Резервация

Час – разобраться в себе, пока еще тихо. ... Мирно живут только те, кому не за что драться, Ты стал слишком взрослым, ты понял что это война. (с) Кошка Сашка - На моей стороне Всё изменилось. Всё снова изменилось. Уже ничего не будет, как раньше. Я не попала в госпиталь. Просто никто меня не нашёл и не донёс. Когда я отключилась, задавленная чужими ногами, меня никто не поднял. Никто не помог. Порою случались какие-то проблески сознания. Я помню запах гари и небо в огне. Потом я снова отключилась и очнулась уже утром, когда всё кончилось. Спина, руки, ноги, шея – всё болела нещадно, удивительно, как я вообще дошла до палатки. Как открыла рюкзак и обработала йодом раны, до которых смогла дотянуться. Йод, кстати, кончился. Обычно в книгах раненых героев вырубает. Честно – я мечтала об этом. Но избавление не пришло. Я мучилась от боли. Потом меня услышали. В палатке возник какой-то парень, которого я не знаю – до сих пор не знаю, я так его и не отыскала, да уже, наверное, и не отыщу – лицо практически исчезло из памяти. Он спросил меня, нужна ли помощь, и, когда я с трудом кивнула, подошёл ближе, аккуратно расстегнул спальник, задрал мою футболку и обработал чем-то очень жгучим раны на животе. Я, наверное, кричала, а может и нет, я уже не помню. Наверное, это была перекись. Да, наверное. Потом он перевернул меня на спину. Всё тело горело, и я уже не ощущала ни его прикосновений, ни новых очагов боли – всё тело, казалось, было одним сплошным ноющим нервом. Потом парень спросил, кого позвать, я с трудом нашла силы на простое «спасибо» и «никого не надо», и он, кивнув, вышел. Время шло, а лучше мне не становилось. Однако спустя какое-то время я поняла, что я спала несколько часов – последнее воспоминание в темноте, а следующее – уже в слабом свете. Наверное, было облачно. Я шла на поправку, но никто ко мне не заходил. Оказывается, парень перебинтовал мою грудную клетку и левую ногу ниже колена. Пока не было сил их разбинтовывать, я еле-еле могла встать, чтобы дойти до туалета. Потом ко мне всё-таки заглянули. Опухший глаз, исцарапанный лоб и щека – будто в его лицо вонзились осколки. И только всё та же рыжая шевелюра. Никаких слов. Если он не пришёл раньше – значит, не мог. Я его не виню. Мне плевать. Он здесь и сейчас, его пальцы касаются моего лица, моей спины, мне больно, но мне плевать на эту боль. Пусть будет так. Мне хочется расплакаться. Мне всегда казалось, что мне не придётся видеть войны. Что на мой век не выпадет ничего такого. Но я видела – и почувствовала, что это только начало. Я это знаю. И от этого хочется взорваться. Но я не могу даже плакать. Просто прижимаюсь к Лёше. Мне плевать, как это выглядит. На деле это не значит ничего. Это отчаянный порыв утопающего ухватиться за соломинку и спастись. Мы не разговариваем. Лёша помогает мне лечь на спальник и сам ложится радом, окружая меня теплом и безопасностью. Я легко касаюсь пальцами его предплечья. Спасибо. А меня – меня с днём рождения. В ту ночь я не сплю. Но упорно делаю вид, что это на самом деле так – из-за Лёши, который лежит рядом, и, очевидно, следит за мной. И то ли я как-то себя выдаю, то ли он решает, что ночью оставлять меня не стоит. Я не против. Я даже хочу, чтобы он остался. Уже глубоко заполночь. Дыхание Лёши выровнялось, что свидетельствует о том, что он спит. Хорошо. Пускай так. Возможно, я мазохистка, вполне очевидно, что я люблю бередить старые раны. Да и не только старые. В ночь после моего пятнадцатилетия я вспоминаю все события предшествовавшего ему дня. День после концерта. Всё было хорошо. Просто отлично. Мы собрались в шатре. Мы репетировали. Ничего ужасного, ничего подозрительного не происходило. Я не экстрасенс. Я не могу предвидеть всего. Мои выводы не возникают из ничего. Стоит солнцу опуститься за горы, как за пределами нашего спокойного, мирного шатра раздаётся шум. Мы спешно покидаем его. Это случилось. Это всё-таки случилось. Люди с факелами, выкрикивающие абсолютно бессмысленные слова. Люди, у которых не было не единого шанса. Люди, которые были готовы умереть, лишь бы ровно не сидеть на заднице. Легкомысленно. Глупо. Они неорганизованны. Они неподготовлены. Это безнадёжно. У них не было не единого шанса. Не знаю, что стало с остальными нашими. Я не выходила из палатки с целью иной кроме как добраться до туалета или воды с тех самых пор, как израненная приползла сюда. Но я никого не встречала. Все сидели в палатках или где-то ещё. Это неудивительно. Не знаю, что с ними стало. Но я – по собственной глупости, повинуясь какому-то ненормальному порыву – побежала к горе-бунтовщикам. Конечно, я знаю, почему так случилось, знаю, откуда этот порыв. Я бежала туда, чтобы защитить тех, кто мне дорог – вытащить их оттуда, спасти их. Ирены и Наташи там быть не могло – они обе были в шатре вместе со мной, но…там мог быть Лёша. Я побежала туда, чтобы найти его. И я так и не узнала, был он там или нет. Я ещё не была на месте, когда прогремел первый взрыв. Нет, не граната, что-то другое. Хотя, может, и она – я не очень-то разбираюсь в этом. Но смысл в том, что, взглянув на очаг взрыва, я не увидела окровавленных тел – лишь валяющихся друг на руке, вскрикивающих и постанывающих, отброшенных ударной волной парней и девушек. До меня она тоже дошла, но с ног не сбила. В замешательстве я не двигалась с места несколько секунд. А потом возобновила движение. Второй взрыв сшиб меня с ног. Я упала на руку, и сильно больно не было. Я бы даже встала – уверена, я смогла бы встать. Но в дверях появились одетые в военную униформу люди, обратившие бунтовщиков в бегство. Мне просто не дали встать. Всё, что я успела сделать – закрыть голову и шею руками. Но это мало помогло. Никто не смотрит под ноги, когда пытается убежать от смерти. Никому нет дела ни до кого, кроме себя. Очень быстро я потеряла ориентацию в пространстве, а затем – сознание. Помню, иногда оно возвращалось ко мне – вот догорающий факел на траве в метре от меня, а вот, в километрах – небо в огне. Так и не могу собрать мозаику и понять, что это было. Когда я очнулась утром, то, едва поднявшись, оглянулась на Белое здание. Цело и невредимо. Неудивительно. Но бескровно этот бунт не прошёл. То и дело встречались пятна крови – это не могло быть ничего, кроме крови – на траве. Травмированные определённо были. Да и сложно поверить, что обошлось без смертей. От парня, который обработал мои раны, я узнала, что некоторых забрали в госпиталь. Он сказал мне это и что-то ещё, но это в этот же момент он залил перекись в рану на спине, и я уже не могла его услышать. Сейчас, лёжа на спальнике на правом боку, вслушиваясь в мерное дыхание Лёши, я мысленно перемещаюсь в госпиталь. И всё на удивление спокойно. Никакого балагана. В месте, где есть медсестра Алейна, никакого балагана просто быть не может. По крайней мере, теперь, когда у неё было достаточно времени для наведения порядка. Итак, в госпитале всё спокойно. Сама Алейна, с безупречной причёской, сидит в небольшой комнатке – безусловно, служебной, о чём свидетельствует кушетка и стол с ампулами. Сидит на небольшом офисном крутящимся стуле, поджав ноги – ей здесь низко. В руках – рация. Я слышу её голос: «Центр, это Участок шесть, у нас инцидент. Центр, повторяю, Участок шесть, у нас инцидент». Инцидент. Ёмкое, крайне ёмкое слово, способное вместить в себя любую боль и страдания. И хотя вполне очевидно, что в обязанности медсестры Алейны не входила передача по рации информации какому бы то ни было Центру – я в этом уверена – в этом амплуа мне представлялась именно она. Что же, пускай. Я всё равно никогда не узнаю, кто занимается этим на самом деле. Да и незачем. Передо мной прядка волос. Короткая. Обгоревшая. Безнадёжно испорченная. Я касаюсь концов пряди пальцами, и то, что ещё недавно было моими волосами, пеплом рассыпается в пальцах. Хочется домой. Думала, со временем это желание или ослабнет, или нестерпимо усилиться. Но не случилось ни того, ни другого. Всё точно так же, как было в конце весны, когда я прибыла сюда. Монотонное колющее ощущение, словно заноза, которую невозможно извлечь. Дома, надо полагать, спокойнее. Мирное небо, дети не берут в руки факелы и не кидаются на стены. Каблуки моей матери отстукивают по мостовой – идёт на работу. Сестра – в школу. Интересно, как она? Может, из-за меня оказалась в опале? Жаль, если так. Она ещё маленькая. Она многого не понимает. Да и она ни в чём не виновата. А что с отцом? Я не знаю. Что может с ним статься? Он любил меня. Но и мать, и сестру он тоже любит. У него есть они. С ним всё будет в порядке. А со мной – нет. Я уже никогда не буду в полном порядке. Детство кончилось. Давно кончилось. Я осторожно поднимаюсь – не хочу разбудить Лёшу. Ещё и потому, что он может заставить меня лечь вновь. Из сумки достаю дневник и ручку, стараясь как можно тише расстегнуть молнию. Открываю тетрадь – и записываю. Игнорируя боль. Всю боль, любую боль. Это не важно. Что-то происходит. И если моему дневнику суждено пережить всё это – он может оказаться важным. А может и не оказаться. Но это не важно. По крайней мере, я пыталась. Удивительно, как это бывает порой: мысли переплетаются, словно нити, создавая причудливые и поразительно стройные узоры и прочные конструкции. Я уверена в каждом написанном слове. В каждой последней точке. Я словно возвожу город, стоя на пустыре. Я представляю себе это. Бесконечная степь – с дикими травами, пожелтевшими на солнце. И я посреди неё. Стою, подняв руки и задрав голову. А вокруг меня летает камень, что-то чёрное, синее и белое, вокруг меня грохот, который почему-то не оглушает, вокруг меня прямо из земли вырастают высокие здания-башни. А когда все звуки затихают и мои прочные башни перестают рваться к небу, я падаю без чувств на землю. Ставя последнюю точку, я ощутила что-то подобное. Приятное опустошение. Всё, что требовалось, я сказала. Как же хорошо, когда требуемое совпадает с желаемым! Наверное, это правильно. Наверное, так и должно быть. Я складываю дневник в сумку, возвращаюсь на спальник. Теперь я спокойна, но мне всё ещё требуется защита. Поэтому я ничего не меняю, и просто ложусь рядом, не сдержав стон. Всё ещё больно. Очень больно. И я наконец засыпаю. И сплю спокойно, и наутро уже не помню снов. Когда я просыпаюсь, Лёша ещё спит. Пульсирующую боль в ноге уже нельзя игнорировать, и я разматываю бинт. Обнаруженное меня не удивляет. Раны имеют свойство нагнаиваться. Это совершенно обычная ситуация, ни капельки не удивительная. Бинт уже никуда не сгодиться, и, выйдя из палатки, я кидаю его в кострище. Вечером, наверное, подожгу. Я иду к реке. У меня только нож и немного зелёнки. Она тоже заканчивается. Теперь мы кипятим воду, и в обезвреживании её зелёнкой, синькой и йода, уже нет необходимости. Так что не так уж и страшно, если я потрачу всё. На ногу наступать больно, но терпимо. Хуже будет, если я этого не сделаю. Наконец добравшись до места, я сажусь на берегу и погружаю ногу в воду. Здесь недостаточно глубоко, чтобы она полностью оказалась под водой, но этого вполне достаточно. Всегда есть какой-то момент, когда нужно перетерпеть. Мне очень холодно, ногу хочется вытащить и растереть. Но нет. Я терплю, сжав зубы. А потом вообще перестаю чувствовать ногу. Отлично. Это мне и нужно. Вытаскиваю ногу на берег и наклоняюсь к ране. Хорошо, что я разбинтовала ногу и занялась раной сейчас. Возможно, скоро бы началось заражение крови. Я подношу нож к ране и делаю небольшой надрез на тонкой плёнке. Гной тут же вытекает наружу. Я отрезаю часть штанины (эти штаны уже всё равно безнадёжно испорчены), смачиваю её в воде, и снимаю гной. Надавливаю на рану. Убираю гной. Раз за разом, раз за разом. Это продолжается долго. Я уже всё ощущаю, и тихо стонаю от боли, крепко сжав зубы, чтобы не закричать. Когда из раны наконец не выходит ничего, кроме крови, я отрезаю новый кусок ткани, так же смачиваю его в холодной воде, надеясь этим ослабить боль, и перевязываю ногу. Не знаю, насколько умное это решение. Но попробовать стоить. Благо я не в джинсах: джинсой перевязывать открытые раны явно не лучшая идея. Ну, наверное. Некоторые раны на правой ноге не загноились. Ну хоть что-то. Раны на руках в относительном порядке. Всё могло быть куда хуже. Я вычищаю гной только из одной небольшой раны, да и того оказывается очень мало. Как бы дотянуться до спины? Там тоже может быть что-то такое. Заражение крови мне не нужно. Если оно начнётся, единственное моё спасение – Белый дом. Но я сомневаюсь, что мне откроют двери. Да и испытывать судьбу как-то не хочется. Ниже по течению я замечаю две фигуры. Девушки. Я знаю, кто они. Когда я подхожу ближе, то становится ясно, что они здесь тоже для того, чтобы обработать раны. Одна сидит на земле, задрав юбку, а вторая промывает глубокую, но недлинную рану. - Привет, - негромко произношу я, не желая их напугать. Девушка, обрабатывающая рану, поднимает голову и смотрит на меня. Раньше их было не отличить. Я их всегда путала. Сёстры Иванец были так похожи друг на друга, что можно было подумать, что у тебя в глазах двоится. Теперь этому не бывать. У девушки, которая смотрит на меня, кривой порез от лба до скулы, пересекающий бровь. Рана затянется, но шрам останется. Такие остаются. Уж я-то знаю. Это не аккуратный надрез стерильным скальпелем на операционном столе. Это практически то же самое, что порезаться о край консервной банки. Теперь их уже никто никогда не спутает. Девушка кивает мне и снова наклоняется к ноге сестры. - Я Даша, - говорит она. Она тоже всё понимает. Я прошу у них помощи с ранами на спине. Они соглашаются. Даша хочет разрезать бинт, но Соня останавливает её и снимает бинт с моей грудной клетки. Теперь отчетливо видно, что они разные. Что это не двоится в глазах. Это – два разных человека. С разными взглядами на одни и те же вещи. Раньше это заметить было куда сложнее. Они выглядят потерянными. Я замечаю, что Соня то и дело замирает, и сидит неподвижно до тех пор, пока её не расталкивает сестра. Мне хочется уйти. Я как будто вторглась в их личное пространство, как будто лезу не в своё дело. Но я просто попросила помощи, и она мне действительно нужна. - Откуда у тебя столько ран? – спрашивает Даша, - Ты участвовала в этом восстании? Я отрицательно качаю головой. В другое время я бы напомнила, что в тот момент я была с ними, и о бунте даже не знала. Но сейчас я этого не делаю. Мне больно, у меня нет сил ни на что. Удивительно, что я всё ещё держусь. И просто поразительно, что я всё ещё жива. - Меня кто-то полоснул ножом, когда я убегала. Может, это был и не нож, а какой-нибудь осколок, я не знаю, - продолжает Даша, заливая перекись в рану на моём плече, - Надо было сразу прятаться, но я побежала за Соней. Я ничего не спрашиваю. Очевидно, у Сони были причины, чтобы кинуться в мясорубку. Как и у меня. - А по мне пробежались, - с трудом произношу я сквозь зубы. Больно. Даша замирает, бросив удивлённый взгляд в мою сторону. Запоздало понимаю, что её могло удивить. Мой голос звучал так, будто в этом нет ничего необычного. Будто такие вещи происходят каждый день. Но, по сути, да: эта вещь вполне обычная. Когда начинается паника, всегда найдутся затоптанные, раздавленные чужими ногами тела. Возможно, человечество и считает, что изменилось. Ничего подобного. В мире по-прежнему добивают упавших. Я дергаю головой в сторону вновь застывшей Сони. Даша расталкивает её, и они наконец заканчивают с моей спиной. Я вновь натягиваю футболку, уже ничем не перевязывая раны. Вернусь в палатку – надену чистую. Затем я стираю бинт, снятый с моей грудной клетки, и отдаю его девушкам. Вероятно, Соня сняла его для того, чтобы я могла забрать его себе и потом перевязать раны, но они мне помогли, и я отдаю бинт им. К тому же, он теперь чистый. Соня отрезает кусок, на котором всё ещё видны следы крови, и отдаёт его мне. Остальное забирает и коротко поклоняется мне, сложив руки. Теперь я понимаю, что она так и не сказали ни одного слова, пока я здесь. Что же случилось? Наверное, стоит спросить ещё кое-что перед тем, как уйти. - Много человек погибло? – я смотрю на Дашу, так как на Соню смотреть не хочется. Я и так знаю, что увижу на её лице. И не хочу этого видеть. - Я не знаю, - Даша опускает голову, и в ране на её лице начинает собираться кровь, - Человек семь точно. Может, кто-то ещё умер в госпитале. Я не знаю. Но… - она умолкает. В самом деле, я могу лишь догадываться, что она хотела сказать. Скорее всего, она и не хотела ничего говорить. Скорее всего умер тот, за кем побежала Соня. Это объясняет её состояние. Но можно найти и иное объяснение. Она вполне могла впасть в такое состояние и просто от увиденного. Я прощаюсь с девушками, благодарю их за помощь, и ухожу прочь как можно скорее. Но это “как можно скорее” получается достаточно медленным. Мне больно, и я сильно ослабела. Надо добраться до палатки. Я смогу. Шаг. Ещё шаг. Давай, Бренна, давай, ты справишься. Уговаривая себя, я всё-таки дохожу да палатки. Хочется рухнуть на колени – и именно это я и делаю. И тут же осознаю всю масштабность своей ошибки. От боли темнеет в глазах, и я, вскрикнув, валюсь на бок, и теперь уже вспыхивает новая боль. И я снова кричу, не ожидая её. И бужу Лёшу. - Бренна? – сонным голосом произносит он. Наконец сфокусировавшись, парень вскакивает и оказывается рядом в мановение ока, - Ты в порядке? Что случилось? Ему нужно что-то ответить. Несправедливо по отношению к нему будет хранить молчание в этой ситуации. - Всё в порядке. Я просто хотела переодеться, не удержала равновесие и упала. Лёша помогает мне сесть на колени и окидает палатку. Я переодеваюсь и сообщаю об этом на случай, если Лёша всё ещё ждёт снаружи. Так и оказывается. Он возвращается в палатку, садиться рядом со мной, и словно чего-то ждёт. Не знаю, чего. Не важно, чего. У меня свои планы. У меня есть вопросы. И я задаю их. Лёша рассказывает, что некоторых поймали и утащили в Белое здание. И его в том числе. Когда началось восстание, Лёша и ещё несколько парней допивали последнюю оставшуюся у них бутылку виски, сидя в палатке хозяина пойла. Бутылка была выпита, и они уже достали карты, чтобы поиграть, но снаружи внезапно стало неожиданно шумно, раздались звуки, подозрительно похожие на взрывы, и они вышли, чтобы посмотреть, что происходит. Люди бежали. Некоторые их компании Лёши побежали в том же направлении. А Лёша, пытаясь понять, что происходит, остался стоять. Ну, его и схватили, попутно ударив по лицу несколько раз. Схватили и потащили в Белое здание. Там закинули в какую-то комнату, заперли. Потом пришла какая-то неизвестная Лёше женщина и спрашивала про бунт. Лёша сказал, что ничего не знает. Рассказал, что пил с друзьями в это время. Женщина проигнорировала то, что кому-то удалось протащить алкоголь – на фоне восстания это действительно не было такой уж проблемой. Она взяла у Лёши кровь, видимо, чтобы сделать тест на алкоголь. Спустя какое-то время она вернулась и вывела Лёшу из комнаты. Довела до дверей и сказала, чтобы он уходил. Дождалась, пока он выйдет, закрыла двери на ключ, и ушла. Я тоже рассказываю, что со мной случилось. Легче от этого не становится. Пожалуй, легче уже не будет. После записи в дневнике мне стало намного легче, видимо, это максимум. Больше мы не разговариваем. Снова ложимся на пол моей палатки, на этот раз каждом достаётся по половине спальника. Лёша обнимает меня одной рукой, и я засыпаю под звуки первых капель дождя, ударяющихся о мою крышу. Беспокоит только одно: каждый раз, когда ты думаешь, что хуже уже быть не может, всё становится гораздо хуже.