Наследник

Вот как, получается. Бледное небо едва уловимо поменяло цвет перед близким восходом солнца — словно на истинное серебро легли блики от кузнечного горна с пробивающимися сквозь угли алыми и синими язычками огня. Сигрид, не доверяя всё крепчавшему голосу сердца — оно могло и обмануть, ему не впервой, — пересчитала во второй раз, помогая себе счётом на пальцах, словно в детстве, — и долго-долго, как ей показалось, смотрела на руки: левая — сжаты в кулак все пальцы, правая — подогнуты к ладони два, указательный и средний. На запястьях подрагивали тоненькие, словно нити, венки, отмечая биение крови в непростительно живом теле. Битва Пяти Воинств разделила её жизнь: неравно разрубила на «до» и «после», безжалостно развалила надвое, как бритвенно-остро заточенным боевым клинком, — лучший из врачевателей не сумеет излечить рану: не соединить, не зашить её края ни шёлком, ни сухожилиями, кость и плоть не срастутся заново, сколько ни жди, а если и срастутся — на коже останется глубокий уродливый шрам. То, что было «после», ровно до вчерашнего дня тонуло в густой мути, где окружающие предметы угадывались по очертаниям и на ощупь, но то, что было «до», сегодня в утреннем свете вспоминалось и виделось неожиданно хорошо, ясно и чётко, и в дне, с которого нужно было начать, она не могла ошибиться. Семь. Семь недель. Почерпнутого из перешёптываний о стыдном на девичьих посиделках и из мельком слышанных разговоров старших женщин, хватало с лихвой, чтобы понять теперь, что с ней происходит. И если она не поняла раньше, то лишь потому, что немногое замечала: и вокруг, и внутри, — а из того, что замечала, не могла ничего вынести для себя. Она, дурёха наивная, подумала было накануне, что это ей захотелось жить от слов Баина, от увиденного благодаря ему и от разбуженной боли, растревоженной вторжением действительности в её затянувшийся сон, — боли, которая за прошедшее время успела по-змеиному свернуться в груди, обвившись вокруг сердца и остужая его склизким чешуйчатым прикосновением. А это требовательно заговорила в ней другая жизнь, потому что пришло её время. Отныне Сигрид не принадлежала себе в полной мере — вернее, принадлежала себе ещё в меньшей степени, чем когда отдавала Фили своё сердце — навсегда — и своё тело — на бесконечные и краткие дурманные минуты близости. У неё. Будет. Ребёнок. …его ребёнок. У неё — у них — будет ребёнок, но Фили об этом уже не узнает; ни-ког-да — Сигрид едва не задохнулась: мысль о его смерти — будничная, бившаяся в такт дыханию — снова обратилась острой, режущей, смертоносно скользящей между рёбрами, как кинжал. Она же так и не решилась хотя бы мысленно произнести самое страшное слово, собрать целое «никогда» из разрозненных гагатовых [1] бусин слогов, нанизать их на нить будущего — и выпустить наконец из ладони, не боясь потерять, поэтому мука длилась и длилась. И… И лучше ей было бы считать срок на углях из камина, выбирая их из груды золы, чем вот так отчётливо видеть, что на руке её нет символа супружества. Нет! Колени вдруг задрожали, ослабели и подогнулись, и Сигрид без сил опустилась на пол, придавленная своим открытием, его только сейчас осознанной тяжестью, каменным грузом опустившейся на плечи и заставившей её заранее низко склонить повинную голову — по-девичьи простоволосую. Что же она натворила? В глазах людей-эсгаротцев и в глазах эреборских гномов — да полно, в глазах всего мира, кого угодно спроси — она не была Фили ни невестой, ни женой — и его вдовой, конечно же, не могла считаться. Так кто поверил бы её словам об отце ребёнка и кто поверил бы ей самой — невесте без сватовства, без сговора, без обручения и жене без обмена клятвами, без свадьбы? Никто не поверил бы. Она сама, наверное, не поверила бы, услышь о ком-нибудь другом эту историю, больше похожую на легенду: о том, как внезапно вспыхнула, ярко полыхнула и безвременно отгорела любовь между одним из Детей Аулэ и дочерью человеческой; о том, как гном оказался принцем и наследником отнятого драконом подгорного королевства, а девушка — принцессой из полузабытого королевского рода, правившего городом у подножья горы, который был сожжен и разрушен тем же драконом; о том, как он погиб, но оставил ей редкий дар одной-единственной ночи и утешение на всю жизнь — дитя, свидетельство любви и прочного союза двух народов. Такое ведь только в песнях и сказаниях бывает — и только в песнях и сказаниях незаконнорожденные дети по своему положению в обществе ничем не отличаются от рождённых в браке. Сигрид съёжилась и прикусила нижнюю губу; ногти врезались в ладони, оставив синеватые следы-полумесяцы. Если бы она и тот, кого она не дождалась с поля сражения, были женаты по людским законам… если бы Фили был её мужем, люди говорили бы: «Какое горе!.. Какое счастье!..» — и уважительно и скорбно покачивали бы головами. После они обязательно добавляли бы сочувственно: «Бедная женщина… Бедное дитя…», с пониманием рассуждая о том, как тяжело в одиночку, без крепкого мужского плеча, без опоры и защиты, поднимать ребёнка. А что они будут говорить теперь? Что она была непроходимо глупа и легковерна: позволила, чтобы первый же встречный обманул её сладкими речами, наплёл ей с три короба, под шумок зажал в каком-то углу и недолго думая задрал подол, да ещё и обрюхатил её. Что она, дочь нищего лодочника — короля без королевства, принцесса-замарашка в стоптанных башмаках и с мозолистыми руками — люди ничего не забывают, припомнят и это, коли скоро понадобится, — за счёт нагулянного не пойми от кого пуза пытается примазаться к правящей семье Эребора, который скоро восстанет во всём былом величии и великолепии. Что она совсем стыд потеряла — спуталась с чужаком и прижила от него ублюдка-полукровку [2]. Что она ни во что не ставит едва установившийся мир между Эсгаротом и Одинокой горой, без зазрения совести возводя напраслину на мёртвого, потому что где это видано и кем это слыхано, чтобы гномы и люди роднились. Так всё и случится — кому будет дело до её любви! Сигрид снова затошнило: или из-за утреннего нездоровья, от которого невозможно было больше отмахиваться, когда она знала причину, и с которым оставалось только смириться на ближайшее время — это то, от чего она так долго пыталась отгородиться, это жизнь царапает и беспокоит, — или от невыносимого отвращения, какое вызвали грядущие кривотолки о ней. И о Фили. Она передёрнула плечами, мотнула головой, прогоняя из разума впечатление от пока ещё не прозвучавших слов, какими её наградят в глаза и за глаза, и неожиданно твёрдо решила, что его имя из её уст не вырвут даже под пытками. Пусть он спокойно спит под Горой, пусть не потревожат его сон ни правдой, ни ложью… А она как-нибудь не пропадёт. Сумеет ответить за двоих. Должна суметь. Справлялась же она как-то раньше — справится и теперь. Она потёрла замёрзшие, закостеневшие босые ступни — доски пола были не теплее камней давно потухшего камина. Ночью подморозило — по оконному стеклу разлетались тонкие и острые, едва видимые на свету матово-белые стрелочки узоров. Ей же нельзя сидеть на холодном, можно простудиться и повредить ребёнку — пронеслось в голове. Сигрид не то жалко засмеялась, не то радостно всхлипнула и испуганно прикрыла рот руками. Ей нельзя. Ей… нельзя. Нельзя… Ни полюбить Фили втайне от всех, ни разделить с ним ложе без обряда, обещаний и свадебного пира, ни носить его ребёнка, зачатого не на супружеской постели, — ничего этого было нельзя. Но стала бы она счастливее, если бы не было их: тускло-лунного вечера, полного рыжих искр от костра, запаха хвои и озёрных бликов, чёрной и снежной ночи с присыпанными пеплом и багровеющими из-под него углями, заледеневшего, серого, как остывшая зола, туманного утра? Сигрид вцепилась в растрёпанные со сна волосы и болезненно скривилась: обожжённые накануне пальцы начало саднить, а под руку попалась та самая короткая прядка — непокорная, напоминающая, что она отдала и что получила взамен. О сказанном — так мало, о не сказанном — так много и о сделанном — сверх меры дозволенного. Она попыталась вспомнить, о чём тогда думала, но в воспоминаниях голос разума заглушался раскалённым хрипловатым шёпотом, и горячечным жаром его тела, и её поначалу ледяной скованностью, и палящей губы жаждой касаний чужих губ, и рождённой ожиданием и предвкушением знобкой дрожью — уже не от холода, и бесстыдным желанием одолжить тепло и тотчас же вернуть его сторицей, почувствовать себя живой вопреки драконьему огню, тёмной холодной воде и разорению, ощутить под собой твёрдую опору. Сама пришла к нему и по доброй воле дарила и принимала поцелуи и ласки — вот и выходит, что кому быть виноватой, как не ей! Только всё-таки она не стала бы счастливее, не будь этого; верно, не стала бы. Не будь этого, она не стала бы и богаче на целый ворох его слов, которые расцветили её дремоту, превратив красочные картины, разворачивающиеся перед её внутренним взором, в словно бы виденное по-настоящему. Фили, укачивая её в объятиях, рассказывал о залитых золотым летним светом склонах Эред Луин и горных лугах в ковре ярких цветов; о ручьях, которые пробиваются из расщелин скал и петляют среди голубых и серых камней, чтобы влиться в неглубокое прозрачное озерцо, затеряться в высокой траве или исчезнуть в подлеске; о жилых пещерах, в которых почти никогда не гаснут огни, о резном камне и мозаичном стекле; о литье и ковке металла в кузницах, где меха дышат на пламя и под ударами молота рождаются инструменты, доспехи и оружие; о шахтах, о глухом постукивании кирок и жирных отблесках от масляных фонарей на гранях угольных пластов; об охоте в предгорьях, где шумят лиственные леса, солнечные пятна скользят по оленьим шкурам и рога непросто разглядеть на фоне густо переплетённых ветвей; о пыльных и тёмных руинах гномьего города неподалёку, что был немногим младше времени, которое источило его камни. И разве можно было предугадать, что именно он будет погибшим воином, а она — горюющей возлюбленной, как в древней и жестокой легенде? Никто ведь не говорит о смерти после ночи любви. Не говорили и они. Хотя о смерти молчат не потому, что боятся её накликать, понимала теперь Сигрид, просто… …смерти нет; только не сейчас — дыши полной грудью, утренний воздух ещё никогда не был так свеж — как глоток воды, целительный для пересохшего горла, он остужает припухшие губы и осушает влагу в уголках глаз; в миг, когда жизнь переполняет до краёв, смерти не существует — совсем. Но… Создатель, мама умерла, родив Тильду. Сигрид однажды услышала краем уха на эсгаротском рынке — рядом говорили о Барде и его семье: «Так она, Ириан-то, тонкая была, что тростинка, — пальцами переломишь! — вполголоса вещала дородная торговка-пирожница своей соседке, потрясая могучей рукой, чтобы подкрепить свои слова. — Всей красоты и было, что глаза да косы… Двоих родила, а муж её всё на руках таскал, ровно девчонку. — Верно, насмешливо подумала тогда Сигрид, рассказчицу супруг не мог поднять и сразу после свадьбы, но следующие слова заставили её стиснуть зубы и выпустить край ткани, к остаткам отреза которой она приценивалась — Тильде на платье: — …С третьим дитём у них и не заладилось. Она без того хворая была, а тогда после солнцеворота морозы ударили — она и простыла, разродилась раньше срока и через день на Пути Эру отправилась». А ей часто говорили, что она вышла в мать: статью, лицом, волосом и голосом, — и сейчас эта мысль оказалась не в радость. …если и она?.. Небо зарозовело с восточного края, и сияние, льющееся в комнату, стало приобретать тусклый рыжевато-алый оттенок — за облаками поднималось солнце, начинался новый день. Внизу раздались шаги, скрипнула петлями и хлопнула входная дверь, и Сигрид вздрогнула — так, что мысли о смерти скатились с неё, как крупные капли воды с гусиных перьев, — и ахнула, спохватившись, что вот и отец, наверное, проснулся, а у неё даже очаг не растоплен, что уж о завтраке говорить. Она осторожно поднялась на ноги, опасаясь возвращения дурноты, но всё обошлось: комната не закачалась и не поплыла перед глазами, свет не померк. До болезненного сердцебиения пугаясь будущему ребёнку — ребёнку не ко времени, — Сигрид тронула живот под тканью ночной сорочки. Совсем плоский, заметно его будет ещё не скоро, так же, как ещё не скоро отяжелеет её лёгкая поступь. До этого не один день и не два; много, много больше. Без счёта высыпанные ей в ладони дни зимы и скупо отмеренные — весны. …только бы выдержать; только бы не выдать. Как будто её тайна не из тех, которые становятся явными рано или поздно! Сигрид умылась из кувшина, расплёскивая воду и поёживаясь от летящих брызг, поспешно оделась, приспустив рукава блузки — прикрыть синяки на запястье. Оставив постель неубранной и на ходу яростно распутывая гребнем узлы в волосах, чтобы заплести гладкую косу и закрутить её на затылке — не всё же растрёпой ходить, смотреть стыдно, — она торопливо, держась поближе к лестничным перилам, спустилась на кухню. Там весело потрескивало пламя в очаге и посвистывал старый, ещё эсгаротский, жестяной чайник, приподнимая крышку. Отец нарезал хлеб и сыр, у его ног крутилась Счастье, требовательно мяукая. Баин, на пороге отряхнув ноги от снега, вернулся со двора, держа в отставленной руке подойник: он терпеть не мог запах парного козьего молока. — Вы сегодня обе разоспались, — буркнул он Сигрид, протягивая ей ведёрко, и бросил возмущённый взгляд на отца, — что ты, что Тильда. Кошка немедленно подбежала к ней, задрав хвост и не сводя голодного взгляда с подойника. — Тоже надо было спать! — перегнувшись через перила, влезла в разговор Тильда, очевидно, услышавшая своё имя, и вприпрыжку спустилась по лестнице. Она ткнулась макушкой в ладонь отца и уселась за стол. Сигрид сдула пенку с шерстинками, процедила молоко, плеснула немного кошке в деревянную плошку у очага и разлила по кружкам тёплое молоко, отставив порцию для Баина в сторону, чтобы остыла. За столом она впервые за последнее время жадно прислушивалась к разговору отца и Баина, пытаясь понять, как много прошло мимо неё — стремительным лётом стрелы-времени, чиркнувшей по щеке оперением. Они говорили о кузнечном деле — оба учились ему наравне и успехи в нём мерили по мозолям и ожогам; об обработке заготовленного до холодов леса — чтобы не терять зря зимние месяцы; о домах, которые собирались строить, как только просохнет земля по весне: до снегопадов едва успели подновить жилища, в своё время меньше всего пострадавшие от бесчинства дракона и устоявшие за десятилетия под натиском горных ветров, жары, ливней и морозов; о сторожевых башнях на новой городской стене взамен нынешней полуразрушенной — выше и толще, способной выдержать удар горного тролля; о древних заброшенных каменоломнях у подножья Одинокой горы, разработку которых собирались начать следующим летом. Бард, пододвинув к себе блюдо с орехами, изображавшее Дейл, брал орехи по одному и раскладывал их неровной цепочкой вокруг: показывал, как часто будут стоять башни, и объяснял Баину, почему их должно быть именно столько. Баин медленно откусывал от своей доли и жевал, сосредоточенно хмурился, вникая в премудрости возведения укреплений, и то и дело восхищённо поглядывал на отца. — Пап, — громко спросила Тильда, — а эта стена не упадёт? — Нет, милая, — Бард отвлёкся, чтобы погладить её по голове. — Ни одному троллю больше не прорваться в город. Сигрид аккуратно отставила свою кружку, не притронувшись и к хлебу с сыром: она не сумела заставить себя проглотить хоть кусочек — мутило даже от прохладного мятного запаха, который источал отвар трав в котелке на очаге. В этот день никто ничего не заметил, а дальше ей, скрепя сердце, пришлось пустить в ход хитрость. Она наловчилась просыпаться раньше всех и отказываться от завтрака под предлогом, что уже поела: теперь по утрам её начало тошнить совсем невыносимо, даже подумать о еде без приступа рвоты удавалось с трудом. Наверное, это было не очень хорошо; она точно не знала, а спросить оказалось не у кого, и тревожное сомнение вместе со страхом заставили поблёкнуть едва появившийся на щеках румянец и погаснуть оживающий взгляд. И она подолгу вглядывалась в своё отражение, страшась, что её выдаст не прямое признание, а собственное лицо — осунувшееся, испуганное. — Сигрид, — как-то утром остановил её Бард и развернул лицом к свету, — ты бледнеешь день ото дня. — В его голосе сквозило беспокойство, даже когда он вроде бы шутливо спросил: — Неужели на эльфийскую деву хочешь стать похожей? — Наверное, мне надо чаще выходить за порог, на свежий воздух… — она опустила глаза, перебирая пальцами по ручке корзины с только что постиранным бельём, которое обязательно нужно было прополоскать и которое легко превратилось в повод пропустить завтрак. Гладкая лоза потеплела от близости к очагу, от белья поднимался невесомый полупрозрачный парок и смешивался с паром от дымящейся лохани с мыльной водой. Сигрид подняла голову и ответила улыбкой на пытливый взгляд отца: — Потому что где уж нам с эльфами сравняться! Она перехватила поудобнее оттягивающую руки корзину и шагнула к двери. Накануне потеплело, пуховое серое небо опустилось низко и почти касалось крыш, а красноватое утреннее солнце медленно плыло за тучами невысоко над горизонтом, просвечивая сквозь них медной монеткой. Иногда с крыш под собственной тяжестью с шорохом скатывались комки влажного снега, и этот редкий звук оказался единственным в полном безветрии. Не качались чёрные ветви мёртвых деревьев, не клонились дымы из труб, не морщилось пасмурное небесное полотно. Сигрид поставила корзину на хрустнувший снег, подула на замёрзшие пальцы: забыла тёплые рукавицы дома, — с силой провела по лбу тыльной стороной ладони, стирая выступившие капли пота. Переводя дух, глубоко вдохнула волглый воздух с привкусом очажной горечи; но и без того горько было во рту, словно она попробовала рябину до первых холодов, — горько и… солоно. Она облизнула губы и, заслышав, как сминается снег под чьими-то торопливыми шагами, поспешно вытерла мокрые щёки и обернулась. Но за её спиной оказалась всего лишь Тильда, запыхавшаяся от быстрого бега. Она остановилась, шмыгнула носом, перевела дух и выпалила: — Сигри! Давай я помогу! — и, не дожидаясь ответа, ухватилась за ручку. — Да не надо… — сказала Сигрид с невольным облегчением: корзина с влажным бельём была не лёгкой, а ей не стоило поднимать тяжести, если она не ошиблась. Но смешное чаяние, что она всё-таки что-то напутала, таяло с каждым днём и скоро истаяло совсем — да и чаяла ли она ошибки на самом деле? Да и верила ли она в случившееся с ней до конца, чтобы жаждать ошибиться? За пару дней до середины зимы [3] пришёл большой торговый караван из Дорвиниона. Слухи о сожжении и разрушении Эсгарота, гибели зловредного змея Смауга, возвращении Короля-под-Горой и возрождении Дейла разнеслись далеко — дальше, чем можно было подумать поначалу, — и ушлые купцы, отделив правду от сбывшихся легенд, сразу смекнули, что центр северной торговли ненадолго переместился из Эсгарота под сень Горы и пора бы восстанавливать старые пути. Лавкам и лоткам не хватило места на самой большой площади Дейла — часть их выплеснулась в узкие улочки города, совсем запрудив их, а многоцветье товаров и яркие флажки заслонили выщербленный камень городских стен и слепые провалы окон разрушенных домов. Медь, серебро и редкое золото сыпались на прилавки летним дождём. Покупали, не скупясь, но и торговали с размахом, не заламывая цену. Отдавали и брали ткани и кожу, шерсть и лён, зерно и солонину, муку и масло, кузнечные и деревянные изделия, посуду и безделушки, тёмный эль, хмельные меды и вино последнего сбора, оружие и украшения, музыкальные инструменты и детские игрушки — всё, что только душе угодно, и в густой людской толпе то и дело мелькали приземистые тёмные силуэты гномов из Эребора или высокие и стройные, затянутые в зелёное и коричневое, — лихолесских эльфов. Сигрид невольно загляделась на переливчатые, текучие и гладкие, как спокойная речная вода, тонкие и нежные шелка, которые продавал хмурый грузный дорвинионец, и едва не столкнулась с другим покупателем. Шелка были дороги, чрезмерно дороги даже сейчас, когда угроза голодной зимы почти отступила, и, наверное, этот другой тоже остановился просто поглазеть, но она оторвалась от слишком прекрасных тканей — и мгновенно узнала и лихо закрученные усы, и бедово торчащие косы, и бесшабашный взгляд. — Доброго дня, госпожа моя Сигрид, — гном приподнял шапку. — И вам доброго дня, господин… Бофур, верно? — его лицо просияло, и она поняла, что вспомнила имя правильно. Бофур бесцеремонно заглянул в корзинку, висевшую у Сигрид на локте, примечая широкий отрез белёного льняного полотна, низку цветных камешков под ним, несколько клубков толстых шерстяных ниток и костяные вязальные спицы: — Обживаетесь на новом месте? — Как и вы, — ответила она и не нашла ничего лучше, кроме как спросить: — Здравствует ли Король-под-Горой? — Король Даин здоров, как его боевой молот, — отозвался гном, широко и душевно ухмыльнувшись — но перед тем на бесконечно долгое мгновение нахмурившись. — А… — начала было Сигрид и прикусила язык, мысленно обругав себя за глупость и жестокосердие. — Ничего, — она опустила глаза на носки своих ботинок, не зная, что ещё сказать или как распрощаться. Её неожиданно выручил сам Бофур. — Слыхал, у вас на солнцеворот принято дарить подарки. Рановато, конечно, но… Держи, — он вытянул руку, разжал кулак, и на его загрубевшей ладони синим цветком распустилась свёрнутая шёлковая лента. — На память, госпожа моя Сигрид. Она бережно подхватила этот цветок в сложенные лодочкой ладони: — Спасибо, — и с трудом, но благодарно улыбнулась. — А это, — Бофур почесал в затылке, бросил торговцу серебряную монету и выудил из вороха лент на прилавке ещё одну — золотисто-жёлтую, настолько яркую среди пасмурного зимнего дня, что хотелось посмотреть на неё сквозь пальцы, как на солнце, — сестрёнке твоей в подарок, — гном положил ленту в корзинку Сигрид и, заговорщически подмигнув, прикрыл её полотном. — Вы слишком щедры, господин гном, — отшутилась она. — Чем же я вам отплачу? — Пообещай больше не испытывать на мне приёмы эсгаротского врачевания, — он закатил глаза, — и я не останусь внакладе. Сигрид покраснела, рассудив, что он до сих пор помнит злосчастное ведро, полное грязной озёрной воды, которой она излечила его обморок в ночь нападения орков [4]. А довольный её смущением Бофур громко расхохотался, залихватски заломил шапку набок, низко ей поклонился и зашагал дальше, к лоткам игрушечных дел мастеров. Она ещё раз взглянула на шёлк, тихонько вздохнула и поспешила домой, минуя торговые ряды и пропуская мимо ушей выкрики зазывал, расхваливающих товар, но, почувствовав чей-то взгляд в спину, обернулась — оказалось, что всё это время Бофур смотрел ей вслед. Очень пристально, очень внимательно и, пожалуй, даже с каким-то ожиданием. Сигрид на прощание помахала ему рукой, в которой держала подаренную ей ленту, и больше не оглядывалась, хотя неясное беспокойство царапалось где-то внутри, как колючка чертополоха, воткнувшаяся в одежду. …зря я не спросила. К дню солнцеворота торговля пошла на убыль, но дорвинионские купцы не спешили в обратный путь, решив проводить уходящий год и встретить новый вместе с эсгаротскими погорельцами. В деревянном Эсгароте, под которым плескалась стылая вода, огонь был не в почёте, но в этом году на площадях Дейла по традиции Дорвиниона всю долгую ночь собирались жечь костры, чтобы отпугнуть и прогнать тьму прожитого года, если она вдруг захочет пробраться в год будущий. Из веток сосновой поросли на склоне горы, тянувшейся к небу на месте выжженного Смаугом бора, плели венки на двери, перевивая их разноцветными нитками с тройными узелками — на счастье. На улицах Дейла пахло свежей выпечкой и рыбным супом по-эсгаротски — доброй едой. И в доме Барда Лучника, как и в других домах, в этот день всего было вдоволь: еды, питья и даров. Одно только, не припасли загодя щербатой глиняной посудины, которую, по обычаю, нужно было разбить у заново разожжённого очага с чистым огнём, чтобы узнать, каким окажется наступивший год: мелкие осколки — всё будет ровно, спокойно и гладко, всего выйдет поровну и по справедливости, крупные — чего-то одного выпадет на долю семьи больше, но и радости, и горести окажутся такими, что снести бы… Баин всё-таки выпросил у отца в подарок меч — гномьей работы, из тех, что в своё время подгорные жители ковали для воинов и стражей Дейла, да так и не отдали из-за Смаугова нападения. После Битвы Пяти Воинств он, упрямо наклонив голову, сказал, что хочет научиться сражаться по-настоящему, — и Бард не стал спорить. Драконья скверна не коснулась клинка, не отравила ясно-серую сталь, и в свете огня она сияла таким же чистым светом, как и лицо Баина, вытащившего меч из нарочито простых ножен. Тильда, вплетающая в волосы подаренную Бофуром ленту, сунулась поближе к нему, чтобы рассмотреть узор на оплетающей рукоять коже. Широким жестом отец развернул перед Сигрид отрез ярко-синей шерсти — тонкой и мягкой, вобравшей самые глубокие вечерние тени в складки и впитавшей лёгкую серебристо-голубую утреннюю дымку в сгибы, переливающейся цветом, как далёкие синие холмы под солнцем. — Хватит печалиться, — сказал он и погладил её по голове — осторожно, чтобы не растрепать волосы, приподнятые и заколотые на затылке изящными деревянными шпильками, которые выточил и подарил ей брат. — Всё уже позади. …если бы было так; всё, да не всё. Бард что-то вложил ей в руку — Сигрид изумлённо воззрилась на золотую монету и подняла взгляд на отца. Он улыбался: — На туфельки в цвет платья — купишь на весеннем торжище. Она ахнула, крепко сжала кулак и порывисто бросилась в щедро раскрытые объятия отца — шпильки так и посыпались, забывший про меч Баин возмущённо завопил, подставляя под них руки и отмахиваясь от любопытной кошки, вознамерившейся попробовать его труд на зуб. Сигрид же, вторую неделю носившая в себе не то счастливую, не то злосчастную тайну, на несколько мгновений спрятала лицо у отца на груди. В кольце его рук она вдруг снова почувствовала себя маленькой девочкой, защищённой от мира и многих его напастей, и ей страстно захотелось во всём признаться. Слова уже готовы были сорваться с её губ, но она давным-давно выросла — приучилась защищаться самостоятельно и защищать других. Она не могла взвалить на плечи отца ещё и эту ношу — и осторожно высвободилась. Не сейчас. Только не сейчас, когда она сама толком не знала, что ей делать со своей горестной радостью, когда жизнь стала настолько хрупко-прекрасной, что ей было трудно дышать. А Бард уже одаривал Тильду, которой вручил отрез такой же шерсти, только светло-лазурной, добавив к нему золотой и совет про туфельки, и Сигрид почти не удивилась, когда отвернулась и краем уха услышала обращённое и к ней тоже: — Весной Король-под-Горой собирает пир — и негоже, если дочери короля Дейла будут выглядеть замарашками среди подгорных и лесных красавиц… Но она всё равно вздрогнула и зажмурилась; сердце болезненно перестукнуло, заныло, стиснутое холодными кольцами змеи-боли, и собственные дары — рубашки отцу и брату, бусы сестре — показались никчёмными. Нет, она не могла сказать.