Наследник

Отгуляли весёлый солнцеворот, дорвинионские купцы отправились в обратный путь, и в заснеженном Дейле жизнь потекла по-старому: мужчины работали в кузницах, тесали и строгали дерево, женщины вели хозяйство, шили, вязали, чинили прохудившуюся одежду. Зима перевалила за середину, дни постепенно стали прибывать — на птичий шажок или на чаячий крик, как говаривали в Эсгароте. После солнцеворота до весны — рукой подать, а северное лето коротко — успеть бы и урожай собрать, и дома построить: вторую подряд холодную и полуголодную зиму многие бы не пережили, потому спешили сделать зимой что можно. Рукой-то рукой, только светало по-прежнему поздно и темнело — рано, но и работы для зимних вечеров хватало. После того как отпраздновали двенадцатилетие Тильды, Бард всё больше просиживал над бумагами, раздумывая и прикидывая, сколько сил, камня, дерева и золота уйдёт на восстановление Дейла. В один из таких вечеров Баин чинил в углу кухни старую сеть, Тильда перебирала крупу для каши на ужин, Сигрид вязала широкий шарф из купленной на торжище шерсти — отцу: его пальто по-прежнему было подбито эсгаротским ветром, и она, замучившись робко укорять, решила хоть как-то это исправить. Она сосредоточенно подсчитывала петли простенького узора, когда снаружи заржали и зафыркали кони, раздались приглушённые стенами дома мелодичные, певучие голоса, и дверь распахнулась без стука — не хрустнул снег, не скрипнули ступени. В открытый проём плеснуло остывающим воздухом и тусклым красноватым светом: смеркалось, начавшийся с самого утра сильный снегопад совсем недавно прекратился, ветер гнал тяжёлые тучи на восток — небо с западной стороны очистилось. Быстро холодало, и красное солнце предвещало завтра ясный и морозный день. Проём двери заслонил неясный высокий силуэт; из полутьмы, как из тёмной лесной воды, выплыло бледное лицо, белые волосы, серый плащ. — Добро пожаловать, владыка Трандуил, — Бард уже спускался по лестнице, устало потирая лоб пальцами в чернильных пятнах. — Верно, дорога была долгой. Будьте гостями в моём доме. Лесной король не склонился в дверях, каким-то чудом не задев притолоку. С его плеч щедро ссыпался на пол кухни уже подтаявший снег, и полы тускло-стального, с чёрным подбоем, расшитого сумеречным серебром плаща струились и скользили по шероховатым, грубо обработанным камням вслед его плавному шагу колдовской лихолесской водой, чешуйчатым драконьим хвостом. — Я здесь не для праздного отдыха, — обронил он, медленно обводя взглядом кухню и тех, кто в ней находился. Баина владыка Трандуил приветствовал церемонным наклоном головы, сдержанным, но без нарочитости, без оттенка снисходительности или презрительности — приветствовал как равного… или того, кто несомненно станет равным однажды. Баин даже расправил плечи и приподнял подбородок, явно загордившись, но сеть из рук не выпустил. Что Тильде, что Сигрид эльфийский король уделил не больше внимания, чем дремавшей у очага кошке, и Тильда напрасно отставила миску и приосанилась. А Сигрид, которая едва подняла глаза от своей работы на звук открывшейся двери и наблюдала за гостями искоса, отложила вязанье и встала, когда отец и владыка Трандуил поднялись в крошечную угловую комнатку на втором этаже, заваленную обрывками бумаги, клочками пергамента и обломками перьев и служившую Барду кабинетом. Стражи лесного короля расположились возле почти потухшего очага — откинутые капюшоны тёмно-зелёных плащей открывали одинаково прекрасные лица с точёными чертами, словно у статуй. Статуями они и казались — ледяные, прямые и неподвижные, с отрешённо-сосредоточенными взглядами, словно спящие наяву. Сигрид осторожно проскользнула мимо них, расшевелила угли, подбросила пару поленьев, подвесила над занявшимся огнём котелок с водой и принялась обшаривать полки рядом с очагом в поисках нужных трав. Ромашка, и мята, и кипрей, и липовый цвет — все они оставляли на пальцах запах, и смешанный этот аромат оказался столь насыщенным, что к горлу опять подступила тошнота. Вода в котелке скоро забурлила; она заварила травы и разлила отвар по кружкам, зачерпнула из горшка мёда — и на какое-то мгновение застыла, прикрыв глаза и представив, что было бы, прибудь к королю-соседу Король-под-Горой. Нет, не Даин Железностоп, который правил Эребором сейчас, а Торин… Торин Дубощит, которому подгорный престол принадлежал бы по праву древней, как корни земли, крови. Если бы только он остался в живых. Если бы только не один он уцелел в той битве и род Дурина продолжался. Верно, тогда на кухне, где остались бы друзья и соратники короля, что надёжнее и вернее любой стражи, уже пенной рекой лился бы тёмно-золотой эль, от смеха и шуток трясся бы потолок, а то и песня, развесёло-плясовая или сурово-тоскливая, поплыла бы под закопчёнными балками… Солнечно-жёлтый мёд на дне кружек растаял — она мотнула головой, прогоняя видения несбывшегося — не бывшего, небудущего, — поставила кружки на резной деревянный поднос и пошла наверх. Отец и король Трандуил склонились над длинным, почти во весь стол, свитком пергамента, плотно испещрённого ровными строками. На краю стола, среди скомканной бумаги, сквозь которую проглядывала подробная карта окрестных земель, сиротливо примостилась забытая бутылка вина причудливой формы из тёмного стекла — на нём играли рыжеватые блики пламени в только что разожжённом камине. Небрежно брошенный на спинку деревянного кресла плащ эльфийского повелителя стекал на пол расплавленным серебром с кровью и чернью. — …и такое соглашение между нашими народами приведёт к процветанию обоих государств, — говорил владыка Трандуил, придерживая край свитка, пока Бард внимательно изучал написанное. Услышав лёгкое постукивание в дверь и шаги, лесной правитель замолчал и полуобернулся, а Сигрид торопливо потупилась и неловко присела, как полагалось. Владыка Трандуил скользнул по ней глазами — и снова вернулся к свитку. Сигрид, подбодрённая взглядом отца, сдвинула часть бумаг, чтобы поставить на стол кружки. Трандуил опустился на сиденье и выпрямился горделиво, словно грубо сколоченное кресло было троном в лесном дворце. Когда он наклонил голову, молочно-белый камень в его витом серебряном венце неярко блеснул в бордовом свете угасающего зимнего дня, который просачивался через частые переплёты окон, затуманенных от тепла огня, жадно пожирающего дрова. Бард сел напротив, в такое же кресло, сработанное его собственными руками. Единственным серебром в его волосах были и оставались нити ранней седины на висках, заменившие королю Дейла утерянную после гибели Гириона корону — так и не откованную заново. «Не о короне надо думать, когда земли в разорении и запустении лежат», — однажды отрезал Бард на чей-то досужий вопрос о королевском венце и коронации. Хотя по городу ходили слухи, будто гномы в благодарность за помощь в Битве Пяти Воинств пообещали выковать для короля Дейла новый венец — краше и дороже прежнего, сгинувшего из-за дракона. Унизанные грузными перстнями и вычурными кольцами белые пальцы эльфийского правителя легонько прикоснулись к шершавой толстой стенке кружки — и быстро отдёрнулись, тонкие губы исказило разочарование. Кружки, как и почти все тарелки, чаши, миски в новом доме Барда Лучника, были самые простые, из обожжённой глины, даже без орнамента — для тонкостенной и звонкой, расписной, покрытой цветной глазурью посуды время ещё не пришло. Да и плескался в них немудрёный отвар из ромашки и липового цвета, сдобренный для сладости и тепла толикой мёда — его нужно было беречь, чтобы хватило до следующего лета. Бард, увидела Сигрид, ловко спрятал в углах рта насмешливую улыбку: золотых или серебряных кубков для вина в их доме не водилось и раньше, не то что сейчас. И вин, угодных изысканному вкусу короля лесных эльфов, — тоже. Из вежливости владыка Трандуил всё-таки пригубил простое питьё — тяжёлая глиняная кружка в его обманчиво изящной руке смотрелась так же дико, как тонкой работы драгоценный кубок с искусной филигранью [5] смотрелся бы в руке гнома, но Сигрид отчего-то вспомнила момент, когда эльфийский король среди медленно падающих снежных хлопьев подошёл к её отцу после битвы, слепо переступая через тела эльфов, людей и орков вокруг. Вспомнила узорный клинок, весь тёмный от пролитой орочьей крови, в его безвольно опущенной руке и каменно стиснутые на рукояти пальцы в бурых и чёрных разводах. Вспомнила, что перепачканное лицо лесного владыки казалось безмятежным и нездешне-светлым. Вспомнила, как он спросил, свободной рукой зачерпывая пригоршню чистого снега и стирая со щеки засохшие брызги грязи и крови: «Сколько твоих людей уцелело, король Бард?» — и глаза у него были совершенно пустые, тёмные и холодные… Словно у одного из мертвецов, на обращённых вверх лицах которых уже не таяли крупные снежинки. А взгляд, которым он окинул семью Барда, заставил Сигрид содрогнуться: она случайно попала во тьму неподвижных зрачков — и вдруг утонула в ней. …скажи мне. Сколько уцелело? Твоих и тех, кого ты зовёшь своими? Это было всё равно что посмотреть морозной зимней ночью в промерзший насквозь, до самого дна, колодец — ни воды, ни света, только гулкое эхо и потрескивание льда да тусклое отражение луны в толще застывшей воды. Бард устало отвёл глаза: «Меньше, чем хотелось бы, владыка Трандуил». И тогда Сигрид усилием воли разжала ладонь, выпуская пальчики Тильды — о ней позаботится Баин, — развернулась, подобрала юбки и бросилась бежать сломя голову, сама не зная куда — к городским воротам ли, на поле битвы или к Горе. Не оглядываясь на отца и брата с сестрой. Не думая, как она объяснит им, что погнало её вперёд. Она ещё не верила, она ещё даже не осмеливалась помыслить, что не найдёт Фили ни среди живых, ни среди раненых, однако взор и речи эльфийского правителя уже отравили её предчувствием непоправимой беды. На бегу судорожно глотая холодный воздух, она ощущала, как смертно стынет что-то внутри, и корила себя, что не подумала о Фили раньше. И всё-таки продолжала надеяться на встречу: он обещал вернуться. Пока другие слова, прямые и честные, не раздробили её надежду, как кости о камни. …сколько?.. И потому сейчас она старательно избегала открыто взглянуть на эльфийского короля: кто знает, какие ещё предсказания в его власти и как их много? Сомнения, подозрения и ожидания несчастья не драгоценности, не самоцветы и не золото, не камни белее света звёзд — почему бы и не дарить их щедрой рукой? Отец кивком поблагодарил её, от души отхлебнул, одновременно начиная сворачивать свиток, локтем задел вино… Рука владыки Трандуила едва заметно дрогнула, но из кружки не пролилось ни капли — Бард успел подхватить бутылку у самого пола и поставить на этот раз подальше от края стола; Сигрид подавила смешок. А потом, словно ничего и не случилось, отец потянул из-под стопки пергаментов недавно нарисованный план восстановленного Дейла — должно быть, хотел посоветоваться с королём Лихолесья об укреплениях или договориться о помощи эльфийских мастеров. Он говорил однажды, что мечтает видеть Дейл таким, каким тот был в полузабытых песнях о старых временах благоденствия и процветания: с отражающимися в Бегущей башнями и развеваемыми ветром флагами на них, с золотыми колоколами и цветными стёклами в окнах, с шумной торговой площадью и ярмарками каждый сезон, со славящимися на всю округу ремесленниками и с парящими над городом бумажными змеями в день середины лета. С возделанными полями и яблоневыми рощами на месте бурьянной пустоши Смауга — и с добрым десятком гномьих стреломётов на городских стенах, чтобы защитить людей, пашни и сады от любого дракона. Сигрид сунула пустой поднос под мышку, снова присела и уже отступила к двери, чтобы не мешать беседе, когда что-то заставило её замереть. Величественный поворот головы — и владыка Трандуил задержал на ней колко-лазоревый царственный взор, слегка наклонив голову к плечу и чуть приподняв брови. — …а что касается гномов, не стоит возлагать на них большие надежды. — Он обращался к её отцу, очевидно, продолжая начатый разговор, но по-прежнему смотрел на неё; в его взгляде вскипало непонятное для Сигрид презрение, и брезгливость тронула жёсткий и жестокий изгиб надменного рта. — С ними прочны лишь торговые союзы — и лишь до тех пор, пока торговля им выгодна. Она почти выскочила из отцовского кабинета и обессиленно прислонилась спиной к закрывшейся за ней двери, стараясь унять бешено бьющееся сердце: к чему эти безжалостные слова? Узор на шарфе никак не складывался, петли распускались, глаза туманились; в конце концов она оставила вязание и была рада, что Тильда поставила ей на колени миску с крупой. Она помешивала кашу, когда на лестнице зашелестело: лесной король, перекинув плащ через руку, спускался в сопровождении Барда. Эльфийские стражи все как один встали, приветствуя своего короля, а Бард негромко проговорил: — Уже поздно. В моём доме довольно места, чтобы вам не пришлось пускаться в путь ночью. Владыка Трандуил, застёгивая плащ, отозвался с поистине королевской величавой медлительностью: — Меня привело сюда не одно дело. Чудовищные манеры Короля-под-Горой искупаются искусностью его мастеров. — Он наклонился в сторону Барда и покривил губы, словно предлагая разделить уместную шутку: — Только торговля, никакой приязни, — и распрямился с хищной усмешкой, когда Лучник неожиданно сурово нахмурился. Напоследок он ещё раз оглядел кухню: Баина, который всё возился с сетью, Тильду, которая играла с кошкой вытащенным из веника прутиком, Сигрид, которая развязывала мешочек с солью. Теперь он зачем-то задержал взор на ней, и под пронзительным лазурно-ледяным взглядом она сыпанула в котелок многовато. А потом, слушая, как снаружи лесной король раздаёт приказания своим стражам, беспокоилась, как спасти кашу, украдкой глянула в чашку с водой: не запачкала ли чем лицо, — и бранила себя за излишнюю впечатлительность: ничего странного, что эльфийский владыка проявил любопытство, пусть и чудное, пусть и не каждый удостаивался его внимания. …но почему он смотрел так? Вскоре выяснилось, что меч для Баина был только половиной подарка. Бард сдержал обещание помочь сыну научиться сражаться по-настоящему. Но обучать дейлского принца взялся не приятельствовавший с Бардом Перси, а Двалин из Подгорного королевства — ради укрепления дружбы между Горой и людьми, как было сказано. Сигрид вспоминала, что её оторопь брала при одном только взгляде на этого гнома — угрюмого, лысого, в татуировках, с широченными плечами и буграми мышц, — но Баин от своего учителя был в восторге, даром что тот гонял его без жалости. Подарок отца был отложен в дальний сундук, Баин вооружался деревянным мечом и каждый день к обеду прибегал весь взмыленный, с мокрыми волосами, плескался в тазу, смывая пот и грязь, садился за стол и, торопливо жуя, принимался взахлёб рассказывать о Подгорном королевстве: о следах драконьего бесчинства и восстановительных работах, о драгоценном убранстве древних залов и неугасающих огнях, неостывающих печах кузниц. Сигрид упоённо вслушивалась, стараясь не подать виду, что её мучит не пустое любопытство. Как-то раз Тильда поставила локти на стол, подпёрла подбородок кулачками и заявила: — Ты всё о залах да кузницах говоришь. Расскажи лучше про гномов. — Могу про господина Двалина рассказать, — сразу насупился Баин и облизнул ссаженные костяшки на правой руке. — А про Короля-под-Горой можешь? — лукаво прищурилась Тильда. — Правда, что он жуть какой грозный? — Его я и не видел ни разу, — с сожалением признался ей брат. — Он же король. — Наш папа — тоже король, — тряхнула косичками Тильда. — Ага, сравнила! — Баин махнул рукой. — Наш отец был лодочником, а Даин, говорят, и у себя в Железных холмах правил. Здешний трон ждал этого упрямого гнома… Торина Дубощита. Даин ему приходится… — он задумался, видимо, припоминая, — троюродным братом. Но раз сам Дубощит погиб… Сигрид, перемывавшая посуду, вздрогнула. Нож, который она протирала полотенцем, слегка кольнул ладонь. — …наследовать ему должен был старший племянник, — между тем неуверенно продолжал её брат, как будто пересказывая что-то едва не пропущенное мимо ушей. — Как же его звали… …Фили; его звали Фили. Звали. — Но и он погиб, и второй Торинов племянник — Кили, кажется, — тоже… — вспоминал Баин дальше и вдруг охнул: — Сиг! По запястью побежало горячее. Сигрид опустила глаза, негромко вскрикнула, уронила полотенце и нож и зажала себе рот рукой: от вида и запаха замутило. С наискось располосованной правой ладони струилась кровь и тёмно-алыми каплями расплёскивалась на камнях пола. Брат бросился к ней, схватил полотенце, прижал к ране. Тильда кинулась искать бинты, а Баин заглянул Сигрид в глаза: — Сиг, как ты так? — Это вышло случайно, — дрожащим голосом проговорила она, стараясь не смотреть на ткань, сквозь которую медленно проступали красные пятна. Баин почему-то задумался. Она поспешила его успокоить, помня, что именно он заговорил о её странном поведении: — Я просто неловкая, — и потянула руку к себе: — Сама справлюсь. Извини, напугала. — Я перевяжу, — Баин ещё раз ищуще посмотрел ей в глаза и только тогда отпустил. И проворчал, беря у Тильды чашу с тёплой водой и бинты: — Будь осторожнее, Сиг. Повязку он наложил на славу, но порез оказался глубоким, его края никак не хотели стягиваться, рана болела и, кажется, собиралась гноиться. А несколько дней спустя в Дейл вернулась Тауриэль. Однажды вечером снаружи отчётливо прозвучало переливчатое конское ржание, громкий хруст сминаемого копытами снега — и звонкий голос, окликающий хозяев дома. Тильда вскочила и просияла: — Тауриэль! — цапнула со стола кусочек хлеба, накинула пальтишко, распахнула дверь и первой выскочила во двор. В редкоснежной синеватой мгле светлым пятном виднелся серый в яблоках конь, принадлежавший Тауриэль. Она звала его Митлум — на их языке это означало «Серый Сумрак». Митлум стянул с ладони Тильды горбушку и дружелюбно фыркнул ей в ухо. Эльфийская дева откинула капюшон плаща, перевесила на плечо притороченную к седлу сумку и с улыбкой подала Тильде руку, одновременно передавая поводья Баину, который повёл коня в стойло. — Скоро начнётся метель, — сказала она, глянув на небо, а потом обратилась к вышедшей за порог Сигрид: — Здравствуй, дочь короля. Сигрид смущённо отступила, но разглядела в глазах эльфийской девы искорки доброжелательной усмешки. И попеняла в тон: — У вас, эльфов, особый дар — приходить только в сумерках. — Тауриэль чуть насторожилась, и Сигрид пояснила: — Владыка Трандуил тоже был у нас вечером. Чуткая Тильда тронула лесную деву за рукав: — Тауриэль, эльфийский король сердится на тебя? Та качнула головой и негромко рассмеялась: — Нет, это я на него сержусь. Бард привечал Тауриэль — не словами, делом. С благодарной приязнью он относился к ней с тех самых пор, как она уберегла от смерти его дочерей и в дни на берегах Долгого озёра лук лесной девы кормил собравшихся у костра Барда Лучника. У его костра она сидела и в дни после Битвы Пяти Воинств, теперь уже принимая заботу от Сигрид и Тильды: сама она, оставь её в покое, забывала о еде и сне — просто смотрела в огонь широко открытыми глазами. Король Трандуил с не присущими ему милосердием и скорбным видом в присутствии многих отозвал свой указ об изгнании Тауриэль, но во время погребения павших его стражей командовала не она, в свите короля её тоже не видели и в Лихолесье она не вернулась ни вместе с остатками эльфийского войска, ни позднее, когда потянулись в родные места все остальные. В доме Барда для Тауриэль всегда была открыта дверь: верно, он понимал, что тяжко быть бездомной, если дом есть. Только надолго в обретённом приюте эльфийская дева не оставалась. Всего пару раз день-другой она жила под кровом короля Дейла в самом начале, но Сигрид это время помнила довольно смутно. Зачем и куда Тауриэль исчезала оба раза, она тоже не смогла найти в своей памяти — и надеялась спросить теперь. Мир был огромен; Эсгарот и Дейл, которые были известны ей, оказались лишь малой его частью. Возможно, эльфийская дева видела больше и могла рассказать, что там — в землях, уходящих к горизонту и за его край, на все стороны света… После ужина Тауриэль подсела ближе к огню; Сигрид убрала со стола, подбросила в очаг дров и, не зная, как подступиться с расспросами к молчащей Тауриэль, в конце концов ушла. Она оделась ко сну, расчесала и переплела в лёгкую косу волосы и, опустившись на колени, разжигала камин, когда услышала тихий скрип открывающейся двери. За окном нарастал и креп голос ветра, и снег с сухим треском и шорохом ссыпался по стеклу. — Ты позволишь? — Тауриэль остановилась на пороге. — Да, — сердечно кивнула Сигрид и неловко потёрла заслезившиеся от дыма глаза — левой рукой. …Тауриэль знает — не всё, но знает; Тауриэль потеряла столько же. Тауриэль опустила свою сумку на пол у двери, по-эльфийски бесшумно прошлась по комнате, задержалась возле брошенного шитья — с неделю назад Сигрид сняла мерки и раскроила отрез себе на платье, но поначалу ей всё было некогда, а потом из-за пораненной ладони не то что шить — с домашними хлопотами справляться получалось с горем пополам, даже с помощью Тильды. Эльфийская дева коснулась ткани кончиками пальцев, провела по единственному смётанному на живую нитку шву и вдруг сказала, не оборачиваясь: — Дай руку. Это прозвучало так властно и настойчиво, что Сигрид не осмелилась возразить, как бы ей ни хотелось спрятать порезанную ладонь за спину и помотать головой. Тауриэль распустила сбившуюся грубую повязку, прощупала чуткими пальцами ладонь, не касаясь краёв раны, и ноющая боль неожиданно начала отступать, как будто напуганная эльфийской благодатью. — Рана не опасна и скоро заживёт. Я не сумею сейчас её исцелить, — её губы дрогнули, словно в ответ каким-то другим мыслям, — но отогнать тень болезни смогу. Когда она склонилась над сумкой, из слабо зашнурованного ворота рубашки выскользнул рунный камень, теперь оправленный в серебро, и маятником широко закачался на серебряной же цепочке. — У всех есть памятки, — горько улыбнулась Тауриэль, заметив пристальный любопытный взгляд, вынула из сумки полную пригоршню сушёных листьев атэласа и выпрямилась. — Это обещание, — она пропустила цепочку сквозь пальцы свободной руки, коснулась вырезанных на камне рун, обвела след застывших в изломанных линиях вечности слов; её губы изогнулись по-другому, улыбка из горестной стала почти мечтательной, как и низкий бархатный шёпот, от которого по спине Сигрид побежали колючие мурашки: — …обещание вернуться. Я пришла с севера слишком поздно, но я ещё могу сдержать слово. Просто теперь идти немного дальше. Будничная простота этих слов сковала Сигрид язык — так она никогда прежде не думала, — и Тауриэль без помех выскользнула за дверь, но вскоре вернулась, неся неглубокую глиняную чашу с дымящимся отваром, которую поставила на пол. В продуваемой зимним ветром комнате запахло летом, пряным и хмельным. Вслед за ней в комнату пятнистой тенью просочилась кошка и устроилась поближе к каминной решётке, подставив пушистый бок огню. Пока эльфийская дева искала в сумке бинты, промывала рану подостывшим взваром и накладывала повязку с целебным бальзамом — всё молча, Сигрид успела решить, что память о прожитом и пережитом они больше не потревожат, но Тауриэль завязала полотняный бинт аккуратным узелком и мягко сказала ей: — Ты ведь тоже хранишь памятку. — Храню, — грустно подтвердила она, думая не о серебряной подвеске на плетёном кожаном шнурке среди своих вещей, а о том, что с каждым днём исподволь тяжелело под сердцем и с чем ей до сих пор не удалось по-настоящему свыкнуться, несмотря на каждодневные напоминания. Пропитанная бальзамом повязка немного холодила кожу и источала едва уловимый, невесомый аромат, которым хотелось дышать и дышать, — запах недолгого, но по-своему яркого и богатого северного лета: подсохшей на солнце скошенной травы, холодной воды в сырых низинах, блёклых полевых цветов, зреющих злаков… запах мирной жизни. — Но из всех памяток самые верные те, что метками носятся на коже. — Тауриэль взяла её за запястья, развернула руки ладонями вверх и вопросила: — Разве ты забудешь, откуда у тебя этот шрам? — она легонько прочертила ногтем по тонкому следу от слишком острого хлебного ножа у левого большого пальца. — Или этот? — она невесомо коснулась бинтов на правой ладони, прикрывших воспалённую рану, которая скоро должна была затянуться, побледнеть, покрыться струпом и рано или поздно превратиться в белёсую черту, сглаженную течением времени и почти не отличимую от других линий. — А вот этот? — она выпустила руки Сигрид и, не касаясь, провела вдоль ключиц, под которыми, скрытый плотной тканью ночной сорочки, наискосок протянулся розоватый след ссадины от кривого орочьего меча. — И тот?.. — она сделала жест, будто хотела указать, какой шрам и где, — и замолчала. Сигрид затаила дыхание, не в силах отвести взор от её светлого лица: едва видной кружевной тени на правом виске и резкого тёмного росчерка под левой скулой — отметок и памяток прошедшей битвы. Плавным, совсем не принуждённым для взгляда со стороны движением эльфийская дева опустила руки на колени, но взгляд расширившихся глаз — нездешний, направленный не то вглубь себя, не то далеко вперёд — выдал её с головой; об эльфийском предвидении в Эсгароте рассказывали многое, но все пересуды сходились в одном: добра не жди [6]. За окном на несколько голосов, захлёбываясь, ликуя и плача, то грозно, то жалобно пела метель, ветру и снегу снаружи яростно вторило пламя в камине, и Сигрид упорно гнала прочь неспрошенное, злобным псом кусавшее за лодыжки: она не хотела слышать, какие ещё шрамы останутся ей на память в будущем. — …кто-нибудь знает? Голос Тауриэль сначала показался ей отзвуком метельной песни, она услышала его только через несколько мгновений — услышала и вздрогнула, невольно отодвинувшись и подобравшись, инстинктивно готовая защищаться: — О чём? Эльфийская дева смотрела на неё испытующе, но ясно и спокойно, без малейшего намёка на осуждение, которое должен был повлечь за собой подобный вопрос. А потом медленно протянула руку и осторожно положила ладонь ей на живот — в лёгком, ощутимо тёплом поглаживании. И, хотя она тотчас же прервала прикосновение, Сигрид вскочила и отпрянула так стремительно, что едва совладала с головокружением, — задетая ею чаша с атэласом покачнулась и широко плеснула на лоскутный коврик, дошитый Тильдой всего пару дней назад, но ей было не до того. Она сделала круг по комнате и потрясённо опустилась на постель, слепо нащупывая, куда сесть. — Откуда? — хрипло пробормотала она, бессознательно подтягивая одеяло и заворачиваясь в него, словно пытаясь отгородиться сама не зная от чего. Тауриэль неотрывно глядела на свою раскрытую ладонь — с затаённой болью. — Это осанвэ [7], — наконец произнесла она. — Эльдар могут обмениваться мыслями… и иногда проникать в разум других, если он открыт. — Тауриэль помолчала и виновато шепнула: — Прости. Сигрид сразу вспомнила странный, мучительно пренебрежительный и смутно понятный недавний взгляд эльфийского повелителя, участливое внимание и понимание эльфийской девы, которые были прежде него — раньше, намного раньше; а ещё — незабытое предчувствие, родившееся в ней от мимолётного взгляда и слов короля Трандуила в день Битвы Пяти Воинств. …осанвэ; значит, и владыка Трандуил… тоже? — Что не так? — Тауриэль подняла на неё глаза. — «Кто-нибудь знает»… — повторила Сигрид её вопрос и только тогда ответила: — Должно быть, твой король… владыка Трандуил. Тонко выписанные брови Тауриэль сошлись на переносице. — Я боюсь, — отрывисто, словно вступая в ледяную воду, призналась Сигрид и болезненно скривилась: левую ногу свело судорогой, мышцы голени натянулись, как струны, готовые лопнуть. — Это больше не тайна, — она закусила губу и напряжённо выпрямила спину, привычно ожидая, когда судорога пройдёт. Тауриэль успокоенно приподняла брови, легко вздохнула и ещё легче, но очень решительно качнула головой: — О том, что узнаёшь случайно, принято молчать. — Она прижала руки к груди, низко склонила голову: — Детей приводит в мир любовь родителей, и это хорошо. — Её пальцы переплелись и судорожно, до синевы, стиснулись. — Он был бы рад. — Сейчас не то время, — беспомощно проговорила Сигрид, не решаясь затронуть самое страшное, о чём эльфийская дева, похоже, не задумывалась. — Если бы те, кто дал жизнь мне, думали так же, — тихо возразила Тауриэль, — я не беседовала бы с тобой. — Она сделала паузу и совсем тихо, нараспев, словно рассказывая что-то по памяти, проговорила: — Когда Эрин Ласгален накрыла тень, у нас перестали рождаться дети. Ни одна пара эльдар не осмелится привести их в мир, полный зла, тьмы и тревоги. Мои родители думали по-другому — я была первым ребёнком в Лихолесье за тысячу лет, — Тауриэль серебристо рассмеялась и бросила на Сигрид быстрый взгляд: — И я слышала, что Младшие Дети Илуватара не выбирают время, когда появиться на свет… и когда давать жизнь своим детям. Сигрид помотала головой: — Здесь другое… совсем другое. — Что же? — эльфийская дева взирала на неё с откровенным непониманием. И она всплеснула руками, поражённая наивностью, которая в других устах показалась бы ей насмешкой: — Но я не была ему женой! — и, видя прежнее непонимание, понизила голос и добавила, теребя край подола сорочки и зябко поджимая босые ноги: — Женой по нашим законам. Законам людей, — она осеклась, не представляя, как ещё объяснить. — Если двое приносят друг другу клятвы любви и верности и призывают Эру в свидетели, их союз считается заключённым, — упорствовала в безмятежной уверенности Тауриэль; должно быть, она судила по обычаям лишь своего народа, а у Сигрид не хватало смелости рассказать больше о традициях своего. Одно дело — проговорить будущее про себя, и совсем другое — сказать о нём вслух. …и ни по чьим законам; мне нет оправдания. Остывающий отвар атэласа источал крепкий, опьяняющий и грустный аромат, и пятно от него на коврике было тёмным, как кровь. — Мы не обменивались клятвами, — сухо обронила Сигрид; руки, которые она положила на колени, дрожали, и подавить дрожь ей никак не удавалось. — И имя Создателя там не звучало! Дремавшая у камина кошка неожиданно подняла голову, повела носом, обиженно фыркнула и длинным прыжком переместилась на постель; покрутилась, помяла лапами одеяло, свернулась клубком в ногах хозяйки и блаженно вздохнула. — О, — только и промолвила Тауриэль и опустила ресницы — как оказалось, смущённо, потому что Сигрид увидела: на её снежно-белых скулах резко проступили пунцовые пятна, как будто угли полыхнули под тонким-тонким слоем пепла, раздутые порывом ветра. Эльфийская дева помолчала немного, а румянец на её щеках разгорался всё жарче, пока словно бы против воли у неё не вырвалось приглушённое: — Но как можно… так? Голос выдавал, что Тауриэль потрясена до глубины души. И, хотя в её голосе по-прежнему не было осуждения — только невероятное, чистое и искреннее удивление, Сигрид, ломая руки, ничего не ответила; безмолвие оплело её тугой сетью, словно в душе иссяк источник речи, горло сдавило и пересохло от подступающих рыданий: она сама, сгорая от стыда, спрашивала себя о том же — с первого дня. …и вправду — нет? Расспрашивать о других землях после такого Сигрид не осмелилась; больше они не обменялись ни словом. Даже когда метельная ночь на мягких снежных лапах подобралась к середине, огонь в камине стал угасать и Тауриэль со смертельно опасной отстранённостью заговорила о мороках и снах.