Прогулка по городу

Они оказались в уютной небольшой комнате, со скудным убранством и таким же скудным освещением. Сэр Томас, почти не глядя по сторонам, прошествовал мимо круглого столика и пышной кровати, остановился у большого окна. Поднял глаза на яркую луну, которая точно нарисованная висела на черном небе. Вздрогнул всем телом, когда на плечи легли чужие руки. - Позволь подготовить тебя. Для моего рисунка. Горячее дыхание обожгло ухо юного англичанина, и он машинально вцепился тонкими пальцами в белый подоконник. То ли от абсента, выпитого в немалом количестве, то ли от необычности всего этого дня - необычного настолько, словно он, сэр Томас, вдруг целый день проживал жизнь другого человека - но в голове не было ни одной путной мысли. Лишь в душе боролись два чувства: ожидание чего-то необычного и страх перед этим необычным. Томас лишь задрожал от интимного шепота, но тут чужие руки сжали чуть крепче, а уха коснулись мягкие губы: - Не бойся, маленький сэр, я не причиню тебе зла. Тебе лишь стоит сказать одно слово, и я остановлюсь, уйду. И ты никогда больше обо мне не услышишь. Сердце Томаса жалобно сжалось - он не хотел чтобы его чудесный новый друг с волшебными синими глазами уходил. Не хотел, чтобы Адам, такой странный и бесконечно интересный, исчезал из его жизни. Как? Зачем? Ведь он только недавно в ней только появился! Буквально пару часов назад... Голова сэра Томаса слегка кружилась, дыхание было тяжелом и частым. Взмокшие белые волосы прилипли к вискам. Он смотрел в окно на золотисто-сизую луну, когда нежные руки художника принялись за его рубашку. Длинные пальцы неспешно расстегнули пуговицы рубашки на груди юноши. Потом словно случайно задели обнажившуюся кожу. Томас испуганно закусил губу, когда почувствовал, как белую ткань стянули с одного его плеча, когда ощутил легкое, почти невесомое касание пальцев. Сердце подпрыгнуло куда-то к горлу, застучало, забилось словно птица в клетке. Захотелось немедленно запахнуть неприлично оголенное плечо, но... кожу там вдруг защекотали мягкие волосы, а на ухом снова раздался горячий шепот: - Я нарисую тебя в свете луны. Такого же прекрасного, такого же недоступного, такого манящего и холодного, как ее лик. Ты будешь одет и в то же время обнажен - ты будешь другим, но и прежнем. Ты будешь на картине таким, каким я вижу тебе сейчас. Никто тебя таким еще не видел, я точно знаю. Я - единственный, кому ты позволишь... Шепот прервался, и юноша в ту же минуту ощутил, как художник потянул его за руку от окна. Отвел всего на пару шагов, оставил, шагнул в полумрак комнаты. А через минуту в свете луны возникло большое кресло с алой бархатной обивкой, с высокими гнутыми ножками и красивой мягкой спинкой. Адам мягко притянул растерянного Томаса за локоть, усадил в это самое кресло. А потом скользнул на пол и принялся расшнуровывать модные тяжелые сапоги англичанина. Томас чувствовал себя более чем странно. Старался держаться как ни в чем не бывало, но природная скромность, а еще строгое воспитание никак не давали расслабиться. И даже несмотря на действие зеленого зелья, он понимал, что делает что-то неправильное, непозволительное, что пускает неприличные мысли и желания в свое неопытное сердце. Он смотрел на голое красивое тело Адама, проглядывающее в полурасстегнутой рубашке. На мужское тело... Юное, сильное, притягательное. Смотрел на склоненную голову с завитками рыжих непослушных волос. Хотелось коснуться этих волос, пропустить сквозь пальцы, откинуть с лица, чтобы увидеть синие светящиеся глаза. Он ощущал себя так, словно раздваивается. Одна его сущность кричала - стоп, хватит, нельзя тут так сидеть, в расстегнутой рубахе, с развратно оголенным плечом, нельзя позволять малознакомому парню ползать у себя в ногах, касаться голени, ступней. Но точно изваяние, созданное искусным мастером и застывшее на века в лунном неверном свете, он сидел, напряженно вцепившись пальцами в ткань кресла и ничего не делал. Не отталкивал рыжего юношу, не выговаривал ему о приличиях. Наблюдал, как парень бережно стягивает с его уставших ног сапоги, как расправляет помятые штаны. А потом Адам вдруг вздернул голову и взглянул прямо в белое, освещенное луной лицо англичанина, поднялся с пола и сверху оглядел его позу и тело. Улыбнулся мягко, но сэр Томас успел заметить, какое искреннее восхищение мелькнуло во взгляде рыжего. - Видел бы ты себя сейчас, сэр Томми! Ты точно неземное существо из древних полузабытых легенд. Твое тело и твои глаза... Я сделаю набросок карандашом прямо сейчас. Ты позволишь? Он говорил торопливо, сбивчиво. Стоял спиной к окну, и его лицо было освещено лишь тусклым фонарем из угла комнаты. Но даже в подобном освещении англичанин поразился тому, как горели его глаза. Адам встряхнул пушистой копной волос и направился в своему пальто. Вернулся почти сразу, держа в руках огрызок карандаша и небольшой измятый лист бумаги. Коротко хохотнул, наблюдая удивленно вытянувшуюся физиономию аристократа, и пошутил: - А ты ожидал, что у меня в кармане краски и мольберт? Нет. Я нарисую твой портрет дома, не спеша, вспоминая эти восхитительные цвета и ощущения. А сейчас сделаю только набросок. - Но как же... - Как же ты его получишь? Почтовой посылкой, разумеется. Или ты боишься, что я возьму деньги, а работу не сделаю? Он открыто насмехался, и Томас покраснел. Конечно, ему даже мысль такая в голову не пришла, но его задело то, что художник считает его меркантильным трусом. Постарался ответить спокойно и с достоинством. Но вышло все равно немного обиженно: - Я вовсе не об этом думал. Я просто хотел бы получить эту работу побыстрее... Робко оборвал сам себя, посчитав за грубость свою собственную настойчивость. Дыхание вдруг застряло где-то в горле - он осознал, что Адам будет знать его адрес. Что между ними протянется ниточка, тонкая и непрочная, но это хоть что-то. Художник между тем неспешно отошел к стене у окна. Придвинул табурет и уселся, вооружившись своими "предметами труда". Замер там, в темноте стены, замолчал, рассматривая и заново изучая своего нового знакомого. Никогда прежде сэру Рэтлиффу-младшему не приходилось быть моделью художника. Его друзья, его невеста частенько баловались новомодным изобретением - фотографией. Портреты как-то вышли из моды. И теперь молодой Томас нещадно робел - хватался за полы рубашки, перекрещивал ноги, встряхивал волосами и не знал куда девать глаза, руки. Адам велел смотреть ему прямо в окно, слегка задрав подбородок, но у смущенного юноши получилось помнить об этом только пару минут. Он казался себе неуклюжим, неказистым, а стопы голых ног вообще хотелось спрятать с глаз долой. Это так неприлично - быть босым. Точно быть обнаженным. И Адам заметил неудобство своей модели. Выскользнул их темного своего угла и подошел, опустился перед Томасом: - Ты так нервничаешь. Успокойся, Томми. Я не смогу сделать набросок, если ты будешь вертеться ужом. Тебе неудобно? Холодно? - Нет, просто... Так странно и непривычно. Ты не сводишь с меня глаз, и я... Пухлые губы рыжего тронула грустная улыбка: - И тебе неприятно? - Нет! Томас почти выкрикнул свое это "нет". Не хотел обижать и заставлять грустить художника. Не хотел видеть печаль в больших добрых глазах. И поэтому оправдался тем, что первым пришло в голову: - Просто я никогда не позировал, и это оказалось достаточно непросто! Рыжий мгновенно оживился: - О да! Скажу даже больше. Не все обладают даром быть моделями! Иногда у человека красивая внешность, но портрет почему-то выходит сухим и бездушным. Словно показывает черствую и неподвижную душу. А иногда неприятная на вид модель вдруг светиться и играет на полотне - словно ангел вселяется в картину, от нее веет светом и жизнью. У тебя дар, Томми. Ты безумно красив, но и твой свет я вижу. Он перетекает на мою бумагу, а ведь я еще не взял кисть... Адам невольно придвинулся ближе пока говорил. Речь его была страстной, и на лице разлился румянец. Он почти прижался к ногам сэра Томаса, а потом вообще вдруг протянул руку и нежно дотронулся до щеки юноши. - Вот увидишь. Когда я закончу, все кто увидит этот портрет будут без памяти влюбляться в него. В него и заочно в тебя. Потому что... потому что я сам неожиданно страстно и бесконечно влюблен. Замолчал. Смотрел, как испуганно затрепетали ресницы аристократа, как он смущенно отворачивался, бледнея до невозможности. Не ждал от него другой реакции, лишь хотел чтобы его не гнали прочь. И сэр Томас не гнал. Сидел, вжавшись спиной в мягкое бархатное кресло, и пропадал в бездонных как ночное небо глазах напротив. Ощущал, как пальцы Адама скользнули по шее, как провели по груди, задевая темный аккуратный сосок. Скорее почувствовал, чем увидел, как художник расстегнул ему еще пару пуговиц и коснулся напряженного пресса. Задрожал и зажмурился, когда бессовестные чужие пальцы взялись за пояс тонких штанов, как расстегнули две утягивающие пуговицы, как словно невзначай задели его мужское достоинство. Спустя пару секунд Адам неожиданно отстранился и взял руку Томаса в свою. Развернул ее ладонью вверх, приник с почти невесомым поцелуем, а потом притянул ближе к глазам. Рассматривал некоторое время ладонь англичанина в свете луны, а потом медленно сложил пальцы сэра Томаса в кулак. Прижался к этому кулачку лбом. А немного погодя поднял вдруг совершенно больные глаза, приобретшие какой-то отчаянный блеск, и прошептал: - Какая судьба... Интересно. Ты невероятный, Томми! Белокурый англичанин искренне изумился: - Я? Нет, я совсем обычный. А вот ты явно очень одаренный! Но почему ты смотрел на ладонь? - Смотрел, чтобы прочитать твою судьбу. Меня цыгане научили, когда я путешествовал с ними до Румынии и обратно. - Интересно как. Хотя я не верю в гадания! Но все же любопытно - что ты увидел на моей ладони? Смотрел как художник придвигается ближе. Как грустно улыбается красивыми губами. Как кладет голову ему на колено, точно большой доверчивый пес, и смотрит так же - с обожанием, с ожиданием. - Я увидел разлуку. Долгую, крепкую. Я увидел семью, незнакомую, большую. А еще я увидел... Адам замолчал вдруг. Опустил рыжие ресницы, но потом все же закончил: - Давай потом. Я расскажу тебе, что увидел, потом. А сейчас позволь, я немного поправлю тебе рубашку. И парень приподнялся над Томасом. Потянулся к его воротнику, намереваясь заодно и чуть больше распушить прическу англичанина, растрепать сияющие в лунном свете белые волосы, окончательно превратив свою модель в полубожество - ночного духа, холодного, соблазнительного, прекрасного. И Томас вдохнул полной грудью терпкий волнующий запах приблизившегося юноши. Увидел совсем близко нагую гладкую грудь, выделяющиеся ключицы. Засмотрелся на длинную шею, основания которой касались рыжие завитки волос. Задержал дыхание, почувствовав как бедро Адама нечаянно коснулось паха. И вдруг совершенно потерял голову - потянулся к рыжему и прижался губами прямо к ямочке у самого его горла. Адам вздрогнул от неожиданности и отстранился. Сразу же прилип взором к полуоткрытым нежным губам, через которые вырывалось жаркое сладковатое дыхание. И склонился. Поцеловал эти невинные губы. Нежно, неторопливо, словно спрашивая разрешение и умоляя это самое разрешение дать. И сэр Томас дал это разрешение. Точнее, просто не нашел в себе сил отказать. Голова шла кругом от всего того, что он сегодня увидел и услышал, от того, что почувствовал и над чем раздумывал. Он, робея, отвечал на поцелуй, ощущая как губы художника становятся все настойчивее и смелее. Ощущал как влажный язык скользит по губам, заигрывает с его неумелым языком, понимал, что задыхается от накатывающих незнакомых чувств, при этом осознавал, что среди этих чувств нет отвращения или неприязни. А потом он дернулся всем телом и застонал прямо Адаму в рот - тогда, когда рука рыжего, незаметно расстегнув пуговицы штанов англичанина, ласкающе коснулась его достоинства, вытянула плоть из-под тонкой ткани. Сэр Томас инстинктивно вскинул руки и уперся художнику в грудь, уставился расширенными темными глазами. Но в ответ увидел нежную улыбку. Адам остановился, с минуту ждал, когда парень ослабит напор. Но так и не дождавшись, просто попросил: - Умоляю, не отталкивай меня. Не гони... Ты нравишься мне. Безумно понравился сразу! И я вижу, что интересен тебе. Но ты не приемлешь этого, не хочешь, но... Твое тело чувствует то, чему сопротивляется надрессированный разум. Я вижу опасение в твоих глазах. Но ничего страшного не будет, Томми. Позволь доставить тебе удовольствие. Я хочу этого! Я хочу видеть тебя изнывающим от наслаждения. Хочу запомнить и нарисовать именно таким. Ты позволишь мне? Закончил свою речь, приблизившись к лицу юного господина. Ждал, изнывая от страха и нетерпения. Скрывал умело. Скрывал привычно. Но англичанин, казалось, лишился дара речи и молчал. И тогда художник просто поцеловал его в губы - тягуче, медленно, исступленно. Пальцами одной руки он мягко касался скул белокурого юноши, пальцами второй легко скользил по чувствительной головке его члена. Дразнил, иногда сжимая в руке зреющую плоть и начиная усиленно двигаться по всей ее длине. А потом вдруг попросил: - Смотри в окно. Не думай, не анализируй. Просто чувствуй. И сэр Томас попытался послушаться. Когда художник опустился между его коленей, юноша откинул голову на мягкую спинку кресла и застыл, рассматривая идеальный полукруг луны. Покрылся мурашками, когда горячее дыхание рыжего обожгло его обнаженный пах. Сдавлено охнул и чуть двинул бедрами, когда горячие губы коснулись там, внизу... Сомкнул длинные ресницы, когда Адам вобрал его плоть глубже, и едва не застонал вслух от того, как сладко и болезненно свело низ живота. А дальше сэр Томас, юный, воспитанный, сдержанный и тихий юноша, исчез. Просто взял и сгинул куда-то, оставив взамен себя страстного, чувственного, несдержанного и соблазнительного молодого человека. Этот новый Томас стонал и метался по креслу, заламывал белые руки, изгибал поясницу, подставлялся под умелые жаркие ласки рыжего юноши. Томасу казалось, что он вот-вот умрет от наслаждения, просто разорвется от сладкого томления и желания. Перед глазами блестели звезды и неважно, что англичанин уже давно не смотрел на небо, а крепко жмурился и кусал губы. Ничего больше не важно. Ничего больше не имеет значения и смысла. Только есть тело, свое собственное, непознанное, которое сейчас билось от страсти, наполненности и радости. И есть душа, которая неожиданно освободилась, загорелась, зазвенела, будто пробудившись от мутного сна. Томас смотрел из-под полуприкрытых век на рыжую голову своего соблазнителя и желал его всей душой, всем своим юным неопытным телом. Внутри вспыхивало горячо и болезненно, когда он думал о том, что еще умеет Адам. Совершенно не зная ничего о любви между мужчинами, Томасу вдруг захотелось узнать. Узнать больше. Узнать все. А еще ему хотелось коснуться своего нежного искусителя. Слегка приподнялся, робко протянул руку. Опустил ее на рыжеволосую голову. Художник на секунду замер, поднял глаза - губы его были красными и мокрыми, а пряди волос прилипли к вискам и лбу. Он был таким притягательным, возбуждающе красивым, и Томас вдруг ощутил, что хочет знать о нем больше. Хочет знать о нем все. Хочет его видеть и радовать его. Хочет касаться его кожи... Блондин словно во сне приподнялся еще чуть выше. Белыми длинными пальцами дотронулся до шеи Адама. Повел ласково вверх, до подбородка. Задохнулся от возбуждения, когда художник послушно запрокинул голову, приоткрывая губы для поцелуя, когда взглянул на англичанина бесстыдно, зовуще. И Томас запустил пальцы в густые рыжие волосы, склонился к запрокинутому веснушчатому лицу. С минуту смотрел на трепещущие ресницы, на чувственный черты лица. Задышал тяжело, будто загнанный до предела беглец, и прижался к пухлым губам с требовательным поцелуем. Они оба не знали, сколько это продолжалось. Время исчезло как понятие, как мера. Исчезли они - прошлые, малознакомые. Исчезли страхи и предубеждения, границы дозволенного и допустимого. Исчезло вчера, исчезло завтра - исчезло, позабытое за ненужностью. Какое утро, когда ночь словно неизведанное чудо дарит такие эмоции и ощущения? Какое завтра, если они точно сегодня родились - вот так, тесно переплетясь телами, мокрые, растрепанные, дрожащие? Родились в объятиях друг друга, родились всего на несколько часов, точно заря, которая рождается в самом начале дня и которую редко кто видит. Забылись, глядя в глаза, вдыхая запахи тел, трогая нагую кожу, путаясь пальцами в волосах. Путаясь в том, где свое удовольствие и нега, а где чужое. А разве может быть что-то чужое, если вы уже никогда не станете чужими? Никогда не станете незнакомцами, которые безразличны друг к другу? Вы не сможете. Вы не посмеете. Ведь то, как цепляются его руки за тебя сейчас - разве это можно забыть? Ведь то, как он смотрит, словно умоляя и приказывая, подчиняясь и повелевая - разве это можно забыть? Ведь то, как он крепко прижимается то ли к телу твоему, то ли к одинокому твоему сердцу - разве это можно забыть? Или то, как он шепчет опухшими от поцелуев губами твое имя, шепчет имя ну точно молитву, со слезами и светлой улыбкой - разве это можно забыть? Или то, как он дотошно исследует губами всего тебя, касаясь, оставляя пометины там, где даже рука родной матери не касалась - разве можно это забыть? Разве есть что-то, что может их разлучить? Нет. Да и зачем? ОНИ родились всего на несколько часов...