His voice

      Этот дуэт был, вероятно, самым искренним за всю историю Опера Популер. По крайней мере, мне так казалось, когда я смотрел в сияющие каким-то странным весельем глаза Кристины. Она так вжилась в роль, что смогла так сыграть? Не думаю, хотя я давно заметил, что актёрские способности Кристины были способны удивить любого. Эта девочка могла расплакаться на сцене, исполняя с Пьянджи дуэт Маргариты и Фауста, она могла убедить зрителя, что пламенно влюблена в знаменитого тенора, хотя, как только опускался занавес, тут же выскальзывала из его объятий, точно шёлковый тонкий шарф, краснея и отходя на пару шагов.       Но на сцене она умела побороть свою природную застенчивость и открыть перед зрителем свою душу, такую же прекрасную, как и её лицо. Она была настоящим Ангелом Музыки, вдохновлявшим не только меня, но и многих других. И все эти люди имели больше шансов получить дар любви, чем я.       Однако я устал ждать и надеяться на что-то, что, казалось, никогда не произойдёт. Кристина должна была сделать выбор: нужен я ей или нет. Как моё сердце трепетало, когда я представлял, что она скажет: "Да..."! Но я тут же вспоминал, что наше счастье было невозможным. А если бы она сказала: "Нет!"... Я не знал, что бы тогда сделал, но чувствовал, что не смогу причинить ей боль, что верну ей свободу, отнятую мною так жестоко, и останусь в одиночестве. Навсегда. Опять стану одиноким, каким был десять лет назад до появления этого яркого луча света и радости в моей жизни. Я знал, какой ответ меня ожидал, но всё же хотел встретиться с ней в последний раз. И идея спеть с ней на сцене дуэт Дон Жуана и Аминты показалась мне интересной.       В тот день я первым делом позаботился о том, чтобы Пьянджи не явился на премьеру "Дон Жуана". Короткого письма с довольно весомыми аргументами, почему он не должен идти и что может с ним произойти, если он всё-таки придёт, хватило для того, чтобы итальянец слёг с несуществующей (я был в этом уверен) температурой. Путь был свободен.       Но директора, так и не внявшие моему совету не лезть в дела актёров, и на этот раз спутали все карты. На сцену вместо Пьянджи вышел Ришар. Помню, как я чертыхнулся сквозь зубы, наблюдая за ним из укрытия. Я был просто вне себя от ярости, ведь он был препятствием, не дававшим мне осуществить мою затею.       За кулисами вмиг стало шумно: Ришар выглядел довольно забавно, а оперный певец из него был, откровенно говоря, слабый. Балерины, сгибаясь пополам от хохота, держались друг за друга, чтобы не упасть. Многие актёры хмурились, едва сдерживая злорадные усмешки, и шипели в сторону танцовщиц, когда их смех становился слишком громким.        Я поискал глазами Кристину: она стояла рядом с Мэг Жири и прикрывала рот ладонью, стараясь приглушить мелодичный, похожий на звон колокольчиков смех. Она была так прекрасна в этот вечер! Мною овладело острое желание дотронуться до небрежно струящихся по обнажённым плечам волос, заглянуть в искрящиеся озорной радостью глаза, сжать маленькие руки в своих, поднести их к губам, поцеловать её в лоб, в губы, поднять её на руки и закружить, заставляя маленькую фею Севера звонко смеяться... Я всё смотрел и смотрел на неё и вдруг почувствовал, словно впервые, до чего я люблю её. Люблю её такой, какая она есть... Я был готов отдать всё за позволение всегда безмолвно следовать за нею повсюду и восхищаться её красотой и милосердием.       Из моей груди вырвался судорожный вздох, когда я почувствовал, как по моему сердцу разливается густая жгучая боль. "Она никогда не станет моей." Она была достойна любви любого человека! Любого, но не меня. Я был виноват в том, что полюбил её, что заставил её страдать... Я был тем, кто должен был пронести одиночество через всю жизнь. Но как мне хотелось, чтобы по дому легко ходило это прелестное создание, чтобы я, играя на пианино, ощущал прикосновение её рук к своим плечам, чтобы она наполняла мою опустошённую душу спокойствием, когда, положив голову мне на плечо, рассказывала мне что-нибудь... Эти мечты, неотрывно преследовавшие меня последние несколько лет, и сейчас продолжали настойчиво являться перед моим мысленным взором яркими картинками простого семейного счастья с Кристиной.       Я был недостоин её любви, но всё же я упорно преследовал её, пытаясь вынудить осуществить мою мечту. Эгоистичность, так я называл такое поведение, застилала мне глаза на справедливость. Я становился монстром, и это было ужасно.       Вот настал тот момент, когда мне нужно было появиться на сцене. Однако Ришар, про которого я уже успел забыть, уже быстрым шагом направлялся в ту же сторону, что и я. Это начинало мне надоедать. Хотелось придушить директора, удавка всегда была при мне, однако я помнил обещание, данное мною Кристине два месяца назад. Я не хотел, чтобы у происходящего были свидетели, поэтому оглушил Ришара только у самого выхода на сцену, предварительно убедившись в том, что рядом никого нет. Аккуратно оттащив директора от выхода, я шагнул на сцену, где уже была Кристина, с трогательной внимательностью перебиравшая цветы, ожидая начала дуэта.

***

      Я почти не слышал музыку, плясавшую в неистовом танце вокруг нас, не слышал также своего голоса и голоса Кристины, всё это пробивалось отдалённым эхом в мой разум, я видел только её лицо, её глаза, в которых теперь плескалась решимость. В этот момент я почти поверил в чудеса.       Невозможно передать словами то ощущение, которое я испытывал, осторожно, боясь причинить ей боль, проводя пальцами по бледной щеке, обнимая её тонкую талию с нерешительностью человека, понимающего, что то, к чему он прикасается, предназначено не для его грубых рук. Любовь, постепенно сменявшаяся слепой страстью, кружила мне голову. Кристина почти не шевелилась, застыв в моих объятиях и став похожей на манекен, стоявший в подземельях. Взглянув на неё, я с удивлением, несколько отрезвившем меня, заметил, что глаза её закрыты. Она испугалась меня... Сладкая истома сменилась горьким раскаянием, и я готов был выпустить её из своих рук, но тут она откинула голову назад, удобно устроившись щекой на моём плече, и зажмурилась сильнее. В этот момент она была похожа на маленького котёнка, готового замурлыкать от удовольствия, и грустная нежность вновь захлестнула меня.       Осторожно отодвинувшись от неё, я сжал её руки в своих. Я уже не замечал огромного количества зрителей, внимательно наблюдавших за нами, я просто хотел сказать ей то, что так долго скрывалось в моей душе. Мне было всё равно, что это услышат все. Пусть слышат. Мне было решительно всё равно, лишь бы меня слышала Кристина.       Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и, казалось, ждала, что я заговорю. Она тоже уже забыла про зрителей. Прекрасные глаза спокойно рассматривали меня, словно в её душе не было и капли страха. Было тихо, только последние аккорды нашего дуэта тихо замирали в зале.       Внезапно глаза Кристины испуганно расширились, и она задрожала всем телом, беззвучно шевеля бескровными губами. На её лице читался нескрываемый ужас. Это было то, чего я так боялся.       Только теперь я понял, что она, наверное, не узнала меня сразу, или (что более вероятно) опять поддалась гипнотическому воздействию моего голоса. Вся её нежность была вызвана непониманием, что она делает. Всё сходилось: только что я перестал петь, она очнулась и теперь дрожала от ужаса! Каким наивным я был, предполагая, что она всё-таки решилась!..       Сердце кольнуло острой болью, словно его пронзили острым ножом. Кровоточащая рана, которая, как я догадывался, никогда не заживёт. А всё-таки, как же она совершенна... Даже сейчас, когда она так напугана...        - Эрик... Эрик... - тихий шёпот прорезал тишину, звеневшую пустотой. - Вы... Там... - она была на грани обморока.        - Я просто хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя, Кристина. Я отдам всё, что имею, лишь бы ты позволила мне быть рядом с тобой! - громко произнёс я, пока она всё ещё дрожала, вцепившись в мои руки своими похолодевшими ладонями.       Кристина замерла. Потом медленно подняла на меня взгляд, и, кажется, слегка порозовела. В её взгляде промелькнуло что-то вроде нежности, и она зачем-то поднялась на цыпочки, положив руки мне на плечи... Изумлённо глядя на неё, я вдруг увидел, как прелестное лицо ещё раз исказилось от боли, и тут она сорвала с меня маску.       Я ещё не до конца осознал случившееся, когда по залу прокатился вздох ужаса, а затем раздались отдельные крики, быстро переросшие в громкий всеобщий вопль. Женщины прятали лица в ладонях, мужчины обнимали их, с едва скрываемым отвращением глядя вверх, туда, где стояли мы с Кристиной.       Я пытался уловить в её глазах отвращение и ужас, но не мог найти этих чувств. Она не закрывала лицо руками, как остальные женщины, она просто стояла и смотрела на меня. Выражение её личика было грустным. Сквозь шум толпы я с трудом услышал её голос, прошептавший только одно слово:        - Прости...        - За что?! - тихо прорычал я. - За то, что наигралась вдоволь с моим сердцем? Или за то, что показала миру ужасного монстра? А, может быть, за то, что появилась в моей жизни и сделала меня несчастным?        - Нет! - вскрикнула она, глядя на что-то за моей спиной. - Эрик, пригнитесь!       Выстрел раздался ровно через секунду после её крика. Я всё же успел упасть на пол, потянув за собой Кристину. Пуля пролетела в нескольких сантиметрах от её головы, и она слабо взвизгнула. Прямо к нам медленно подходили солдаты. Их было всего лишь двое, но они были вооружены до зубов, что делало их опасными. Дрожащая Кристина поползла вперёд, словно загораживая меня от них.        - Отойдите, мадемуазель. Этот преступник должен быть наказан, и нам не хотелось бы, чтобы Вы пострадали, - с едва уловимым английским акцентом произнёс один из мужчин.       Кристина уже открыла рот, чтобы что-то сказать в ответ, но тут я внезапно вспомнил про рычаг. Тот самый, с помощью которого я хотел "похитить" девушку. Резко выкинув руку вперёд и не дав солдатам опомниться, я надавил на рычаг, и пол под нами провалился. Мужчины успели отскочить, Кристина, возможно, хотела последовать их примеру, но я успел схватить её за руку, и она тоже начала падать вниз, туда, где наша история должна была прийти к логическому завершению.