станем мужем и женой. Так что да, может мне и стоило ее пригласить, ты прав. Томас почувствовал даже некоторые угрызения совести. Вспомнил вдруг, что был у девушки последний раз месяц назад, да к тому же не ответил на два ее последних письма. Как невежливо и стыдно. Интересно, она рассказала сэру Кровелю, своему отцу, о таком неуважении жениха? Если да, то тот конечно нажалуется папе. И он, Томас, непременно получит строгий нагоняй. - Понятно. Ей бы понравился город. Голос Адама вывел Томаса из размышлений. Англичанин убрал белокурые пряди с глаз и задумался. Да, ей город безусловно понравился бы. Хотя, она не очень любит ходить пешком. Художник между тем продолжил, глядя куда-то поверх реки: - Но если это сделает тебя счастливее, могу нарисовать ее портрет. Если у тебя есть, конечно, ее фотокарточка. Привезешь ей своеобразный привет из Парижа. Идея была очень хороша, и Томас с радостью сообщил, что фотокарточку всегда носит с собой. Художник, однако, промолчал. Томасу же хотелось говорить и слушать - снова слушать интересные рассказы Адама и его необычные мысли о жизни и любви. Не зная, как продолжить разговор, он неожиданно для себя спросил: - А ты? Ты влюблен в кого-нибудь? Наверняка, да! И кто-нибудь влюблен в тебя! Ты ведь очень... привлекательный. Адам повернулся. Синие глаза пристально глядели из-под совершенно рыжих длинных ресниц, а между изогнутыми бровями залегла легкая морщинка. Спросил странно напряженно: - Ты считаешь меня привлекательным? Томас уверенно кивнул. Тогда художник вдруг подался ближе, заглядывая прямо в темно-карие большие глаза: - А что если я скажу, что я не слишком интересуюсь женщинами? Точнее, что мужчины мне чуть более интересны, чем женщины. Что ты скажешь? Останусь ли я в твоих глазах столь же "привлекательным" или ты осудишь меня, как тех молодых людей на лавочке? Как ты их назвал - "ненормальные"? Их лица находились в паре сантиметров друг от друга, настолько близко, что каждый чувствовал дыхание другого, видел самого себя в чужих расширенных зрачках. Томас отпрянул. Закусил розовую губу, с недоверием глядя на вызывающе задравшего подбородок рыжего. Переспросил: - Тебе нравятся мужчины? Смотрел как тряхнул головой художник, как сарказмом заблестели его глаза. А потом вдруг услышал то, что заставило пораженно замереть: - Женщины, мужчины... Какая разница? Мы все дети одной земли! Ходим под одним небом, дышим одним воздухом, умывается одной водой. И какая разница, какого пола человек? Ты ведь влюбляешься в душу, в глаза, в мысли, в поступки. В суть самую, в сущность человеческую. Не усидел, встал, замечая бледность английского аристократа. И продолжил: - Если тебе это слишком неприятно, то я могу уйти прямо сейчас. Я даже не обижусь и не расстроюсь. Хотя нет... наверное, расстроюсь немного. Однако, Томас не вскочил, не прогнал, а продолжил напряженно сидеть, по-мальчишески обхватив себя за худые коленки. Потрясенно проговорил: - Душа, суть, да... Но как же тело? Как можно хотеть тело себе подобного? Я не представляю просто! Художник вдруг склонился к застывшему юноше и, нежно подцепив острый подбородок пальцами, заставил того взглянуть на себя. - Скажи, а твоя Мэриель возбуждает плоть твою, когда рядом? Скажи, а разве не ты пару минут назвал меня привлекательным? Скажи, что ты чувствовал, когда смотрел на тех двоих в парке? Неужели только отвращение? Смотрел, слегка улыбаясь, каким "говорящим" румянцем залилось бывшее только что бледным лицо юного англичанина. А потом опустился рядом на ступеньки, улыбнулся тепло и беспечно. - Боюсь, сэр Томас, в любви нет правил и законов! А если и есть, то эти правила глупы и абсурдны! Разве можно запретить реке течь туда, куда ей нужно? Разве можно сдержать ее плотинами? Можно лишь ее разозлить. А чувства - это та же река, ей привольно на свободе. Тогда ее течение быстрое, и жизнь в ней кипит и множится. Протянул руку и коснулся нежной щеки Томаса. - Так мне уйти? И заблестел синими глазищами, когда юноша отвел смущенный взгляд и почти прошептал: - Не надо. Что-то странное, новое творилось с юным сэром Рэтлиффом. То ли восхитительно вольный воздух города кружил голову. То ли беспечные люди вокруг, греющиеся под лучами солнца, заставляли чувствовать себя тоже счастливым и беспечным. То ли уверенная походка нового знакомого, шедшего чуть впереди, его замечательное лицо и добрые глаза вынуждали поверить в независимость, в собственные силы и бесконечную молодость. Адам был сам как воплощение свободы, и Томас казался себе настоящим снобом, закомплексованным и неопытным, юным и слишком правильным. Когда художник признался в своих необычных предпочтениях, Томас к своему огромному удивлению не испытал ничего - ничего того, что, как ему казалось, он должен испытать: презрение, брезгливость, ненависть. Ничего такого он не почувствовал. Все тот же обаятельный и задиристый художник был перед ним, все тот же умный и веселый собеседник. Больше того - спустя некоторое время, когда прогулка их продолжилась, Томас вдруг ощутил невероятное любопытство. Жгучее, нескромное, совсем по его мнению неприличное! Ему захотелось узнать - как это, любить человека в независимости от пола? Как это, когда хочешь его видеть и говорить с ним постоянно? Как это, если человек этот - мужчина? Но конечно ему и в голову не пришло озвучить свои непристойные мысли. Нет, он знал, что рыжий художник нисколько не смутится и не обидется, и ответит - по разговору Адама можно было догадаться, что у него не существует ограничений и рамок, о чем можно говорить с малознакомыми людьми, а о чем нет. За их прогулку они беседовали обо всем - о политике и отбившихся от рук партиях, о революционных течениях, об искусстве, об образовании, о падших женщинах, о драках, о детстве, о своих знакомых. Но даже после всего этого Томас не смог осмелиться и задать Адаму вопрос о его опыте с мужчинами. Это было за гранью. Они бродили по милым улочкам и пару раз пили кофе на улице. Мимо прогуливались богатые господа и бедные городские, художники с Монмартра, нищие бродяги, молодые няньки с детишками, приезжие иностранцы - было так здорово и интересно просто рассматривать их, шептаться о них, иногда даже беззлобно шутить. У Томаса всегда было неплохое чувство юмора, а Адам оказался невероятно смешливым - рассмешить его было очень легко, чем юный аристократ с удовольствием пользовался. При этом пытался не замечать, как сильно нравится ему звонкий мальчишеский смех рыжего, как он вообще ему нравится весь, целиком: белые зубы, мелкие морщинки от смеха вокруг синих глаз, волосы, спутанные ветром, чувственные губы, на которых жили несколько ярких веснушек. Однако, Томас был так же внимателен и не мог не отметить интереса, с которым на него смотрит Адам. От этого столь явного интереса Томаса бросало то в жар, то в холод, и он совершенно замучил свой ворот пальто, попеременно расстегивая его и застегивая. На мосту, на который они забрели просто так, поглазеть на проезжающие экипажи и автомобили, случился казус. Адам, изображая сценку из просмотренной недавно театральной постановки, снял с юного англичанина шляпу и напялил себе на голову. Выгнул грудь колесом и принялся важно расхаживать туда-сюда по тротуару, опираясь на воображаемую трость и жутко переигрывая. Он изображал своего нелюбимого местного актера, признавшись, что когда-то пробовался на эту же роль и в этот же театр. На замечание Томаса о вреде зависти ответил: - Я не люблю за то, что его взяли на роль благодаря родству с двоюродной сестрой директора постановки. Однако, все кто его видел, говорят, он бездарен. Родство можно простить, но бездарность - никогда! Томас, в принципе, был согласен, и хохотал, наблюдая как Адам вышагивает по воображаемой сцене, притягивая удивленные взгляды прохожих. А потом вдруг сильный порыв ветра сорвал с рыжей головы модную шляпу, подхватил и понес вдоль дороги, нещадно прокатывая ее по лужам. Томас и Адам на секунду застыли, провожая беглянку взглядом, а потом сорвались с места, точно английские легкие гончие. Понеслись наперегонки, пытаясь не упустить головной убор из вида. Художник, однако, достаточно быстро вырвался вперед. Бежал и на всю широкую улицу выкрикивал забавные угрозы "унесенной ветром". А Томас с трудом поспевал, задыхаясь от хохота, заливаясь от него же слезами. - Вы не уйдете от нас! Вы оскорбительно торопитесь! Это неуважение к таким видным господам как мы. Между прочим, вы извозились как свинья! Сэр Томас бежит за вами только из чувства долга. Он и не подумает больше вас одеть на свою светлейшую голову! Я-то так вообще вас хорошенько пну. Томас не выдержал. Остановился, задыхаясь от смеха и заодно расстегивая мешающее нормально вздохнуть пальто. Подставил лицо ветру, с невероятным удовольствием ощущая, как тот подсушивает капельки пота, выступившие на лбу. Улыбался, глядя на возвращающегося деланно разгневанного художника. - Она ушла от меня, Томас. Подумать только? Ладно от меня, от тебя! Вы столько времени были вместе...Трагедия в городе любви! С серьезной миной посмотрел на Томаса. Но через секунду оба прыснули со смеха, глядя друг другу в глаза. Когда успокоились - подошли к парапету моста, облокотились. Но почему-то на темную воду больше было неинтересно смотреть. Смотрели друг на друга. - Скажи, на той картине, что я купил, вовсе не парень с девушкой? - Там двое. А кто - это смотрящий решает сам. - Они так прижимаются тесно, что не разобрать. Но ты - ты кого представлял, когда рисовал тот сад и эти злые глаза вокруг влюбленных? - Я представлял двух юношей. Тебе это претит? Томас мотнул головой и замолчал. Перевел глаза на воду, бегущую огромным тяжелым потоком под ногами. Почти сразу закружилась голова - показалось, что вода прямо под ногами, сейчас ударит по щиколоткам, собьет, поставит на колени - и он торопливо зажмурился. Ответил: - Не знаю. Я никогда не думал о подобных отношениях. Но... не скажу, что мне претит. Скорее, я не понимаю. Открыл с усилием глаза и посмотрел на Адама. Тот стоял близко, закрывая собой юношу от ветра, смотрел на садящееся солнце, и волосы его в лучах заката напоминали пылающий пожар. Томас усилием воли постарался представить, как он сейчас поднимает руку и запускает пальцы вот в эти горящие огнем пряди, как касается пальцами обветренных пухлых губ, как прячется от холода на этой широкой и ладной груди. Представил и... почувствовал в паху приятное томление. Замер, моментально покрывшись с ног до головы потом. Пальцы задрожали. И художник заметил, но истолковал эту дрожь по-своему. Улыбнулся задорно и подхватил сэра Томаса под руку. Сообщил: - Холодно тебе? Да и кушать, наверное, хочется? Давай-ка вернемся на Монмартр, я угощу тебя отличным абсентом. А ты меня - ужином. Как тебе идея? - Ну, несколько неравнозначно. - Фу, какой ты жадный. Давай я твой портрет нарисую, и будем в расчете? - Нет-нет, не надо. - Тогда портрет невесты? - Хм... Мэриель, конечно, понравилось бы. Но... - Тогда решено. Ты угощаешь ужином, я рисую. - Ты напоминаешь мне цыган. Те тоже никогда своего не упустят! Художник, вышагивающий рядом, встряхнул головой, а потом заглянул в темные глаза англичанина. Хмыкнул: - Ужин, выпивка, деньги, клиенты... Упустить это невелика важность! Счастье свое - вот чего упустить нельзя. На Монмартр снова ехали на новеньком автомобиле. Солнце почти село, и Томас вдруг загрустил. Их прогулка закончилась.