Резервация

– Как мы спустимся к ним? Без всяких объяснений? – Это единственный способ. Никогда не нужно ничего объяснять. (с) Франсуаза Саган. Немного солнца в холодной воде Проснувшись, я поднимаюсь на локте и, тяжело вздохнув, растягиваю губы в улыбке. – Доброе утро, – произносит Дима, подходит ко мне, наклоняется, легко касается своими губами моих, выпрямляется и уходит куда-то мне за спину. Когда парень в следующий раз появляется в поле моего зрения, он уже полностью одет и вопросительно смотрит на меня. – Ты очень красивая, Ирена, но дело уже к полудню, и, как я понял, к тебе должны прийти ученики. Я вновь тяжело вздыхаю, поднимаюсь и оглядываюсь в поисках своего кимоно. Наконец замечаю его и невольно радуюсь, что оно, по крайней вере, не валяется комком. Удивительно, но даже практически не помялось. – Поможешь с поясом? Обычно я прошу завязать мне оби Наташу. У неё хорошо получается, и делает она это довольно быстро. Бедный Дима мучается около пятнадцати минут прежде, чем я остаюсь довольна результатом. Но зато у меня есть эти пятнадцать минут, чтобы разложить мысли по полочкам. Конечно, мне стыдно. За эту ночь и за всё, что случилось на её протяжении. Но что сделано, то сделано. И я не жалею. Может, это всё – одна большая ошибка, но я не жалею. Теперь всё будет по-другому. Теперь мы с Димой вместе, и я, так или иначе, теперь связана с ним на всю оставшуюся жизнь. Я реалистка, и потому не уверена, что наши отношения продлятся до старости. Эти мысли оставляют после себя лёгкий привкус печали, но я знаю, что заслужила. Поэтому не прогоняю их. Я не собираюсь сваливать всю ответственность за случившееся на Диму. Я тоже виновата, и даже в большей степени. У меня был выбор, и я его сделала. Я выбирала не в состоянии аффекта, я сделала это сознательно, у меня было время подумать. И я готова отвечать за любые последствия своего решения. Я в этом уверена так же сильно, как уверена в том, что сейчас нахожусь на планете Земля. Когда Дима наконец заканчивает с моим оби, я разворачиваюсь и прижимаюсь к его груди. Он этого явно не ожидал, но быстро сориентировался и обнял меня. Пальцами обеих рук я держалась за его футболку так, словно футболка была соломинкой, способной спасти меня, а я – утопающим. Я слышу, что он делает вдох, чтобы что-то спросить, но я останавливаю парня, накрыв его рот рукой. Его сердце ритмично бьется, и я постепенно успокаиваюсь. Возможно, потом мне будет стыдно за этот порыв, но сейчас мне тепло, хорошо и спокойно в Диминых объятьях. Он поглаживает мои волосы, которые, кстати, неплохо было бы помыть. Наверное, даже прямо сейчас. Это даже повод уйти. Я отстраняюсь и, как ни в чём не бывало, сообщаю: – Наверное, мне стоит вымыть волосы. Я оставлю тебя ненадолго. Дима обеспокоенно смотрит на меня какое-то время, а затем спрашивает: – С тобой всё в порядке? Ну вот как я могу ему ответить? «Нет, Дима, со мной не всё в порядке, я ничего не хочу делать, и хочу просто весь день пролежать на земле, и чтобы ты меня обнимал». Или так: «Нет, Дима, не в порядке, и оставь меня, пожалуйста, в покое». «Я не знаю, Дима, я вообще ни с чем не могу определиться». Что из этого я должна ему сказать? Я даже не знаю, что из этого будет вернее всего. И потому я просто киваю головой и уже собираюсь выйти, как вдруг решаю сделать это по правилам. Я вновь вспоминаю слова своей учительницы танцев. Она говорила: «Если вы чем-то серьезно увлечены, сделайте это частью себя». В этом была целиком согласна с ней, но, почему-то, никогда не могла выразить эту мысль словами так же лаконично и точно, как это сделала она. Сажусь на колени, поклоняюсь Диме. Мышцы спины напрягаются, шея вытягивается, и я счастлива вновь почувствовать себя собой, как бы странно это не звучало. Мне ещё долго придётся привыкать и к новым отношениям с Димой, и ко всему, из этого вытекающему – ко всем этим поцелуям, комплиментам, общим ночам. Я поднимаюсь, и тут с ужасом замечаю кое-что. Вчера мы проявили неосторожность. На самом деле следует поставить это слово в множественное число. Мы допустили много ошибок. Хорошо ещё, что жилые палатки находятся довольно далеко от шатра. Нас могли бы услышать, увидеть, но мы практически ничего не предприняли, чтобы предотвратить это. Это было глупо. И, хотя удача в этот раз повернулась к нам лицом, в следующий раз я не позволю себе халатность. Итак, на одной из тряпок, служащих “полом” шатра, пестрело красно-коричневое пятно с неровными краями. Совсем небольшое, однако достаточно заметное. Как мы могли такое допустить? Об этом следовало подумать практически в первую очередь. Хотя о чём мы вообще думали? Я хватаю руками тряпку с пятном, торопливо сматываю её. На Диму смотреть вообще не хочется. Поэтому, ничего так и не сказав, вылетаю из шатра. Нужно торопиться. Очень подозрительно будет, если девушки придут, а в шатре не хватает части пола, почти не прибрано, да ещё и Дима. Нет, этого нельзя допустить. Нужно как можно скорей вымыть голову и отстирать пятно. У меня есть небольшой кусочек мыла в палатке. И ещё осталось миллилитров пятьдесят шампуня. Может, лучше использовать шампунь? Ай, возьму и то, и другое. Меня, конечно, замечают, с некоторыми даже обмениваюсь приветствиями. Я иду к речке со своим рюкзачком, в который спрятано полотно с моей кровью, которая может легко стать пятном на моей репутации, и со средствами, которые, возможно, смогут эту ситуацию исправить. Я очень на это надеюсь. Бреду вниз по реке в поисках места, где меня было бы сложнее всего найти. Такое место есть – рядом с лагерем Ушедших. Туда иногда ходим купаться. Там вообще часто купаются. Но сейчас, на мою радость, никого там не оказывается. Я оглядываюсь, чтобы ещё удостовериться, что на меня никто не смотрит. Убедившись в этом, быстро раздеваюсь, опустошаю рюкзак и вхожу в воду. Холодно. Всё-таки горная речка – не баня. Нужно сделать всё быстро. Стоя по грудь в воде, трясущимися от холода руками наношу шампунь на тряпку и себе на волосы. Энергично тру, наивно надеясь, что пятно легко отойдет. Хрена с два. Не отходит ничего. Ныряю под воду с головой. Вынырнув, понимаю, насколько глупым было это решение. Да, ветерок тёплый, но это всё-таки ветерок. Надо выбираться отсюда. Полотенца у меня нет, поэтому я практически сразу одеваюсь. Мне холодно, я всё ещё дрожу, но скоро будет теплее, я это знаю. Выравниваю судорожное дыхание и снова тружусь над пятном на тряпке. Постепенно оно сходит, но я тороплюсь. Вскоре стало понятно, что всё, что можно было отстирать, отстирано. Осталась коричневая каёмка по краям пятна, и она никак не хочет сходить. И, вероятно, просто так не сойдет. Ещё минут пять я борюсь с ней, но ничего так и не выходит. Со вздохом поднимаюсь и изо всех сил скручиваю тряпку. Дома я редко стирала свои вещи сама – обычно мы сдавали одежду в стирку каждую неделю. Да и сильной меня назвать нельзя. В общем, когда я возвращаюсь в шатёр, мой рюкзак промок насквозь, и на моей спине большое мокрое пятно. Я объясняю Диме ситуацию. Он, конечно, сильнее, и тряпку выжимает. Мы стелим её внутри шатра, так как на улице всё равно нет солнца – оно скрылось за облаками, и ничего не ускорит высыхание. Мне хочется плакать при виде коричневой каёмочки. Похоже на пятно от кофе. Вот только кофе здесь достать негде. Разве что чай? Ведь чай у нас есть. Я торопливо обшариваю шатёр в поисках остатков чая. Охота приносит свои плоды – я нахожу остатки напитка в нескольких баночках. – Что ты делаешь? – спрашивает Дима, когда я выливаю содержимое баночек на пятно. – Пытаюсь спасти нашу репутацию, – отвечаю я. Дима вздыхает, подходит ко мне и обнимает сзади. Хочется отпихнуть его, но я всё же решаю не делать этого. – Не беспокойся, – мягко произносит он, – Всё будет хорошо. Усмехаюсь. Как бы мне хотелось в это верить! – А если… – я опускаю взгляд на пятно, – Если у них возникнут вопросы? Что мы им скажем? – Ничего не скажем, – его голос звучит прямо у моего уха, – Это наше с тобой дело. Их это не касается. – Но… – пытаюсь возразить. Ведь так же нельзя – просто оставлять людей без всяких объяснений. – Ирена, тебе не нужно им ничего объяснять. Ты им ничего не должна. – А Совет? Я должна сдать им шатёр. – А Совету скажешь, что у кого-то кровь из носа пошла, или порезались. Да мало ли что могло случиться! И вообще, ты можешь сказать им правду, – Дима разворачивает меня, и теперь мы смотрим друг другу в глаза. – Ты же сам сказал: это касается только нас, – тихо произношу я. – Но это вовсе не значит, что я хочу скрывать наши отношения. И тебе не советую пытаться. Сразу предупреждаю: если я захочу тебя поцеловать, я тебя поцелую. И мне плевать, кто сидит рядом. Дима, нахмурившись, внимательно всматривается в моё лицо, и я отвожу взгляд. Невыносимо, просто невыносимо. Столько проблем. К тому же, есть ещё один повод для беспокойства. Я ведь могу и забеременеть. А в нашей ситуации это было бы ужасно. Да и забеременеть в шестнадцать лет – неправильно. Столько всего неправильного в моей жизни в последнее время. Надо это менять. Однако когда Дима обнимает меня за талию и целует, я его не отталкиваю. Я пока не определилась, правильно это или нет. А потом он отстраняется, машет мне рукой, дарит улыбку на прощание, и уходит. Я рада тому, что он ушёл. Так хотя бы пятно на тряпке нельзя будет с ним связать. Пролила, порезалась, кровь из носа. Что угодно. И вот они появляются. Сразу ощущаю себя будто на минном поле. Что же, час пробил. Оля и Арина, вошедшие вместе, опускаются на колени. Я уже давно сижу в таком положении. Помню, как это было затруднительно в самом начале. Но уже через месяц ноги привыкли и перестали затекать. А теперь мне и вовсе не доставляет никакого дискомфорта сидение на коленях. Я часто так сажусь даже тогда, когда этого не требует ситуация. Девушки, казалось, ничего не замечают и просто проходят вглубь шатра. Вещи я прибрала. Хоть это я сделала. Следующими появляются сёстры Иванец. Одна из них спрашивает про пятно, и я, смущённо улыбнувшись, отвечаю что-то вроде: «Здесь было темно, я запнулась и пролила чай. Пятно заметила только утром, вот и не удалось его отстирать». Им, похоже, всё равно, откуда это пятно. Зато я могу спокойно вздохнуть. Они не станут докапываться. Следующей появляется Русалка. Мы приветствуем друг друга, она бросает вопросительный взгляд на пятно, и, когда она открывает рот, чтобы спросить меня, я уже готовлюсь к разоблачению, но вместо этого слышу: – Ирена-тян, ты не заварила чай? – она шутливо грозит мне пальцем и улыбается. Просто удивительно. Нечасто увидишь Русалку, которая так себя ведет. Пожалуй, даже не редко – я это вижу вообще в первый раз. – Нда, видно, нелёгкий вчера выдался денек. Я сделаю чай, – не думаю, что в её словах есть какая-то подоплёка. Очевидно, она просто сегодня в крайне хорошем расположении духа. В шатёр входят и другие девушки, никто не о чём не спрашивает – они болтают друг с другом и, надеюсь, вовсе не замечают пятна. Потом в шатре появляется Бренна. Она сегодня явно не в духе. Глядит на всех враждебно, движения у неё резкие, хотя она очень старается сгладить их, склонившись в приветственном поклоне. Но когда девушка вновь на ногах – враждебность возвращается. Её взгляд натыкается на пятно, и я вижу, что она сводит бровь – нельзя сказать, что хмуриться: изменения настолько незаметны, что если бы я специально не всматривалась в её лицо, ни за что бы ни обратила внимания. Но и она, как ни странно, вопросов не задаёт. Когда все в сборе, Наташа разливает чай, садится рядом со мной и затевает беседу. Я тоже участвую, но с беспокойством слежу за глазами девушек, и сердце мой замирает каждый раз, когда они глядят в сторону пятна. Я набираю полную грудь воздуха и медленно выдыхаю, чтобы справиться с волнением. Всё будет хорошо. Дима же сказал, что всё будет хорошо. Я ему верю. Я не боюсь. Интересно, а он вообще придёт? Мне бы очень хотелось, чтобы он вернулся. Сейчас мне нужна защита, а защитить-то некому. В конце концов я поднимаю всех и мы снова танцуем тот фрагмент, который исполнили вчера. Ошибаются все, включая меня. Мои ошибки меньше, но я всё равно очень злюсь на себя из-за них. Нельзя допускать ошибок. Никаких. Вдруг что-то сшибает меня с ног. Я лечу к земле, зажмурившись и выставив руки перед собой. Ударяюсь не больно, так как, кажется, тоже падаю на кого-то. Открываю глаза, чтобы взглянуть на получившийся в результате падания эффект домино, но ничего такого не обнаруживается. На земле только мы с Бренной, вернее – только я, а она уже встала и протягивает мне руку. Я поднимаюсь, воспользовавшись предложением помочь, отряхиваюсь, и раскладываю ситуацию по полочкам. Остальные девушки перестали танцевать, и теперь молча смотрят на нас. – Извини. Я запнулась, – вздыхает девушка с горькой ухмылкой. И мне очень хочется стереть эту ухмылку с её лица. Весь день во мне копилось напряжение, натягивая стальной трос, и вот теперь вся сила удара достанется не мне. Я срываюсь. Обвиняю Бренну в невнимательности, указываю ей на все её ошибки, которые я не исправила, решив промолчать, и, в конце концов, делаю резкое замечание по поводу её отношения к занятиям. Говорю, что она вообще не старается, только, конечно, более развёрнутым предложением. Понимаю, что замечание получилось довольно глупым, но – самое главное – несправедливым. Нужно извиниться за это. Незачем произносить несправедливые, выдуманные, сочинённые на эмоциях обвинения. Но меня поражает реакция Бренны. Она просто стоит, едва заметна покачиваясь, и смотрит куда-то в область моего живота. Но взгляд расфокусирован, так что вернее будет сказать, она смотрит куда-то сквозь меня. Лицо её не выражает ничего, но я замечаю, что девушка сильно сжала челюсти. Её руки, вытянутые вдоль тела, будто приклеены. Я замечаю, что на последнее замечание она всё-таки отреагировала больше, чем на остальное: прикрыла глаза, заметно вздохнула, набрав и выпустив воздух через рот. Но потом она снова открыла глаза, и я не увидела в них слёз, хотя отчего-то мне хотелось это увидеть. Ужасно. Как так получается, что рассудок порой расходится с чувствами? Вот почему важно не выпускать их из-под контроля. Точно так же важно следить за своими словами. На самом деле я не хотела её обидеть. Нет, вернее, хотела – но это был порыв, затмение, длившееся крайне короткий срок. В здравом уме я не хочу её обижать. Она ничем этого не заслуживает. Это несправедливо, неправильно. Я должна извиниться. Но пока я привожу в порядок происходящее внутри меня, снаружи воцаряется тишина. И Бренна заполняет её своими словами: – Вы закончили, Ниреа-сэнсей? Её подчёркнуто официальный тон сбивает меня с толку. Я уже не злюсь – теперь я остро ощущаю свою вину перед Бренной. Ситуация пренеприятная. – Да, я закончила, – отвечаю я, бросив изучающий взгляд на девушку. Готова ли она сейчас принять мои извинения? Мне следовало бы извиниться перед ней сейчас, перед всеми, чтобы они не считали меня несправедливой или что-то в этом духе – такое суждение будет не верно, ибо справедливость есть гармония, которую следует поддерживать – такого мнения я придерживаюсь. Но если я извинюсь публично – вполне возможно, Бренна меня не так поймёт. Она может подумать, что я извиняюсь напоказ, она может не поверить мне. Что важнее – показать им всем, что я признаю свою ошибку, или объясниться с Бренной так, чтобы она верно меня поняла? Ответ очевиден. И потому я делаю вид, будто ничего не произошло, и мы продолжаем танцевать. Расстроенная, занятие я заканчиваю раньше, чем предполагала. Прощаясь, я не произношу ничего наподобие «Извините за это маленькое недоразумение» или «Не вспоминайте об этом инциденте, он этого не стоит». Я просто стараюсь всем своим видом показать раскаяние, и не мешаю ноткам грусти проступать в моём голосе. В итоге мы остаёмся вдвоём с Наташей. Она смотрит на меня, и в её глазах я нахожу и вопрос, и укор, и недовольство. Я вздыхаю. Кажется, есть ещё один человек, с которым мне придётся объясниться. Она тоже это понимает. И потому, вероятно, заговаривает первая. – Что с тобой сегодня? Рассеянная, пролила чай на пол, на Бренну накричала. Ты сегодня писец странная. Ты вообще норм? Я качаю головой. – Устала. Вымоталась. На нервах вчера вся была. – Ну это я видела. И что? Это, по-твоему, тебя оправдывает, так, что ли? Натахе сейчас не хватает трубки, которую она бы пафосно закурила и выдохнула бы дым мне в лицо. – Нет, не оправдывает. Я собираюсь найти Бренну и извиниться. Я поступила несправедливо, и нужно исправить это. Натаха смотрит на меня так, будто решает, расстрелять меня или на каторгу. Впрочем, видимо, сегодня её хорошее настроение мне на руку, и девушка проявит милосердие. – Пойдём тогда. Я не возражаю. Пусть идёт со мной. Так даже лучше, наверное. Я почти уверена, что Русалка и так видит моё раскаяние, так что она пойдет со мной не для того, чтобы увериться в моей честности, но в качестве поддержки. И я ей очень за это благодарна. Искать Бренну долго не приходится – она сидит в своей палатке, рисуя что-то в блокноте. – Можно? – спрашиваю я и расстегиваю замок только после того, как получаю положительный отклик. Сажусь на колени и приветствую её поклоном. Делаю это неосознанно, ощущая на себе взгляд Наташи, который может означать только одно – «Что ты делаешь?». Но это выглядит, как официальный визит, и я просто следую правилам. – Я пришла принести свои извинения. Мне очень жаль, Бренна. Я не хотела поступать несправедливо по отношению к тебе. Она смотрит мне в глаза, пока принимает решение. Я взгляда не отвожу, хотя её молчание гложет меня всё больше. Я и не думала, что может случиться что-то хуже, чем это пятно утром. Но всё-таки случилось. И сейчас я извиняюсь не только за сказанное Бренне в сердцах, но и за все свои прежние ошибки – причём даже за те, которые к ней никак не относятся. Просто мне нужно сбросить этот груз. У такого несоразмерного к количеству вины чувства вины есть логическое объяснение. Всё можно объяснить, и это тоже. И я только что сделала это для себя. – Всё в порядке. Я на тебя и не в обиде. Ты тоже человек, у тебя тоже нервы не железные, – она меня оправдывает. Это должно действовать, как бальзам на душу, но почему-то только ранит, – Не забивай себе этим голову. – Я просто устала, – в изнеможении произношу я. – Всё в порядке, – повторяет девушка, – С кем не бывает. Она смотрит на меня без злобы. Она не сыплет ядом, не прогоняет меня. В её словах есть укор, и это меня лечит. Она приняла мои извинения – и груз падает с плеч. – Я тебя понимаю. Вчера был сложный день. И у тебя, наверное, была ещё нелегкая ночь. Вот только это уже даже не намёк. У меня перехватывает дыхание. Она что-то знает. Может, что-то видела или слышала. Нас мог увидеть кто угодно, мы не осторожничали, хотя и следовало. Глупо, глупо, глупо. Неправильно. Ошибка. А Бренна что-то знает. Сколько ещё людей знает? Это какой-то кошмар. Закончится ли он теперь? Может, она решила уколоть меня, и да, ей это удалось. Но мы в расчёте. – Наташа, ты можешь отыскать девочек? Пожалуй, мы начнём разучивать новый танец. Русалка смотрит на меня безо всякого энтузиазма, да и никакого удивления на её лице нет. Но она вздыхает, бросает: «Ладно» – и уходит. – Пойдешь? – спрашиваю я, обращаясь к Бренне. Та встаёт, откладывает свой блокнот, и мы вместе добираемся до шатра. Уже спустя час я обучаю девушек самому первому движению. Этот танец сложнее, чем предыдущий, к тому же, танец парный. Атмосфера налаживается. Закончив, мы ещё какое-то время сидим, играя в бутылочку, где вместо поцелуев – вопросы. Я всё надеюсь, что Дима придёт. Я жду его даже после того, как прощаюсь с Наташей, уходящей последней. Но он не приходит.