Наследник

Неожиданно налетевшая снежная буря оказалась недолгой и привела за собой продолжительную оттепель: к утру прекратился колючий сухой снегопад, а уже к полудню задул тёплый и сырой южный ветер, по-весеннему пахнул рыхлым тающим льдом, мокрой древесной корой и набухающими почками, хотя ранней весны не было и в помине. Обесснежневшие тучи погрузнели, налились синью и чернотой, бледно-жёлтый кружок солнца совсем пропал в них, зимний день затянулся, как прорубь — мутным льдом, хмурыми сумерками. Серый воздух отяжелел и засочился влагой, высокий и пышный белый покров, оставленный метелью, быстро отсырел, потемнел и просел — принадлежавшие Тауриэль лёгкие следы расплылись, цепочка распалась на отдельные звенья, да и они вскоре затерялись среди других, пропали в месиве из талой воды, крупитчатой снежной крошки, ломаных льдинок, грязи на старой разбитой дейлской мостовой. Осталась добрая пригоршня листьев атэласа, завязанная в чистую тряпицу и накрытая кусочком пергаментом с несколькими не очень умело, как написала бы сама Сигрид, начертанными словами на всеобщем: «Если рана будет болеть». Остались две одинаковые подвески на серебряных цепочках — буковые листья из серебра и изумрудно-зелёной эмали, по краям чуть тронутой тоненькой позолотой, — а на обороте пергамента нашлась ещё пара слов: «На память». Остались чересседельные сумки — одна с овсом, другая, полупустая, с несколькими свитками чистого пергамента, бутылочкой чернил, перочинным ножичком, пучком перьев не то для писания, не то для стрел про запас. Остался Митлум, которого эльфийская дева не взяла с собой, наверное, из-за зимнего бездорожья в тех местах, куда направила свой путь. Припасов из амбаров на берегу Долгого озера — большую часть зерна, сена и соломы хранили там, оберегая от волглой сырости, пропитавшей Эсгарот насквозь так, что дерево, казалось, можно было выжимать, как ветошь — оставалось достаточно, чтобы прокормить ещё и лошадь, поэтому Митлум занял своё место в сарайчике, где держали коз. Сигрид между делом, подоив коз и задав им корм, гладила его по лоснящейся шее, перебирала гриву, заботливо расчёсанную и заплетённую в причудливые косички Тильдой, которая сразу была очарована разнообразными плетеньями гномьих волос и бород, в своё время просто одолела Бофура расспросами, уламывая научить хоть самому лёгкому, и с тех пор всё хотела испробовать на ком-то новое умение, пока зимнее безделье не помогло ей. Сигрид, избранная для опыта первой, с резко ударившей под рёбра мучительной болью против воли вспомнила похожее мгновение и жутко расстроила сестру опечаленным видом, который та списала на свою неумелость и огорчённо спросила: «Совсем-совсем не получилось, Сигри?»; Сигрид только зажмурилась и мотнула головой: «Нет», но не сумела объяснить, что не в таланте Тильды дело. Постоянно занятой отец поддался на уговоры младшей дочери только однажды и, пропуская сквозь пальцы по паре косичек на висках, со смехом проговорился, что теперь Подгорный король, должно быть, примет его за своего родича, если увидит. Один лишь Митлум не возражал — ни в первый раз, ни во второй, ни в третий. «Потому что он говорить не умеет», — поддразнивал Тильду Баин, ещё раньше отвергнутый сестрой из-за коротко остриженных волос. «И вовсе не поэтому! — обиженно возражала Тильда. — Просто он поразумнее некоторых и рта зря не открывать не станет». Брат, ничуть не задетый, хохотал ей в ответ и предлагал, раз уж Митлум такой красивый и умный, покататься завтра, показать его людям. В Эсгароте лошадей почти не было — немногие водовозные и пахотные лошадки не в счёт, — и Баин оказался не против повозиться со скребницей и щёткой, начистить мелом и отполировать мягкой тканью до блеска серебряные бляшки сбруи, чтобы порадовать Тильду и чтобы конь не застаивался в стойле, если уж эльфийская дева поручила его их заботам. Тильда звала и её кататься, думая, что сестра просто побаивается ездить верхом, и убеждая, что Митлум может ходить и шагом, но Сигрид всё было некогда: в доме всегда находилась то одна, то другая работа, требовавшая её рук и внимания. К тому же она и в самом деле немного боялась, не решаясь себе признаться, — боялась падения и того, как оно может повредить ей, боялась, что в глубине души хочет упасть, потому что ей это повредит. Словно стремясь искупить перед кем-то вину за такие мысли, она не забывала приносить Митлуму свежие, хрустящие, ещё тёплые горбушки от недавно испечённого хлеба. — Скучаешь? — шептала она, глядя в блестящие тёмные глаза, обрамлённые длинными ресницами. Митлум прядал ушами, наклонял голову, вздыхал почти по-человечески, будто понимал её слова и отвечал на них, как умел. Узкая и стремительная, точно лезвие клинка, белая стрелка вдоль переносья словно светилась в душной, пахнущей летним сеном, прелой соломой, навозом и трухлявым деревом полутьме стойла. Сигрид легонько проводила по ней пальцем и недоверчиво разглядывала его, ожидая, что найдёт белую звёздную или хотя бы алмазную пыль. Митлум клал ей голову на плечо и снова вздыхал, а она напоследок трепала его по шее, сама подавляя грустный вздох. …где же твоя хозяйка? Пораненная ладонь, как и обещала эльфийская дева, заживала удивительно быстро: боль утихла едва ли не сразу, воспаление спало на следующий день после её помощи, порез зарос почти на глазах. Повязку Сигрид сняла пару дней спустя, а ещё через несколько дней под сухой коричневатой корочкой струпа, стянувшей кожу, ворочался только беспокойный зуд заживления. Похожее ощущение тревожило сердце, даже когда о ране напоминала лишь красноватая линия, криво пересекающая ладонь и постепенно бледнеющая. Она не договорила с Тауриэль о чём-то очень важном, не спросила сама не зная что… не выслушала её, изливая свою боль и забыв о чужой. Теперь же эльфийская дева ушла — может быть, навсегда. — А Тауриэль вернётся? — спросила утром Тильда, раскачивая на цепочке подарок; на краю лавки пушистым комком пристроилась отъевшаяся за ползимы Счастье и следила за ней горящими глазами, приподняв подрагивающую лапу, выпуская и втягивая когти, словно намереваясь поймать листок, чуть только хозяйка зазевается. — А как думаешь ты? — вопросом ответил Бард, отвлекаясь от расспрашивания сонного Баина о его воинских успехах; Баин, вяло возивший ложкой по тарелке с кашей, пока хвалился только несомненно великим учительским талантом господина Двалина, сына Фундина, мозолями да ободранными кулаками и умением бегать, не сбивая дыхания. Сигрид уставилась на выскобленные её руками почти до белизны доски стола и слушала их разговор, не примешивая свой голос к нему. Тауриэль ушла на север; лесные эльфы, подхватывавшие слухи от своих собратьев из других областей Средиземья, и купцы с юга, караваны которых ходили до самого Гондора, рассказывали о вечной угрозе с востока, но здесь, в Рованионе, недобрых вестей всегда ждали — и дожидались — с севера. Оттуда дважды налетел дракон, оттуда пришла вторая армия орков… там была Воронья высота, отнявшая безоглядную радость и отравившая креплёное вино победы. — Вернётся! — широко улыбнулась Тильда и подняла подвеску выше, ловко уводя её из-под самого обнадёженного кошачьего носа — Счастье цапнула пустоту и отвернулась с показным безразличием, подёргивая ушами. Сигрид совсем уткнулась в свою чашку, не возражая, потому что отец и сестра могли знать больше и потому что прозвучавшей вслух безнадёжностью дела не поправишь; ничего не поправишь. В Эсгароте говорили, что горе, бывает, привязывается не к человеку, а к дому, в новом-то жилище и жизнь начинается заново, но она подхватила неизбывное горе на руки, словно дитя, и принесла в Дейл с собой, чтобы лелеять и растить его, как то дитя, не подумав о другом ребёнке, который нуждался в ней больше, и даже бессознательно не желая о нём думать. Ответа, что ей делать, всё ещё не было, а дни, высыпанные ей в ладони, гладкими бусинами ускользали из сжатых пальцев, сыпались на пол, со стуком отскакивая и раскатываясь по тёмным углам. Отец как-то позвал её наверх, в кабинет. Сигрид, мывшая посуду, вытерла руки полотенцем, подёргала завязки обрызганного водой фартука, но случайно затянула узел, вместо того чтобы развязать его, махнула рукой и торопливо взбежала по ступеням. Она замерла перед приоткрытой дверью, чуть согнувшись, чтобы унять колотьё в боку, перевела дух — с недавнего времени её иногда стала одолевать непонятная слабость; ах, понятная, конечно, но она не думала, что так скоро! — и вошла, нарочито выпрямив спину. На отцовском столе, посреди бумаг, рядом с двумя пустыми чернильницами и одной полной, стоял окованный железом деревянный ларец — Бард развернул его к Сигрид, услышав её шаги. Многие годы и постоянная сырость, должно быть, оставили на нём неизгладимые следы: вокруг массивных грубых заклёпок расползлись пятна ярко-рыжей ржавчины, а когда-то плотно пригнанные досочки местами разошлись, изогнулись и потрескались. Но замок и петли, по-видимому, были недавно смазаны маслом: ключ с затейливо вырезанной бородкой повернулся с едва слышным щелчком, крышка откинулась без скрипа — и Сигрид невольно ахнула от восхищения, прикрывая рукой глаза, чтобы заслониться от брызнувшего изнутри сияния. В ларце на потёртой чёрной бархатной подушечке лежало ожерелье — зелёные, как трава, мелкие и крупные изумруды, искусно и богато оправленные в старое тёмное золото. Бард осторожно вынул ожерелье из ларца, расправляя в воздухе изогнутое тугим луком плотное полотно из заострённых, как наконечники стрел, подвесок и скреплявших их цепочек, мелкие звенья которых шуршали и шелестели летним дождём… или драконьей чешуёй. Отец застегнул ожерелье на её шее — замочек сомкнулся беззвучно — и отступил. Изумруды и золото тяжким холодом легли Сигрид на плечи, и она, даже не видя себя со стороны, слегка вздрогнула от этого и остро ощутила совершенную неуместность их великолепия на своей домашней блузке. — Это изумруды Гириона, их здесь ровно пять сотен, — задумчиво проговорил Бард, вернувшийся за стол, обмакнул перо в чернильницу и резким движением вычеркнул строку из лежавшего перед ним длинного свитка. Поставил точку, придержал перо. — Его жена принесла их в приданое, они передавались в её семье по женской линии, и они же были отданы гномам в уплату за митриловую кольчугу для их старшего сына. Король Даин вернул эти камни в числе уже отмеренной части сокровищ из той доли, которая причитается жителям Эсгарота. — Он поднял голову от бумаг, побарабанил пальцами левой, свободной, руки по исписанному пергаменту. — По праву они принадлежат тебе, Сигрид. Дочь или внучка Гириона, не случись сделки с гномами, надела бы их в день своей свадьбы — наденешь и ты однажды. …не выйти мне замуж никогда, а если и выйти — без пышного торжества, без девического венка из цветов и лент. Сигрид провела кончиками пальцев по скользкому металлу и глянцевым камням, приложила к драгоценному полотну ладонь: ожерелье не теплело под её рукой и неумолимо давило на грудь, немного мешая дышать. По рассказам Фили, далёкие Эред Луин, Синие горы, отделённые от неё половиной мира, славились чеканной медью и литой бронзой, резными и узорными малахитовыми плитками, точёными поделками и безделушками из прожилчатой синей яшмы и матового голубого халцедона… Ей больше пришлись бы по душе не тяжёлые боевые изумрудные и золотые стрелы древней работы, а нанизанные на цветную кручёную шёлковую нить крупные шарики хрупкой медной лазури или мелкие полупрозрачные цветы сапфировой обманки — фиалковых камней — в тонкой лёгкой серебряной или светлой золотой оправе [1]. Она прикрыла глаза, сморгнула с ресниц затуманившие взгляд слёзы — и закинула руки за голову, решительно расстегнула замочек ожерелья, протянула изумруды Гириона — не её изумруды — отцу; запястья дрогнули — камни упорно тянули вниз. — Тяжёлые? — Бард подхватил ожерелье уже не так бережно, как вынимал его из ларца. — Старая работа, сейчас златокузнецы делают вещи тоньше… — Не для меня их делали — не мне их носить, — Сигрид покачала головой. — Да мне и надеть их не с чем. — Просто не нравятся? — угадал он. — А ещё гномы говорят, отец, — тихо проговорила она, не очень-то уверенная, всерьёз или в шутку это сказано, — будто сокровища, которыми долго владел дракон, несут в себе семя неисцелимого драконьего недуга. — Это пустые россказни, Сигрид, — Бард неожиданно помрачнел, глядя на мертвенно переливающиеся всеми оттенками зелени камни в своей руке, — драконий недуг не всех одолеть способен… не каждого. — Он отложил перо и провёл рукой по лбу, проговорил глухо, словно не ей предназначались эти слова, а кому-то другому… воспоминанию: — Только если ничего дороже драконьего золота для тебя нет сейчас. Сигрид приоткрыла было рот, но отец её опередил. — И некоторым не страшен даже тот самый легендарный драконий недуг, от которого, толкуют, нет никому спасения, — совсем другим тоном сказал он и пояснил с полунасмешливой улыбкой, обычной для него, когда речь шла об эльфийском короле: — Владыка Трандуил любит самоцветы, а белым камням Ласгалена одиноко в его огромной сокровищнице. В уплату за помощь его народа он готов принять изумруды в золоте вместо золота в монетах, — Бард взвесил изумруды Гириона в ладони и положил обратно в ларец. Захлопнул крышку. — Будь они тебе по нраву, я заплатил бы золотом. А какие камни были бы тебе по душе, Сигрид? — вдруг ласково спросил он. Она поначалу оторопела, растерялась, застыла, онемела; стиснула пальцы и неожиданно для себя выпалила: — Синие! — тотчас же смутилась и доверчиво пробормотала-добавила, шагнув к двери: — Я даже не знаю, какие… — Синие так синие, — Бард отодвинул ларец в сторону, задев одну из чернильниц, которая жалобно звякнула о железную оковку, и, прежде чем вернуться к бумагам, окликнул: — Сигрид. — Да? — обернулась на пороге она. — На этой голове нет пока короны, — он коснулся виска и посмотрел на неё пытливо, как часто смотрел с прошлой осени, — и даже когда она будет, ничего не изменится. Если тебя что-то печалит, если захочешь чем-то со мной поделиться или на что-то пожаловаться, как раньше… ты ведь по-прежнему моя дочь. Не дочь короля Дейла — дочь Барда Лучника, эсгаротского лодочника и контрабандиста. Так что выше нос, Сигрид! — Хорошо, отец, — она низко наклонила голову. — Сигрид, вот ещё что… — невесело произнёс он. — Что такое? — снова обернулась она, затрепетав в испуге. — Ничего. Показалось, должно быть, — Бард нахмурился и склонился над свитком, а она беспрепятственно выскользнула за дверь. Вода для посуды успела подостыть. Сигрид подвесила над очагом котелок и до боли в пальцах вцепилась в край стола, вонзив ногти в дерево. Её нестерпимо мутило — теперь уже не из-за тягости, а из-за отвращения к себе; она трудно сглотнула — и опрометью бросилась за дверь, чтобы согнуться у самого крыльца в приступе рвоты. Выветренный камень наружной стены дома немного остудил пылающую огнём кожу, когда она прислонилась к ней лбом и едва слышно застонала сквозь крепко стиснутые зубы, утирая рот. …лгунья! Ни стыда ни совести; ни совладать с собой, ни ответить за это не по силам. Она вздохнула со странным облегчением, когда гонец лесного короля увёз с собой грузный ларец с изумрудами Гириона, навсегда теперь связанные с мыслью о бесстыдной лжи. Высокий золотоволосый и сероглазый эльф в зелёном плаще натянул поводья, придерживая горячащегося коня, спрыгнул с седла и легко, но почтительно поклонился ей, открывшей дверь, как первой, кого встретил в этом доме, а она подумала о Тауриэль; третья неделя была на исходе — ни вестей, ни эльфийской девы. Раньше, после Битвы Пяти Воинств, в её очарованном оцепенении, в хлопотах и заботах и погоревать-то толком некогда было, а теперь нашлось время — да горе незаметно притуплялось с каждым днём, как лезвие ножа, не лежащего без дела. Будущее готовило для него точильный камень, но оно, это будущее, было далеко — о, так далеко, казалось ей, что дожить до него невозможно; зато долгими зимними ночами, если подкрадывалась бессонница, Сигрид сворачивалась в клубок под одеялом в холодной постели, прижимала ладони к животу, словно хотела заслонить свою тайну от всего мира, и закрывала глаза, коротая время до утра без сна, но в полусонных мечтах-видениях и днём грезя наяву. Иногда она закрывала глаза и ей мнилось, какой стала бы их — и её — жизнь, останься тогда Фили в живых. Иногда она закрывала глаза и представляла себя величественной и прекрасной Королевой-под-Горой в подбитой снежно-белым мехом мантии, на каменном троне и с тяжёлым златокованым венцом на голове, в рыжих отблесках от огней факелов и свечей, отражающихся в зеркальном полированном зелёном камне и богатом узорном золотом убранстве огромных залов Эребора… Только это тусклое марево из выдумок о никогда не виденном в действительности и известном только по рассказам Баина Подгорном королевстве быстро рассеивалось и редко её тревожило — чем дальше, тем реже. — …там лестницы из скользкого мрамора, — проворчал Баин, — я с такой едва не загремел вниз. Господин Двалин как схватит за шиворот! Ругался, — и он, думая, что незаметно, потёр шею. — На кхуздуле… — А золота действительно так много, как ты поначалу говорил? — ехидно полюбопытствовала его младшая сестра. — В сокровищнице я не бывал, само собой, — приуныл он, — но украшения все из золота. Слышал, в одном из пиршественных залов даже пол из чистого золота… недавно залитый. Да что говорить, — Баин махнул рукой, — сама всё весной увидишь. Иногда она закрывала глаза и воображала высокие каменные палаты, освещённые тёплыми и яркими неугасающими огнями, приручённое пламя в камине, толстые шкуры на полу, в которых тонут босые ноги, глубокое и уютное кресло в углу, тихие и спокойные вечера, запах трубочного зелья и плывущий под потолком сизый дымок, прибережённые для этого времени слова, многие радости и немногие печали, год за годом под небесами из зелёного мрамора. — …Сиг, как тебе? — обеспокоенно осведомился Баин, когда он и отец предложили ей взглянуть на труд их зимних вечеров. — Ладно получилось? — Это же… — она протянула руки и заворожённо погладила обод колеса, повернула его, прислушиваясь к жужжанию и постукиванию. Светлое тёплое дерево новой прялки было немного шероховатым, не то что отполированное временем до блеска дерево старой, материнской, на которой Сигрид учили прясть сердобольные соседки и которая исчезла в драконьем пламени вместе со всей прошлой жизнью. — Ох, спасибо! — А я же говорил, что понравится! — брат радостно оглянулся на отца. — Спасибо! — она раскрыла объятия и от души звонко расцеловала их обоих, залившись румянцем благодарности. — Остался только ткацкий станок, — кивнул сыну Бард и подмигнул ему, приподняв уголки рта: — И в доме больше не будет праздных женских рук. — Чьи это руки здесь праздные? — задиристо влезла Тильда, не заметив улыбки. Иногда она закрывала глаза и видела, как заплетает косы ему и их сыновьям: бережно расчёсывает гребнем с крупными зубцами — серебряным, украшенным драгоценными камнями, или совсем простым деревянным, украшенным лишь незамысловатой резьбой, — перебирает слегка вьющиеся золотые пряди, собирает, скручивает в причудливое плетенье, закрепляет заколками и зажимами и любуется делом своих рук. — …а я вчера видел короля Даина и говорил с ним, — похвалился Баин и бросил на Тильду победительный взгляд. — И ничего он не жуткий. Ну, грозный, не без этого. Про здоровье спрашивал. — Твоё? — рассеянно спросила Сигрид, кладя аккуратную штопку на протёртый локоть его рубашки. — С чего бы? — фыркнул брат и пожал плечами: — Просто справился, все ли в нашем доме здоровы. — Он набрал в грудь воздуху и заговорил низким голосом, видимо, подражая Королю-под-Горой: — «Гору кузнечные горны обогревают, не чета очагам в Дейле, а зима в этом году обещается долгая и переменчивая, как настроение у остроухих… хм», — Баин поперхнулся, закашлялся, а потом сдавленно просипел: — Зато у нас небо над головой, а не камень. Иногда она закрывала глаза и думала, что Фили прожил на этой земле впятеро больше лет, чем она, и прожил бы ещё столько же, ещё дважды, трижды по столько, почти не меняясь лицом и телом, а нежного яблоневого цвета её юности, красоты и силы хватило бы на недолгих два-три-четыре десятилетия — потом постепенно, но неумолимо, неотвратимо, неизбежно её лицо избороздили бы глубокие морщины, её волосы отбелила бы до цвета снега и пепла седина, её тело ослабело бы под тяжестью прожитого и пережитого. — …Сигри, у тебя что, уже веснушки высыпали? — спросила Тильда, внимательно вглядываясь в её лицо. — Солнца ведь почти не бывает, — и недоверчиво потёрла свою переносицу. — Где? — мягко, но непреклонно отодвинулась она, отложила вязанье и провела ладонями по щекам. — Да вот же! — Тильда для верности легонько потыкала пальцем. — И на носу, и здесь, и здесь, и даже здесь. — Она засмеялась: — Ты как будто краской для ткани обрызгалась! Иногда она закрывала глаза и невыносимо ясно осознавала, насколько же коротка и скоротечна была бы её человеческая жизнь по сравнению с его гномьей и как много неутолимой скорби осталось бы Фили — и не только ему — после неё. — …вот, возьми, — Тильда сунула ей в руки кожаный мешочек. — Что там? — она потянула шнурок-завязку, мешочек приоткрылся — в свете очага солнечно заблестели мелкие жёлтые бусины из стекла. — Баин принёс, — мотнула головой её сестра. — Сегодня под Горой заработали стеклодувные печи, — отозвался брат, смывавший с лица остатки копоти, и потрогал белые пятнышки свежих ожогов на тыльной стороне кисти. — Сам делал. — Помнишь, ты говорила, что не знаешь, чем вышить серединки у нарциссов на моём платье? — затормошила её Тильда. — Теперь есть чем! Правда, здорово выйдет? Иногда… Иногда она закрывала глаза, и её брала такая злость, такая боль и тоска, что казалось, нет ей иной дороги, кроме как за порог дома и по узким улочкам вниз, к реке, где выжидающе-хищно щерились острыми клыками тонкого молодого ледка большие проруби, из которых набирали воду и в которых полоскали бельё. Стиснутое руслом в истоке течение Бегущей у Дейла широко и вольно разливалось в тугой излучине [2] и было мнимо ленивым и слабым, но стоило только чуть разжать руки, чтобы обжигающе холодная свинцовая зимняя вода жадно затянула под лёд и унесла деревянное ведро или рубаху у нерасторопной хозяйки. Сигрид даже ничего не пришлось бы делать — много ли надо, чтобы неудачно поскользнуться и упасть в воду? Совсем немного. Всего лишь один-единственный неосторожный шаг на краю, где лёд гладкий, как стекло, от постоянно плещущей на него воды и так заманчиво, обманчиво присыпан снежком, который надувает злыми восточными ветрами с пологих берегов… Жидкий холод хлынул бы в лёгкие, и темнота пришла бы как… что? Избавление? Вода взяла — говорили в Эсгароте о чём-то безвозвратно утерянном; что вода взяла, не возвращается таким, каким было. …достаточно было бы просто оступиться, вот и всё. В дни после таких ночей Сигрид чудилось, что она отчётливо слышит зов сонной, но не спящей реки — едва слышный и ясно различимый ею зов, в котором сплелись и слились воедино звон мечей и лязг боевых молотов по окованным железом краям щитов, пронзительный свист сыплющихся градом стрел и низкое надрывное гудение тетивы лука, тяжёлый трепет летящих по ветру и клонящихся к залитой кровью земле знамён и звучные, грозные боевые кличи, тихие стоны умирающих и мучительно протяжные погребальные плачи — на эльфийском и на всеобщем. За что бы Сигрид ни бралась, всё валилось из рук — Тильда, тяжко вздохнув, сметала черепки от очередного разбитого горшка, досадливо морщась, солила похлёбку, запоздало ойкнув, вскакивала из-за стола, чтобы нарезать хлеба, ехидно фыркнув, поддевала нитку, распарывала кривой шов и принималась шить сама, — и горе оборачивалось угольно-чёрной кошкой, которая неотступно следовала за Сигрид по пятам или назойливо забегала вперёд, заглядывая в лицо. У неё были ярко-жёлтые глаза с узкими вытянутыми зрачками — двумя щелями в бездонную черноту вечности. Совсем как у проклятых драконов, если верить старинным легендам. …просто оступиться — вода взяла бы. Эта мысль в последнее время приходила всё чаще. Сигрид выступила из бадьи, торопливо обтёрлась и подошла к недавно появившемуся у неё зеркалу. Отполированный до блеска металлический щит в кованой раме послушно отразил её во весь рост. Она мельком окинула взглядом свою меняющуюся фигуру. Об отяжелевшей груди и раздавшихся бёдрах ей вернее говорила одежда, чем отражение, которое не с чем оказалось сравнить: в Эсгароте у неё не было такого огромного зеркала. Она и раньше не замечала — или не искала, должно быть — взглядов, алчущих красоты, и не рассматривала себя, пытаясь эту красоту найти, а теперь к чему ей быть красивой, если тот единственный, кто её разглядел, ни-ког-да не вернётся к ней! Вот и сейчас она пыталась понять, заметно ли со стороны, что живот начал немного выпирать, как точно чувствовала рука. …и вода взяла бы. На следующее утро она распахнула дверь. Накануне опять пришла оттепель с мокрым воздухом, с голубовато-серыми и синевато-чёрными мягкими, как тонкое шерстяное полотно, облачными небесами, с кипенно-белым, нестерпимо светлым снегопадом. Она обречённо-решительно готовилась ступить за порог, на крыльцо — крупные снежные хлопья полетели ей в лицо, невесомо касаясь кожи и оседая на ресницах; они оседали и таяли — ресницы и щёки мгновенно стали мокрыми, мир расплылся перед глазами. — Сигри, ты за водой? — окрикнула её Тильда и с сердитой заботливостью проворчала: — Оденься, простынешь же! И ведро ты забыла! А она до крови под ногтями уцепилась за дверной косяк, чтобы удержаться на ногах, и искусала до крови же губы, чтобы удержаться в сознании, потом сердито стёрла рукавом непрошеные слёзы и в очередной раз дала себе слово перестать плакать: от неслучившейся жизни ей осталось мало памяток — пальцев одной руки с лихвой хватит для счёта, — но всё-таки намного больше, чем она заслуживала, как порой казалось. И слёзы не помогали — только вредили, причём не ей. — Нет, Тильда, — хрипло произнесла она, не поворачиваясь, чтобы сестра не заметила её наверняка шалого взгляда. Во рту было солоно. — Просто душно. …взяла бы, да не возьмёт! Не возьмёт вода того, что принадлежит не ей одной. Снег этой зимой шёл часто, обещая плодородный год: буйный разлив реки, пышное цветение и богатый урожай, — как это всегда бывает после войны. Снег засыпал пустошь Смауга, поросшую подрагивающим под порывами ветра низким и чахлым сухим бурьяном. Снег засыпал Одинокую гору и её отроги, бледным саваном ненадолго укрывая чёрные скалы проклятой Вороньей высоты, с которых его лёгкое покрывало сдёргивали безжалостные горные вихри. Снег засыпал высокие курганы над погибшими людьми и эльфами, похороненными под сенью Горы и под стенами города, что они защищали ценой своих жизней, хоть и пришли туда ради войны, а не ради мира. Снег засыпал замёрзшую реку, сглаживал линии изгибов русла, прятал полыньи и протоптанные к ним тропы — горе разжимало железные когти и выпускало её истерзанное сердце, а Сигрид слушала, как снаружи оседает с глухим хрупаньем под чьими-то шагами влажный оттепельный белый покров, и умывалась лёгкой снежной водой до румянца, и дышала полной грудью, и становилась вдвое ласковее и приветливее с Тильдой и Баином, с отцом, с соседями. Луна прирастала и убывала и подвела её уже четырежды, когда Тильда легко простудилась и начала нехорошо покашливать, и возвращаясь с реки после стирки, Сигрид завернула в небольшой дом на отшибе, где поселилась матушка Марта, славившаяся на весь Эсгарот умением принимать роды, врачевать травами — и травить ими, заговаривать кровь — и отворять её; впрочем, об отравах и кровопусканиях в Озёрном городе говаривали с оглядкой. Сигрид поставила корзину с бельём на чисто — ни соринки — подметенный пол. — Мне нужен грудной сбор от кашля, — сказала она; тошнота недавно перестала мучить её, но от густого запаха трав, отваров, настоев, мазей и притираний, пропитавших воздух здесь, всё равно становилось немного дурно, — и листья мяты, — она вспомнила, что мята помогает от бессонницы, а дома как раз закончилась. Ответ прозвучал благодушно, словно не было накануне зимы встречи, которая теперь казалась такой давней, не было речей, которые тогда казались бессмысленными. — Не себе же берешь — сестрице, должно быть, королевская дочь? — белые пухлые руки матушки Марты ловко перебрали мешочки на стене и выложили на стол корни алтея, двоелистник и душицу, а потом она уставилась на Сигрид, пристально рассматривая веснушки на её щеках, которые не были веснушками. Сигрид торопливо прижала пальцы к губам, но спохватилась и медленно убрала руку. А матушка Марта, вдоволь наглядевшись, продолжила невыразительно, как будто сказанное её ничуть не занимало: — У меня есть и снадобья, избавляющие от… других бед. Но они стоят дороже, чем этот сбор и мята, — она пренебрежительно пошевелила сухие травы и корешки. — Много дороже. Кровь бросилась Сигрид в лицо; как ни скудны были её познания, она поняла — и прежде, чем сердце успело возмутиться, разум перебрал немногие ценные вещи, что у неё были. Памятка Тауриэль. Золотая монета отца. Серебряная подвеска Фили. Где-то на самом дне сознания, среди вязкого, липкого ила тёмных желаний и представлений забилась суеверная мысль — это она во всём виновата, это она его погубила: нельзя отдавать кому бы то ни было свою удачу. Должно быть, ей суждено было погибнуть в день Битвы Пяти Воинств, не ему, но Фили оставил ей оберег, и она уцелела, а он умер; он умер, потому что ему не хватило удачливости, обменянной на прядку волос — просто памятку, не способную защитить ни от меча, ни от стрелы. Это же не кольчуга и не щит — всего лишь память, она никого ещё не спасала. …никого, правда? — Надумаешь — приходи, — матушка Марта уселась в продавленное кресло и откинулась на спинку, вытащила из кармана фартука старую глиняную трубку и принялась набивать её. — Не принуждаю. Сигрид молча положила на стол положенную плату в меди, забрала пучки трав и связки корешков, подхватила корзину с бельём и не стала прощаться, хоть и возвращаться не собиралась. Ей нечем было заплатить, ей на самом деле не хотелось платить — и она всё тянула и откладывала, а там и весна набрала силу. Март перевалил за середину. С юга возвращались птицы, их голоса оживляли ясные розовые, лиловые и сизые утренние часы. Солнце не только светило, но и грело, хоть тепло его и было пока обманчивым. На пустоши ещё лежали последние сугробы, но в чёрных окнах проталин уже стояла вода, и скоро покинутые, но не забытые пашни в окрестностях Эсгарота должны были зазеленеть тонкими и несокрушимыми стрелками озимых [3]. Снег на мощённых потрескавшимся камнем улицах Дейла таял, и звонкие бурные ручьи сбегали под уклон к реке, прокладывая себе извилистые пути среди обломков песчаника и известняка, среди гальки и глины. На ночь они покрывались тонкой прозрачной корочкой льда, замирали и умолкали, а днём снова начинали звучать — певучей россыпью колокольцев и струнных переборов арф. Лёд на Лесной и Бегущей стронулся ещё пару недель назад — по Долгому озеру, где скапливались льдины из двух рек, из-за заторов плавать было нельзя, но в Дейле вытаскивали из наскоро построенных в начале зимы лодочных сараев лодки, чистили и скребли дерево, соскабливали с уключин [4] ржавчину и смазывали их маслом, смолили и красили борта. Впереди было много работы: пахота и сев, разведение садов, восстановление Дейла и Эсгарота, ярмарки и жатва, вечные повседневные заботы и хлопоты, будни и праздники — жизнь. От резкого таяния снега Бегущая разлилась, вода подступила к основанию городской стены и подтопила нижние, полого опускающиеся к реке улицы, но на подсохших пригорках повыше уже пробивалась трава и распускались первые, самые смелые весенние цветы. Тильда — раскрасневшаяся, улыбающаяся, в полурасстёгнутом пальтишке и съехавшем набок развязанном шарфе — однажды примчалась с улицы, оставляя на полу кухни мокрые следы. В руках она держала несколько золотистых ранних первоцветов, помахивая ими, как воинской добычей: — Сигри, смотри! Сигрид мельком тронула влажные стебли в каплях воды, пахнущие последним снегом и ещё прохладной влажной землёй, и привстала на носки, пытаясь кончиками пальцев дотянуться до глиняной кружки с отколотой каёмкой на самой высокой дальней полке — сгодится вместо вазы. Она подвинула кружку к краю и вдруг вздрогнула и охнула; задетая кружка покачнулась и упала прямо ей в руки — Сигрид совершенно бессознательно прижала её к груди и села на скамью. …как странно… Какое-то чудное ощущение пробудилось внутри — настолько чудное, что осознать его получалось с трудом. Она пришла в себя от голоса Тильды: — Что случилось? — допытывалась сестра, заботливо заглядывая ей в лицо; забытые первоцветы лежали на столе. Ощущение вернулось; что-то снова легонько шевельнулось под сердцем, словно в тёмной заводи плеснула хвостом рыба и по воде разошлись круги, и Сигрид почувствовала, как губы неудержимо расцветают улыбкой. — Да так, голова закружилась! — засмеялась она, выпустила из крепко стиснутых пальцев кружку, наполнила её водой и поставила цветы на полку над очагом, подальше от огня, чтобы сберечь от жара нежные лепестки. И украдкой погладила живот, а потом подняла руки, чтобы заправить выбившиеся из причёски волосы; обрезанная прядка у левого виска отросла настолько, что больше не бросалась в глаза и найти её удавалось не сразу. …от счастья; я сохраню его во что бы то ни стало, и будь что будет. Но решить было проще, чем сделать: до пира в честь весеннего равноденствия в чертогах Короля-под-Горой оставалось с десяток дней, а Сигрид напряжённо думала не о том, успеет ли дойти до Дейла торговый караван из Дорвиниона — иначе и Тильде, и ей стыдливо прятать под подолами старые башмаки, а не хвалиться новыми туфельками в цвет платьям, — и не о том, заплести ли волосы или оставить их распущенными — подаренная Бофуром лента ждала своего часа. Она сосредоточенно размышляла, сможет ли скрыть, что в тягости. Ей уже постоянно приходилось подтягивать пояс юбок повыше, чтобы округлившийся живот был не слишком заметен, все сорочки и бельё давно оказались расставлены в боковых швах, но она совсем забыла про платье, сшитое для торжества, — платье, над которым она просиживала долгими вечерами с тех пор, как дошила наряд для Тильды. Оно почти неосознанно кроилось и смётывалось с запасом — и запаса всё равно не хватило. Сигрид с колотящимся сердцем вынула его из сундука, примерила, медленно повернулась перед зеркалом, чтобы посмотреть на себя со всех сторон, и тяжко, мучительно застонала, прикусив губу: даже шнуровка на боках и спине праздничной, расшитой тонкими разноцветными нитками льняной сорочки, затянутая так туго, что едва получалось дышать, не поправляла дела. Она вонзила ногти в ладони: в новом наряде, который неточно и небрежно, но всё-таки плавно очерчивал и облегал фигуру, она выглядела брюхатой столь явно, что в таком виде ей не стоило и носу казать за порог комнаты, чтобы не выдать себя. Сигрид сбросила платье, на несколько мгновений прикрыла глаза, давя в себе сожаление, — и решительно взялась за ножницы, безжалостно вспарывая когда-то верно проложенные строчки: у неё есть ещё десять дней и десять ночей, за этот срок можно спрясть шерсть, соткать полотно, отбелить его, выкрасить и сшить новое платье… а не только перекроить уже готовое. Больше всего зимнего времени у неё ушло на брошенный по вороту, подолу и рукавам орнамент из веточек незабудок, вышитых крашеными шерстяными нитками, — так его-то трогать нужды и не было. …сама виновата. Шить приходилось ночами, чтобы никто не увидел; в свете свечи и огня в камине ткань платья меняла оттенки, оставаясь синей. Синей, как васильки среди высокой пшеницы на принадлежащей семье Барда Лучника полоске — Тильда всегда плела из них тонкие веночки; созревшие светло-жёлтые колосья сухо позванивали, когда сталкивались под порывами горячего летнего ветра, от которых по полю бежали друг за другом и никак не могли друг друга догнать тёмные и белёсые волны. Синей, как незабудки среди низинного разнотравья в звонких от голосов птиц и ручьёв перелесках. Из них сплетали пышные венки на праздник середины лета незамужние девушки, чтобы подарить возлюбленному или озёрной воде. Поверья гласили, что венок из незабудок, надетый на любимого, привязывал его сильнее любого приворота, потому что принимался по доброй воле, а отданный волнам — отвечал, долго ли ждать встречи с суженым: удержался на поверхности воды — скоро посватают, утонул — ещё год, не меньше, сидеть в девках. Синей, как цветы горечавки, выглядывавшие из густого переплетения травы на склонах каменистых холмов в окрестностях Долгого озера, — яркие, словно россыпь осколков неба. Синей, как белёное полотно, выполосканное в весенней воде, где отразилось глубокое и чистое после многоснежной зимы тёмно-лазурное небо; лён и шерсть обычно красили корой дуба или листьями шалфея, но нет синевы ярче, чем небесная. Синей, как крупные сапфиры в витом серебряном венце — Сигрид довелось как-то увидеть такой в ювелирной лавке в Эсгароте и даже подержать недолго в руках, благоговейно затаив дыхание, чтобы не затуманить ненароком маслянисто-глянцевую поверхность камней. Синей, как кобальтовое стекло [5] из Эред Луин, Синих гор. Изделия из него: чаши, графины, вазы, флаконы с цветной росписью, или с вытравленными матовыми орнаментами, или с переливчатыми разводами, или просто гладкие, без рисунка, — иногда попадали в Озёрный город с караванами западных купцов, бережно завёрнутые в плотный пергамент и мягкую ткань. Синей, как глаза гномьего короля без короны — Торин, его звали Торин… Торин Дубощит, — мимолётный взгляд которого — исподлобья — намертво въедался в душу своей непримиримой тоской и такой же непримиримой гордыней. Не стоило думать дальше, это всё ещё было слишком трудно и больно, мысли сразу начали путаться, уплывать и гаснуть, а руки — слабеть, дрожать и терять сноровку; у Фили глаза были иного оттенка: сталь, и вода, и свет — спокойный и немного усталый осенний свет, рождённый пасмурным небом. Да, не стоило думать, но она подумала, и острая игла вонзилась в палец — Сигрид тихонько ойкнула, бросила шитьё и поднесла руку ко рту, чтобы высосать кровь из ранки, пока на ткани не появилось пятно, отстирать которое будет ой как непросто. И без того недалеко до беды. Она с трудом подавила тошноту, подступившую к горлу из-за железного привкуса на языке, и поморщилась от саднящей боли: подушечки пальцев у неё все были испещрены темнеющими точками — следами того, насколько торопливо она перешивала платье к пиру в чертогах Эребора. Пламя в камине уже угасло, огонёк свечи подрагивал, то пригибался, то вздымался, чадил и коптил, по комнате метались страшные тени. Из-под двери тянуло сквозняком, а в каминной трубе громко гудело и завывало, вздымая пепел: пришла долгая пора пронизывающих, проникающих повсюду сырых и особенно холодных от близости разлившейся реки весенних ветров, и сейчас снаружи бушевал вихрь, сотрясающий старые каменные стены дома так, что из щелей кладки сыпался песок и колыхались небогатые драпировки, а оконная рама поскрипывала под давлением потока воздуха. Ткань платья, лёгшая на стол причудливыми складками, даже в тусклом свете продолжала переливаться разными оттенками синего: васильком, незабудками и горечавкой, небом и сапфирами, стеклом и живой синью взгляда, как если бы впитала в себя все подходящие краски мира, — и была мягкой и тёплой на ощупь, словно камышовый пух… Сигрид, как будто впервые, коснулась её кончиками пальцев, бездумно разглаживая, и перевела взгляд на окно. В него было видно тёмное небо и мерцающие в просветах рваных туч звёзды, уже чуть побледневшие: ещё одна бессонная ночь подходила к концу, до рассвета оставалось совсем недолго, небеса с восточного края постепенно начали сереть. Непроглядно-чёрным, чернильным, нависающим над городом массивом на их фоне проступал резко очерченный силуэт Одинокой горы — к счастью или к горю, окно в комнатке Сигрид выходило на север, прямо на отвесную скальную стену, где располагались Парадные врата Подгорного королевства. Огни Эребора — иногда мигающие, то и дело загорающиеся и гаснущие золотые пятна, сплетающиеся в запутанную сеть на склоне горы — казались размножившимися отражениями свечи в дроблёном переплётом стекле. В пещерах не было смены сезонов, чередования дня и ночи, и могло статься, что и в этот поздний час под Горой кипели восстановительные работы, чтобы было чем встретить гостей — хотя бы не ударить перед ними в грязь лицом, а лучше удивить. Сигрид вздохнула, распрямила уставшую спину, закрыла глаза и потёрла виски — по внутренней стороне век поплыли разноцветные пятна, — потянулась, щипцами сняла со свечи нагар и снова взялась за платье — до пира оставалась неделя, её ночные бдения принесли плоды: если сегодня постараться и не отлынивать, завтра можно будет снять намётку и надеяться, что расставленных швов и приподнятой линии талии окажется достаточно. Раздался тихий стук, и дверь скрипнула, отворяясь. — Сигри… — позвала Тильда. — Кошмар приснился? — спросила Сигрид, втыкая иголку в ткань, откладывая шитьё и поднимаясь навстречу. — Ага, — шмыгнула носом Тильда, стоявшая на пороге её комнаты в одной ночной сорочке, босиком и с одеялом, наброшенным на плечи. — Дракон. Сигрид уложила её в свою постель, накрыла одеялом, заботливо подоткнула его края и села рядом с сестрой, ласково погладила её по волосам: — Здесь тебе никакие драконы не страшны. — А ты чего не спишь? — пробормотала Тильда и — заметила, остроглазая! — добавила: — Платье зачем-то затеяла переделывать… — Да вот, располнела твоя сестрица, перед людьми стыдно, — отшутилась Сигрид. Она беспокойно огладила ночную сорочку на животе и боках и с леденящим кровь ужасом не в первый раз осознала, как расплылась за зимние месяцы, как выдаёт её тонкая прежде талия, но нашла силы закончить во взятом дурашливом тоне: — Не то с голоду пухнет, не то ест больше всех… «…не то честь свою девичью прогуляла с кем-то», — сурово закончила она про себя. И вправду, не сегодня-завтра старшую королевскую дочь, которая не сберегла целомудрие для будущего супруга, ославят на всех площадях Дейла. Она редко выходит из дома, но люди всё равно скоро начнут замечать. Конечно, ей удастся скрывать ещё сколько-нибудь времени, если только на весеннем пиру в эреборских чертогах никто из подданных эльфийского владыки не подойдёт поздравить короля Барда с внуком. — А брат Гленды спрашивал о тебе, — вдруг сказала Тильда. — Который? — рассеянно отозвалась Сигрид, поправляя замятый край одеяла. — Гвилим, — быстро ответила ей сестра и проговорила тоненьким голоском, явно передразнивая кого-то: — «Неужто принцесса Сигрид Прекрасная заточена в башне, охраняемой свирепым драконом? Так я готов сразиться с ним, освободить её и умчать в свой замок!» — Не надо о драконах, — тихо ответила она, не поворачивая головы, но Тильда и сама поняла, что сболтнула лишнего, нашла её руку и мягко сжала в своей. Сигрид дождалась, когда она сонно засопит и выпустит её ладонь, бесшумно поднялась, снова незаметно подоткнула одеяло, чтобы сохранить скупое тепло, и вернулась к своему шитью. Игла проворно сновала в пальцах, изредка раня их, стежки ложились ровно, один к одному, свеча вздрагивала, потрескивала, плакала восковыми каплями и таяла вместе с ночью, и Сигрид невольно вспоминала другую такую же длинную, тёмную и молчаливую ночь. Где же сейчас эльфийская дева? Когда она вернётся? Её взгляд то и дело обращался к Горе — эти огни иногда казались ей огоньками, которые зажигают в годовщины смерти у надгробных камней дорогих усопших. …вернётся ли Тауриэль? Когда небо совсем выцвело, побледнели огни Эребора, силуэт горы вылинял из чёрного в тёмно-серый и низкие тучи, вечером пригнанные ветром с севера, рассыпались и распались последним напоминанием о прошедшей зиме — недолгим мокрым снегопадом на грани ночи и утра, она оставила почти переделанное платье на столе и прилегла подремать рядом с Тильдой. Она думала поспать час-два, не больше, но, проснувшись, поморщилась оттого, что всё тело затекло, и, выбравшись из-под одеяла, обнаружила, что день давно начался без неё: солнце забралось довольно высоко на очистившееся ярко-синее небо, дом полнился не обычной шумной утренней суетой, а тишиной, голоса Баина и Тильды доносились откуда-то снаружи. Сигрид подошла к окну. Последний снег тонким слоем присыпал округу, вдали солнечные лучи отражались от него и слепили глаза, но в тени дома он казался голубовато-серым. Тильда, сидя на ступеньке, от скуки лепила небольшие снежки, которые не очень-то метко бросала в Баина, чтобы освободить руки и погреть их в рукавах. На её коленях лежало красное яблоко — последнее, наверное, из корзины, привезённой однажды в дар от лесного короля, — и Митлум, которого Баин чистил, косился на него с предвкушением. Мир снова стал белым-белым, светлым и чистым, как в первый зимний день. Сигрид умылась, оделась, прибрала постель и вместо завтрака присела к столу: сделала последние стежки, завязала узелок, перекусила нитку, убрала иглу в корзинку с рукоделием и начала вытягивать яркую намётку, собираясь примерить платье. Ребёнок шевельнулся — раз, другой, — потом затих. — Сигрид, — неслышно вошедший отец постучал по косяку, привлекая её внимание. — Да, отец? — она встряхнула и сложила платье и с силой потёрла щёки, должно быть, бледные после бессонной ночи и позднего сна. Бард вынул из-за пазухи что-то, завёрнутое в тонко выделанную замшу: — Помнится, ты просила, чтобы камни были синими. У Сигрид потемнело в глазах от внезапного недоброго предчувствия; вставая, она была вынуждена, испугав саму себя, ухватиться за край стола, чтобы не покачнуться слишком явно. Почти ощупью она протянула руки, принимая свёрток, распутала шнурок дрожащими пальцами, отогнула край — и отшатнулась. На тёмном мягком ворсе сияло светлое, густо покрытое филигранью золото и искрились-переливались искусно огранённые камни всех оттенков синего, от полупрозрачного серо-голубого до насыщенного густо-небесного, — драгоценный поясок из золотых пластинок, щедрый отцовский подарок, какому обрадовалась бы любая дочь. Но Сигрид мгновенно и с неистовым отчаянием поняла, насколько жалкими были её попытки скрыть своё положение, если одной случайности хватило, чтобы их перечеркнуть. Поясок наверняка делался по снятой втайне от неё мерке, а все старые пояса давно стали ей тесны; отец, ни слова не сказавший о том, что она полнеет, верно, и не замечавший этого, теперь приглядится повнимательнее — и неизбежно спросит, а солгать ему прямо в глаза она не сможет — легче умереть. — Не примеришь? Вдруг подгорные мастера в чём-то ошиблись. Балин, сын Фундина, передавая мне заказ, заверил, что тебе понравится, а не понравится — так гномы готовы исправить всё в счёт уплаченного, — весело проговорил Бард и осёкся, всмотрелся не в лицо ей — в её трясущиеся руки: — …А ты будто и не рада, Сигрид. Она опустила голову; две крупные слезинки сорвались с ресниц и покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Не рада, — одеревеневшим, совершенно чужим голосом ответила она; слова доносились как будто издалека и отдавались гулким эхом в ушах, а руки словно бы по собственной воле завернули пояс в замшу, затянули шнурок и протянули дар обратно. — Пояс мал мне, отец. Прости. — Ты даже не посмотрела как следует, — уже серьёзно возразил ей Бард, не спеша взять отвергнутый дар. — Поясок так плох, что и за переделку не стоит браться? — Я знаю, этот пояс не сойдётся на моей талии, — произнесла она со всей твёрдостью, на какую была способна, изо всех сил стараясь, чтобы сказанное не прозвучало речами капризного ребёнка, и положила свёрток на стол, опасаясь, что не удержит в руках и испортит многодневный труд гномьих мастеров. — Сигрид, ты же… — начал Бард, резко замолчал, отступил на пару шагов и, очевидно, оглядел её с головы до ног, словно впервые увидел, что-то обдумывая, сопоставляя её утверждения с платьем на столе. Она наконец осмелилась поднять голову, поймать его взгляд — и, по-видимому, этим убедила окончательно. Его лицо потемнело из-за прилива крови, ноздри гневно раздулись. — Так это правда, — глухо и страшно уронил он, и она в каком-то животном ужасе шарахнулась назад, хотя отец не двинулся с места. — Я не хотел верить. — Он устало провёл рукой по лбу, помолчал и спросил: — Тот гном, племянник Торина Дубощита. Он? — Фили, — безучастно выдохнула-подсказала она. — Но ведь он умер! — потрясённо и яростно проговорил Бард, как будто это только сейчас пришло ему в голову. — Он погиб… а ты… — Да, он умер, — Сигрид приподняла подбородок; её голос не дрогнул, когда она произнесла: — Он умер, а я живу. Я жива. Она горделиво расправила плечи, изогнув спину, и скрестила руки, тем самым только подчёркивая высокую грудь и округлые линии отяжелевшего живота, выставляя напоказ изменившуюся фигуру, но она и не собиралась больше скрывать. Верно, поздно. Надо было или вытравить плод, когда она ещё могла, или утопиться в Бегущей зимой, сразу же, как ей стало известно, или не поймать тот против воли жадный взгляд Фили, когда их пальцы случайно переплелись, или не приходить на берег озера, чтобы его найти, или не признаваться даже самой себе, или не принимать его внимание всерьёз, или вообще никогда его не знать. …надо было. А теперь оставалось лишь смириться со случившимся и попытаться не превратить это в беду — суметь не превратить это в беду; что сделано, то сделано — прошлое не воротишь, как ни старайся, зима закончилась, вешние воды взломали лёд. Бард сгрёб со стола свёрток с поясом, сунул его за пазуху, стремительно развернулся и бросился прочь; его сапоги прогрохотали по лестнице. — Он не брал меня силой! — пронзительно закричала оцепеневшая Сигрид вслед, без капли стыда признаваясь во всём разом. — Я сама этого хотела! — и кинулась за ним. Она выбежала из дома, чтобы увидеть, как отец выхватил из рук ошарашенного Баина поводья, вскочил в седло, стиснул коленями бока коня. Митлум, с которым никогда так не обращались, обиженно заржал, пританцовывая по двору и разбрасывая из-под копыт снег, взвился свечкой и, повинуясь Барду, стрелой прянул вперёд. Сигрид не держали ноги, и она обессиленно рухнула на колени прямо в снег, больно ударившись о скрытые под ними камни: — Не надо! — Сиг, что ты натворила? — подбежал к ней Баин, наклонился и обхватил её за талию, чтобы помочь подняться. — Отец зол, как тысяча орков. — Я… — она огляделась со смутным беспокойством. …что же я?.. Что-то тревожно тянуло внутри, и неловкие попытки брата поставить её на ноги делали только хуже, но Баин вдруг отступил, как отец, и окинул её взглядом с тем же выражением: — Сиг, неужели ты… — он со стоном взялся за голову, сел на ступеньку, уставился в землю и с горечью бросил: — Он, да? Я же помню, ты глаз с него не сводила — ну чисто Счастье с горшка сметаны. Да и он глядел — отчего бы не глядеть! — зло фыркнул он. — А после взглядов и руки распустил, как видно! — Что? — потерянно переспросила она. — Ты… знал? И молчал всё это время? — А ты, верно, предпочла бы, чтобы я тогда рассказал о твоей ночной отлучке отцу! — огрызнулся брат. — Баин… Сигри… — дрожащим голосом заговорила позабытая всеми Тильда, переводя взгляд с брата на сестру и, похоже, совершенно не понимая их. — Что случилось-то? — Разве я думал, что ты совсем голову потеряла… — пояснил Баин не ей — старшей сестре — и хотел добавить что-то ещё, но не успел: Сигрид вскрикнула — дико, как раненое животное. Тревожное натяжение обернулось безжалостной тянущей болью в низу живота и в пояснице. Согнувшись и обняв живот, Сигрид хватала ртом воздух. В стиснутой спазмами груди почему-то опять не было для него места, каждый крошечный вдох резал горло, как ножом. Она застыла в ужасе, всем телом ощущая, как мучительно и непоправимо рвётся что-то внутри, и в глаза ей бросилось впопыхах обронённое Тильдой яблоко на снегу, подкатившееся к самых её коленям, — нестерпимо-красное на ослепительно-белом, яркая кровь на светлой ткани. Она ещё почувствовала, как до смерти напуганная Тильда пытается поддержать её за плечи, и услышала, как сестра громко зовёт: — Баин! Баин! Снег и камни под припавшей к ним щекой сначала показались смертно-ледяными, но темнота вскоре согрела их, дохнула в лицо ласковым теплом, обволокла бесчувствием, которое само по себе было уже не холодом. …ох, знать бы мне тогда… Знать бы тогда, накануне зимы, чем спустя много дней отзовутся все слова и поступки — во что переплавится и отольётся дарёное гномье золото!