Прогулка по городу

- Это... Это было невероятно. Я плакал, Адам. Это ненормально? Худое белое тело удобно лежит в чужих горячих объятиях. Крепкие руки обвивают плечи, грудь. Лежать в их путах так спокойно и приятно, что даже страшно. - Нет, юный мой господин. Плачут не только от тоски и разочарования, но и от наслаждения. Томас не может долго терпеть и поворачивается, чтобы видеть веснушчатое лицо напротив. - Со мной подобное впервые. Мне неловко. В тусклом свете лампы синие глаза больше напоминает бесконечное ночное небо. В них хочется смотреть, выискивая звезды и луну, и свои сны. - Тебе неловко от того, что я видел твои слезы? По мне, так нет ничего в мире прекраснее слез! Они точно искусно собранные наши эмоции - как у дорогого парфюма есть та самая сердцевина-капля главного аромата, так у нас есть наши слезы. В пик горя или радости они имеет свой особый, сладкий или горький, но столь концентрированный вкус. Вкус самой жизни. Адам шепчет. Томас не может отвести взгляда от его припухших от поцелуев губ. Ему хочется их коснуться, но он торопится: - Я... Я должен тебе сказать, Адам. Мне было невероятно! Я думал, что потеряю сознание от наслаждения! - Ты очень чувственный. - Чувственный? А ты очень притягательный. Красивый. Тебе, наверное, многие это говорят? Томас легонько касается скул и подбородка Адама. Водит по белой коже, улыбается, видя как трепещут от удовольствия светлые пушистые ресницы. - Хм, нет. Все зовут рыжим. Иногда рыжим колдуном. Цыгане, с которыми я ходил некоторое время, думают, что я умею ворожить и гадать. - А ты умеешь? В глазах рыжего вспыхивают странные искорки. Он насмешливо смотрит, но Томас вдруг легко угадывает - да, он умеет. Он многое умеет и знает. Но Адам несерьезен и насмешлив: - Ха, не знаю, умею или нет. А ты что, теперь меня боишься? - Нет, но... Ты приворожил меня? - С чего ты взял? Улыбается. Белые зубы блестят в темноте. Томми не может терпеть. Приподнимается на локте и жадно смотрит. На счастливое лицо художника, на стройную длинную шею и ладную грудь. На рыжие волосы, разметавшиеся по белой подушке. Не может удержаться и тянется за прядкой волос. Зажимает в пальцах, гладит. Жутко стесняется, но продолжает: - Просто меня тянет к тебе. Мы вот лежим рядом, вроде близко. А мне хочется придвинуться к тебе еще ближе! Тихий смех заставляет низ живота сладко загореться. - И я не буду против. Томас не может остановиться: - Еще ты очень странно пахнешь. Так приятно и... У меня вся кожа в пупырышках, когда ты вот так близко! Лицо белокурого англичанина горит от стыда и нового возбуждения. Он стесняется своей восставшей плоти, стесняется своего жадного нетерпения. Он даже не представляет, как красив и притягателен сейчас. - Говорят, люди всю жизнь ищут свою вторую половину, подготовленную для них богом. И узнать эту свою половину они могут в точности как и звери - по запаху. - Ты рассказываешь удивительные вещи, Адам. Откуда все эти познания? - Понабрался в путешествиях. Белокурый юноша глядит из-под пушистой челки и почти сразу выпаливает: - О, я бы очень хотел путешествовать вместе с тобой! Вообще, когда я думаю, сколько еще городов я не посетил... - Так это можно устроить. Пойдем со мной! - Но... в смысле? Адам беспечно улыбается. Но глаза совсем серьезные. - В том смысле, что ты можешь не уезжать сегодня обратно в свой неприветливый Лондон. А, например, остаться здесь, со мной. Я покажу тебе весь город. А потом любой другой, который ты захочешь! Продлим нашу прогулку на сколько угодно дней. Останешься со мной и... В глазах белокурого юноши мелькает беспокойство. - Но, я же... У меня почти закончились деньги! - Не беда. Ты умный и образованный до различных языков. Я рисую людей. Не пропадем. Всегда добудем на корку хлеба! - Да, однако... Боже, но я теперь помощник моего папы! Я работаю у него, у меня несколько подчиненных! И учеба. Я должен поступать в королевский колледж изучать экономику и юриспруденцию - папа сказал, это необходимо будущему управляющему компании! А сегодня я вообще должен с поезда сразу на заседание-отчет о моей поездке перед акционерами. И... Адам пытается скрыть дрожь в голосе, но ему плохо удается: - Ты, смотрю, столько "должен"! Томас вздрагивает всем телом и невольно сжимает пальцы с рыжими волосами чуть крепче. - Адам! Не говори так. - Хорошо. Но это какое-то рабство. Адам почти выплевывает последнее слово. Пытается отвернуться. Но Томас не может этого вынести и заставляет художника посмотреть на себя. Сердце бьется частно-часто, когда он замечает в темно-синих глазах неподдельную тоску. - Эди, послушай меня. Адам молчит, послушно замерев в руках англичанина. Смотрит почти растерянно. И Томас захлебывается словами: - Ты запал мне в душу. Ты за день перевернул весь мой мир с ног на голову. Я стал твоим сегодня ночью, но я не могу сразу вот так перечеркнуть все свои планы. - Это не планы, а одни обязательства. Томасу больно от правдивости этих слов. - Да, у меня есть обязательства. Но они у всех есть. Это ни хорошо и ни плохо. Это жизнь, Адам! Томасу необходимо понимание. Он почти лежит на Адаме и слышит, как быстро колотится его сердце. Однако, Адам непреклонен: - Я не понимаю такой жизни. Ты хочешь всего этого? Это тебя делает счастливым? - Нет... То есть, да. Конечно. Это же мое будущее и... Отец вкладывал в меня свои знания и передавал опыт, водил с детства в свой рабочий кабинет. Я привык к мысли, что буду руководить. Я шел к этому столь долго, ты даже не представляешь, что это значит для меня! - Понятно. Тогда, конечно... Адам пытается отвернуться, но Томас снова удерживает: - Нет, ты не понимаешь! Это... это моя жизнь! Рыжеволосый некоторое время молчит, просто смотрит в раскрасневшееся красивое лицо с лихорадочно блестящими глазами. Потом отвечает уже мягче: - Да, я понял. Я понял, что ты не сможешь путешествовать со мной. - Адам, я... Очень хочу. Мне так хочется узнать тебя ближе. Ты ведь совершенно необыкновенный! Ты говоришь удивительные вещи. Ты думаешь по-другому, столь свободно и широко. Ни один мой друг в Лондоне не был мне так близок. - У тебя их много? Друзей? В словах рыжего отчетливо проскальзывает ревность. Томас чувствует как теплеет на сердце. Улыбается нежно, склоняется к лицу Адама и ласково целует сначала в щеку, потом в приоткрытые полные губы. Отвечает между этими поцелуями-касаниями: - Да, хватает. Но ни с кем из них я не был так близок как с тобой. И я сейчас говорю не о... не о том, что между нами произошло. - Произнеси это. - Что произнести? Теперь Адам сам тянется за поцелуем, пытаясь коснуться розовых аккуратных губ напротив. Но его волосы тесно вплетены в пальцы Томми и ему остается недовольно урчать и наблюдать, как любовник дразнится, играет, намеренно отстраняясь дальше. Адам хочет это слышать. Просит об этом: - Произнеси: "мы занимались любовью!" Томас теряет уверенность: - Эди, я... Мне все это сложно пока. Прости, я наверное, кажусь ужасным дураком и неопытным болваном. Я слишком неопытен и... Его тут же обрывают: - Томми, ты кажешься самым притягательным и чувственным юношей из тех, что я встречал. Ты прекрасен. - У тебя... много было любовников? - Да. Это его "да" звучит со странной грустью, и Томас не решается расспрашивать. Однако, Адам сам продолжает: - Ну, у меня очень пылкий темперамент. А еще я - творец. Я просто люблю людей, они мне все кажутся интересными. Я смотрю на них с творческой точки зрения, понимаешь? Они - мое вдохновение, вечное, мощное, неиссякаемое. Теперь Томас чувствует укол ревности. Пытается придать голосу равнодушие: - Ты, наверное, встречал много прекрасных путников? Ты во всех влюблялся? - О нет. Далеко, нет. - Ты их рисовал? Как собираешься рисовать меня? - Многих, конечно. Постой, Томми. Ты меня ревнуешь? Он вдруг так улыбается... Томас смотрит и не может налюбоваться. Однако и сдаться так просто не может. Задирает изящный нос и почему-то ярко представляет, как Адам вот так вот лежит нагой и прекрасный на белых простынях, а вокруг него снуют туда-сюда юноши - его натурщики. А он смотрит на них своими синими глазищами, водит не спеша по холсту кистью, зажатой веснушчатыми пальцами, и облизывает свои пухлые губы, пересохшие от многочасовой работы... Где-то в районе желудка страшно зажгло. Он этого видения захотелось закричать, но Томас предпочел снасмешничать: - Что за несусветная глупость! Нет, конечно. Как я могу ревновать, когда я их не знаю? - Но... у тебя пальцы дрожат! Хватает тонкую руку англичанина. Тот вырывает. - Отпусти! Все со мной хорошо. Ты ведь свободный и... Что ты делаешь, Эди? Его рука снова в плену. Рыжий держит крепко и притягивает руку к губам: - Целую. Целую твои тонкие пальцы и твои ухоженные ноготки. - Отпусти. Ой... У меня мурашки по спине поползли. - Ты все же невероятно чувственный! Смотреть на твою чувственность и податливость невероятное наслаждение! А если вот так? Он касается горячим языком нежного запястья, и у Томаса даже в горле пересыхает. Выпаливает все, что на уме: - Адам, я не... боже! Твой язык это не язык, а колдовская лента, что опутывает мою плоть негой и томлением, а мою волю связывает без шансов к освобождению. - Я хочу вылизать тебя всего. Хочу запомнить твой вкус навсегда. Твою кожу под моим языком... Твой аромат, который ты источаешь, когда возбуждаешься. Твои глаза, их выражение, когда ты смотришь вот так на меня, чуть сверху - ты так скован и робок, но так чуток и доверчив, что я схожу с ума, глядя на тебя. Я потерял от тебя голову, Томас Рэтлифф-младший! Едва увидев тебя тогда на улице, я вдруг понял - этого человека я непременно должен окликнуть! И едва твои глаза обратились на меня, мне показалось, это уже было когда-то или будет, или... Я не знаю, что тогда почувствовал. Но я не мог тебя отпустить. Томас в считанные секунды оказывается вдавлен в постель. Теперь красивое сильное тело Адама нависает над ним. Томас дрожит только от мысли, насколько ему вскоре будет хорошо. Все прочие мысли, желания выветриваются из головы. Он хочет это сильное мужественное тело, что так прижимается сверху. Стонет в голос, когда рыжий вбирает его плоть ртом и одновременно осторожно проникает пальцем внутрь его тела. - Адааам... боже, как хорошо. Это чувство... Там так приятно, нет сил. - Это особая точка в тебе, милый. А так нравится? - Сссшшш. Черт. Ой, прости. - Ничего. - Я тебе чуть клок волос не вырвал. - Не переживай. Отрастут еще, ха. - Ауч... чуть больно. - Потерпи немножко. Боже, ты такой... Ты словно ожившая скульптура - совершенный, хрупкий. Скажи, хорошо тебе? - О да! Мне безумно хорошо. Я... хочу тебя. Они на секунду отстранились друг от друга, смотрели блестящими глазами, гладили друг друга по лицу, запоминая каждую черточку лица, красоту, выражение. А потом целовались неистово, жаждуще. Свились в тесный клубок на кровати и любили друг друга еще несколько долгих часов. И лишь под утро, когда на раннее солнце тяжело набежали дождливые тучи, когда западный ветер вдруг порывисто ворвался в их небольшую комнатушку - взметнул тонюсенькие тюлевые шторы, опрокинул ими легкий бокал на столе, пробежался по взмокшим переплетенным телам - лишь тогда они заснули, так и не найдя в себе силы отстраниться друг от друга. Сэр Томас давно не просыпался в таком "растрепанном" состоянии. И дело было даже не в количестве выпитого "зеленого зелья", которое, кстати, не произвело на него особо сильного впечатления. Дело было не в факте того, что проснулся он абсолютно голый и в неузнанных в свете дня апартаментах. Дело было в том, что в голове вдруг отчетливым набатом прозвучал голос мистера Рокслейда о том, чтобы он не пропустил свой утренний поезд. Паром через Ла-Манш ходил редко, и у Томаса было все просчитано по минутам - все, чтобы по приезду в родной город сразу оказаться на собрании акционеров. Отец говорил, что с заключением сделки во Франции для их компании начнется новая эра, ждал с нетерпением триумфального доклада сына. Англичанин порывисто сел и с ужасом уставился в окно. Там во всю шпарило явно не рассветное солнце, скорее полуденное. Сдернул с ног покрывало, подскочил к столику, где поблескивали часы, и в голос застонал - безжалостные стрелки показывали почти полдвенадцатого дня. Полчаса назад он должен был быть на вокзале и садиться на поезд! Он проспал. Он опоздал на поезд и следовательно опоздает на паром, и... Томас почувствовал предательскую слабость в коленках. Обреченно опустился на краешек кровати, бессмысленным взглядом глядя перед собой. Он ни разу в жизни не подводил отца! Ни разу в жизни не забывал о своей работе или учебе - мистер Рэтлифф-старший тщательно и искусно лепил из сына свое подобие и был безумно рад усердию и послушанию мальчика. С чистой совестью хвастал им перед друзьями и коллегами, благодаря бога за такую умницу. А он, Томас, взял и в такой важный день подвел его! Однако, вдруг в глубине души родилось еще одно волнение. Англичанин встал и накинул на бедра тонкую простынь. Оглядел тщательно комнату. Прошел к туалетной комнате, заглянул внутрь. Обернулся. Изумленно почесал голову и тихонечко позвал: - Адам! Разумеется, никто не отозвался ибо слепому было понятно - художника в комнате нет. В душе белокурого юноши шевельнулось неприятное предчувствие. Он бросился к кровати, потом к креслу, потом к окну. Но нигде не обнаружил следов пребывания рыжеволосого, его вещей. Не было его пальто, не было его смешных разношенных ботинок. Его не было! Томас в растерянности замер, не понимая, что испытывает. Не зная, что и думать. Ясное дело, на встречу он уже не успеет - надо звонить отцу и просить о переносе. Но тогда он не должен упустить Адама! Надо найти его, поговорить. Томас принялся торопливо одеваться. Успокаивал себя мыслью о том, что скорее всего Адам спустился вниз выпить утреннего кофе и поболтать с другом-хозяином. Но к своему разочарованию, спустившись, он не увидел в зале знакомую рыжую копну волос. Зато встретил пристальный взгляд светло-карих глаз мистера Курве. Юноша на секунду замялся, чувствуя как начинают краснеть щеки. Ощущал себя как в комедии, где утром глупая любовница не может найти ветреного партнера. Но мистер Курве, словно почувствовав нерешительность молодого человека, начал сам: - Доброе утро, сэр. Вы ищете Адама? - Я... Да, вы знаете, я не заметил, когда он ушел. Думал, он здесь, кофе пьет. - О нет, дорогой сэр! Эди ушел давно. Он выпил, правда, чашку чая, но это уж было часа три назад. - Часа три... И вот все неприятные открытия утра, такие как опоздание на поезд и паром, предстоящее объяснение с отцом, будущие насмешки партнеров - все это разом отошло на второй план. Одно лишь событие осталось на первом. Адам ушел. Ушел, не прощаясь, не объясняясь, не оставив своего адреса. Томас сделал два шага к хозяину, с надеждой взирая в мягкие тепло-карие глаза: - А он не сказал, он вернется? Просто, эээ, я... то есть мы с ним... Ну, он рисовал мой портрет и... - Ах, да. Месье Курве сразу оживился. Улыбнулся своей профессиональной, но надо признать очень приятной улыбкой, и откуда-то выудил бумагу и ручку. С готовностью глянул на бледного юного джентльмена и сообщил: - Давайте, диктуйте. Томас недоуменно хлопнул глазами: - Диктовать? О чем вы? - Ну, адрес ваш в Лондоне. Эди как только закончит, так сразу же вышлет вам портрет! Наверное, месье Жан ожидал любой реакции от клиента художника, но только не той, что последовала дальше. Белокурый юноша вдруг судорожно вдохнул и страшно побледнел, схватился рукой за спинку ближайшего стула и уставился на мистера Курве расширенными полными страдания глазами. Месье Жан не нашутку перепугался. Вылетел из-за стойки, подскочил к юному Рэтлиффу и осторожно положил руку ему на плечо: - Милый сэр, что с вами? Вам плохо? Томас молчал несколько долгих секунд. А потом вдруг с раздражением скинул руку хозяина со своего плеча. Глаза его, прекрасные, темные, подозрительно заблестели, а голос зазвенел неподдельной обидой: - Ваш друг Эди всегда так поступает? Сближается с людьми, забирается им в душу, а потом сбегает под утро, чтобы избавить себя от любезных речей и лицемерных взглядов? - Нет, вы что! Адам хороший человек и... - И предпочитает не обременять себя лишними обязательствами. Ну, а что? Ночью он тебе самый близкий челов... друг, а утром не обязательно и здороваться? - Нет, месье. Эди никогда не сделает низости. Он, конечно, может... - Да, я уже понял, что он может! Он делает то, что хочет и может! А чего не может и не хочет, не делает. Как умно и правильно. Однако, для других людей это может быть крайне обидно! Давайте так. Я хочу с ним увидеться перед отъездом. Будьте добры, дайте мне его адрес. Месье Жан отстранился от разгневанного юноши и не спеша вернулся за свою барную стойку. Ответил прохладно: - Дело в том, что Эди не оставил мне своего нынешнего адреса. Я не смогу вам помочь. Томас ощутил, как нарастает самая настоящая паника. Снова продемонстрировал властные нотки в голосе: - Я никогда не поверю, что вы не знаете, где он живет. Прошу еще раз дать адрес. Я не обсудил с ним детали оплаты. - Сэр, вы можете верить во что угодно, но я и вправду не знаю его адреса. Дело в том, что у Адама много долгов. Да, и не смотрите так удивленно! Если вы его, как вы выразились "друг", то вы должны были знать о его неважном положении. Он специально не давал мне свой новый адрес, чтобы кредиторы его не нашли! Знаете, как бывает? Придут, сначала отделают палками меня, чтобы я выдал адрес, а потом и его. Вот поэтому я не лезу в его дела. Хотя и считаю его одним из своих самых близких друзей. - Вот как... Слова вырвались из груди юноши почти стоном. Он медленно опустился на стул, спинку которого только что так яростно сжимал. Закрыл глаза. Черт возьми, что происходит? Почему так, зачем Адам так? Получается, шансов нет? Он ушел. Он просто взял и ушел, даже не оставив адреса, письма, не обмолвившись словами прощания. Как будто не было ничего. Как будто не было ничего между ними! Не было и не могло быть... - Прошу, не печальтесь так, сэр! На вас, воистину, лица нет. Диктуйте адрес, я запишу, и вы непременно получите свой портрет. Слова хозяина доносились до сэра Томаса как будто издалека. Он также услышал свой голос, безэмоциональный, тусклый, выговаривающий свой адрес в Лондоне. Однако, через минуту юноше пришла в голову новая мысль. Оживленно воскликнул: - Да, но... Я так и не заплатил ему! Месье Жан, он даже аванса не спросил! Месье Курве удивленно уставился на англичанина: - Вот рыжий балбес. И почему он о деньгах никогда не думает! Вы не поверите, сэр, он на моей памяти уже раз пять рисовал бесплатно! Ну, как так можно? При этом ходит "в долгах как в шелках"! Сердце сэра Томаса вдруг сжалось от нежности, а потом часто заколотилось от осознания: с ним рядом был необычный, замечательный человек, а он так и не успел о нем толком ничего узнать. Мало того. Он точно последний идиот распинался о своей работе и образовании тогда, когда ему предложили много больше, чем просто знакомство. Много больше, чем просто дружбу. О чем он тут теперь убивается, если ночью умудрился сам все испортить, сам решить их судьбу? Зачем страдает тут на глазах у малознакомого человека, если первое, о чем он беспокоился утром, это была его злосчастная карьера? А он, Адам, тогда ночью прямо спросил "хочешь со мной?", и он, сэр Томас, прямо ответил, что "не может". Поэтому художник ушел. Не прощаясь, не оставив адреса. Он же получил ответ. Томас никогда бы не подумал, что его худое жилистое тело может весить столько, может казаться таким тяжелым. Он с трудом поднялся со стула, едва разогнул ссутулившуюся спину, с усилием преодолел пару футов по направлению к выходу. Остановился там в задумчивости, посмотрел долгим взглядом на теплоглазого хозяина. А потом надтреснутым голосом произнес: - Я - дурак, мистер Курве. Я сделал ошибку. Но, быть может, моя вина не столь тяжка? Все же я несвободен, и моя жизнь - она была непроста, полна труда и мечтания. Да, я не смог отказаться ради Адама от всего того, что имею на данный момент. Не смог положить к ногам человека, которого я знаю всего несколько часов, все свое будущее и еще вдобавок будущее нескольких близких мне человек. Ну, а кто бы смог? Хозяин слушал внимательно. Лишь добрые все на свете понимающие глаза блестели печалью и сочувствием. И Томас продолжил: - Я просто прошу: если вы увидите его передайте ему от меня... Скажите ему, что... Скажите ему так. Томас откинул с лица белые густые пряди и дрожащими пальцами поправил пальто. Судорожно подбирал важные слова, а мистер Жан вдруг неожиданно заговорил за него: - Я скажу ему, что вы проснулись в здравии и бодрости. Что желали с ним попрощаться и очень сожалели, что он ушел по важным делам. Скажу, что вы сохраните в памяти все те часы, проведенные вместе, и будете с радостью дальше двигаться по жизни, вспоминая прогулку по Парижу, как самые чудесные часы в вашей жизни. А еще скажу, что вы с нетерпением ожидаете от него весточки в виде портрета. Хорошо я придумал, сэр? Пальцы сэра Томаса сжали лацканы пальто до бела. Внутри него что-то рвалось, заставляя грудь вздыматься все чаще и дышать все более шумно и прерывисто. Он вдруг ощутил, что вполне сейчас способен закричать, пугая хозяина и пару утренних завсегдатаев "Рассеянного света". Однако, когда он заговорил, голос его прозвучал почти спокойно: - Да, месье Жан. Вы придумали все правильно. Ничего лишнего и глупого. Наверное, так и должно быть. И юный аристократ, привычно выпрямив спину, улыбнулся хозяину на прощание и вышел, уже догадываясь, что больше никогда сюда не вернется.