Резервация

Today I've cried a many tear And pain is in my heart Around me lies a somber scene I don't know where to start But I feel warmth on my skin The stars have aligned The wind has blown but now I know That tomorrow will be kinder* (с) The Secret Sisters – Tomorrow Will Be Kinder Время в лазарете идёт медленно. Внутри – много беспорядочно бегающих мыслей, которые иногда удаётся ухватить за хвост. Вокруг – стоны раненых, умирающих и скорбящих. Мои ночные кошмары сделали самую страшную вещь – слились с хорошими снами и просочились в реальность. Ноющая боль в правом плече несколько мешает думать. Обезболивающего мне не дают. Я и не прошу. Хочу…осознавать. Хотя с каждым часом и так всё легче и легче. Нет, боль вовсе не становится меньше – просто привыкаю. Человек вообще такая тварь – ко всему привыкает. Да и мы привыкли уже к такой жизни. Надо ли было нарушать уже ставший привычным порядок? Это всегда болезненно. По закону жанра всё случилось ночью. Мы никого не трогали. Пели песни у костра, как обычно. Соня Иванец заметила первая. И закричала. Белое здание горело. Кажется. Никто не дышал. Мы переглянулись. Даша подхватила Соню под руку и рванула вверх, разрушая всеобщее оцепенение. И мы побежали. Я взяла самое необходимое – воду, спальник, нож, несколько вещей. Часы на шее звякнули, упав на пол палатки. Я подхватила их и бросила в сумку. Не было времени разбираться. Позже оказалось, что порвалась цепочка. Мне удалось её восстановить за те два дня, что я здесь. А тогда я просто кинула часы в сумку и побежала к реке, на ходу застёгивая молнию рюкзака. Сзади раздался взрыв, и я резко затормозила, разворачиваясь. Белое здание, всегда такое чистое, несокрушимое, кирпичная глыба, нависающая над нами, теперь стояла без стёкол в оконных рамах и без угла второго этажа. Я развернулась и побежала дальше. Я не знала, что нас атакуют с двух сторон. А когда, перебравшись через реку, увидела солдат и там – растерялась. Но эта угроза была гораздо реальнее той. И я решила вернуться. Не знаю, зачем они стали в меня стрелять. Я же убегала. Я же была безоружна. И напугана. Но стреляли они мало – наверное, в темноте решили просто стрелять по всему, что движется, а потом разглядели, что я – человек, и что я убегаю. Одна пуля задела мою ногу чуть ниже колена, и я упала, подавившись воздухом от неожиданности. А потом вскочила и побежала дальше, не оглядываясь. Помню, как плохо затянутые лямки тяжёлого рюкзака больно давили на мои плечи. Память – странная штука. Не знаю, почему запомнила эту деталь. И снова – небо в огне. Так странно вспоминать всё это. Жить…это так странно после всего произошедшего. Помню, когда в конце этой бесцельной беготни меня взрывом повалило на землю, я сильно ударилась о землю головой. Не думаю, что я сразу потеряла сознание – но это случилось скоро. То и дело я выныривала в реальность, и каждый раз небо горело всё ярче, а жжение в горле усиливалось – дым. И я заставила себя встать. Не сразу. Но заставила. Мне было больно дышать. Даже просто дышать. Каждый мой вздох отдавался болью на грани сознания. И я начала дышать чаще. Ничего удивительного. Ощущать боль – значит жить. Всё ещё жить. И я поднялась, кашляя и задыхаясь, превозмогая боль и слабость. Если бы я тогда не встала, я бы не выжила. Я уже давно поняла: важно не то, сколько раз ты падаешь, а то, сколько раз нашёл в себе силы, чтобы подняться. Теперь я здесь. Ад никуда не делся. Он тянется и тянется на метры вокруг меня. Оля умерла. Девочка с безупречно белой, тонкой, болезненной кожей и прозрачными ресницами умерла. Она пережила три пули, врачи боролись за её жизнь, но…она умерла. Часа два назад. Я видела, как её увозили. И отлично запомнила тонкую полоску засохшей крови, тянущейся от уголка её рта к подбородку. Но она умерла. А я – жива. И почему-то этот факт заставляет меня чувствовать себя виноватой перед ней. Время. У меня его попросту больше. Время – самое ценное, что у нас есть. Над моей койкой прицеплен листок. На нём скачущими буквами (видимо, писалось быстро и на весу) нацарапано: «Пригоден к транспортировке». Так смешно. Даже без всякого движения плечо болит ужасно, а завтра в поезд. Впрочем, надо же кем-то этот поезд наполнить. А тут явно есть более тяжелые больные, чем я. Я напрасно пыталась увидеть лицо Лёши среди прибывших, тщетно спрашивала о нём солдат – не уверена, что большинство из них хотя бы слушали меня. Алейна плавает между койками, будто призрак. Они привезли и своих врачей, но их слишком мало. Я видела, как они говорили с Алейной. Тогда мне показалось, что она убьёт как можно больше людей, а затем и себя – её сторона проиграла, её ждёт суд, и она боится. Но она – врач. Видимо, это в ней гораздо сильнее. Она то и дело повторяет клятву Гиппократа. Наверное, это последнее, что удерживает её на краю бездны. А что удерживает меня? Мой мир снова разрушен. Только всё стало более-менее привычно и нормально, этого “всего” не стало. Если бы Лёша умел ждать, он дождался бы этого дня и был бы рядом. Возможно, он даже лежал бы там, на соседней койке. Или рядом, на полу. Хотя сейчас на полу почти никого не осталось – после первого поезда, когда увезли всех здоровых, легкораненых и не сильно больных. А сейчас на соседних койках не Лёша. Справа незнакомый мне парень, слева – полумёртвая Риган. Стараюсь лежать на спине, чтобы не смотреть ни на кого из них. Если умрёт Риган, вместе с ней умрёт моя вера в Вселенскую справедливость. Удивительно, что во мне всё ещё живёт такая вера. Самое смешное – над кроватью Риган такой же листочек, как у меня. Надо же как-то заполнить поезд. Остаётся только надеяться, что она переживёт этот поезд. Я-то переживу. Я-то никуда не денусь. Левая рука у меня туго забинтована выше локтя. Я знаю, что под этим бинтом ожог. На плече и лопатке. Но это так. Правому плечу досталось больше. Оттуда достали пулю. Я видела, кто в меня стрелял. Женщина в форме обитателей белого здания. Рыжеволосая женщина немногим старше Алейны. Она выстрелила в меня, а затем мир взорвался, лишив меня сознания, а её – жизни. Когда я поднялась, спасая себя от смерти, её форма уже тлела. Мне пятнадцать. Я видела многое из того, что не положено видеть детям, и прошла через многое, через что детям проходить не положено. Как бы затаскано и заезжено не звучала эта фраза, я уже никогда не буду ребенком. У меня больше нет права на детство. По правде сказать, невелика потеря. Если детство – плата за свою жизнь, она не велика. И всё-таки мне пятнадцать. Я ранена, я далеко от дома, у меня даже среднее образование не окончено. Что будет дальше? Я не доверяю людям, которые сюда приехали. Что бы они ни говорили, нет никакой гарантии, что их поезда увезут нас не в очередной лагерь или не на расстрел. Хотя, впрочем, зачем бы нас тогда лечили, если на расстрел? Никто не отвечает на мои вопросы. И не только на мои. Нас лечат, но делают это молча. Только Алейна бормочет свою клятву. Или иногда: «Мы проиграли». Кому проиграли? Хочется верить, что Добро победило Зло. Только проблема в том, что нет никакого Добра и Зла. Есть только победители и проигравшие. К Риган приходят Жора и Софья. Садятся на корточки, держат её за руку, разговаривают с ней. Она не отвечает. У неё травма черепа и переломы обеих ног. Она постоянно под обезболивающим. Не уверена, что она в сознании. Но к ней приходят, с ней разговаривают на удивление целые Софья и Жора – у него сломана рука, у неё вообще никаких повреждений не видно. Почему их всё ещё не отослали? Помню, никого не спрашивали, хотят они ехать или нет, когда наполняли первый поезд. Интересно, выжили ли сёстры Иванец? Я не видела их. Милану отослали первым поездом. Она заглянула, чтобы попрощаться. У неё был синяк от лба до челюсти с правой стороны, разбита губа и сломан нос, но в остальном она была в порядке. К парню слева от меня приходит Кот. У Кота сломаны три ребра, а спина изранена осколками. Ему больно двигаться, но он всё-таки делает это. Ходит между кроватями, навещает друзей. Он тоже уезжает вместе со мной. Над кроватью его друга такого листочка нет. Ко мне никто не приходит. Да и некому. Приходящие к моим соседям тоже особого внимания на меня не обращают. Мимо меня проходит, стуча костылём, Мэри. Осколок угодил ей в бедро. Теперь в ней около двух литров чужой крови. Удивительно, что её вообще спасли. С самого первого дня она ищет Виталю. Она не может спать, с трудом ест, её постоянно тошнит, от любых обезболивающих она отказывается. А ещё она много плачет. Она не может его найти, и не может никого заставить ответить на её вопросы. По крайней мере, она каждые два часа таскается до доски в коридоре, на которой вывешиваются имена погибших и время их смерти из обоих госпиталей. Пока что она не увидела там его имени. И это обнадёживает. В конце концов, его могли запихать в первый поезд – за ней тогда следили, чтобы никуда не ходила, чтобы даже с кровати не вставала. Или, например, он может быть во втором госпитале, расположившимся на улице. Или – мы все об этом думаем, об этом нельзя не думать – он может быть среди неопознанных трупов. Остаётся только верить, что это не так. Всё равно к этим телам никого не пускают. Русалка сильно ранена. Она вполне могла оказаться среди этих трупов, но ей повезло. Её спасли. Вытащили из тела пули, осколки, даже кусок арматуры. Она пьёт обезболивающее и бесцельно шатается по госпиталю бледная, как привидение. Не задерживается ни у одной кровати. Просто ходит, глядя вникуда, ничего не говорит и ни на что не обращает внимания. Где Ирена – понятия не имею. Надеюсь, она уехала в первом поезде. Это было бы лучшим исходом. Телефоны у нас забрали. Якобы небезопасно сейчас звонить домой. Якобы это может сорвать всю операцию. Значит…? Зато остальную технику вернули тем, у кого она была. Открыли ячейки и раздали вместе с документами. Мои документы лежат под подушкой. Чтобы дотянуться до них, мне нужно перевернуться на бок. Переворачиваюсь на правый бок. Запускаю руку под подушку. Нахожу пальцами небольшой холодный предмет. Затем – другой. Часы и нож. Время и защита. Сколько всего мы прошли вместе. И как же это всё символично. Вселенная полна синхронизмов. Наверное, ей порой бывает очень скучно, и она шутит таким образом. Но над всеми ли людьми? Кажется, странные совпадения никогда не преследовали мою мать. Впрочем, может быть, она просто не обращала внимания? Всё время ощущаю идиотскую сонливость. Спать я не могу – страшно. Страшно разбудить своими криками весь госпиталь, который и так достаточно наполнен страданиями. Мне снятся сны…я не могу не кричать. Я не могу просто так…просто смотреть и вспоминать. Это страшно. Это очень страшно. Ко мне возвращаются минуты…всякое, что случалось. Небо в огне. И Лёша…он стоит в двух метрах от меня, но я не могу ни дотянуться, ни дойти до него – что бы я ни делала, я бесконечно далека от него. Я смотрю на парня на кушетке. Он тоже смотрит на меня. Друг Кота не моргает. Вот чёрт. Я вскакиваю, и плечо обжигает резкой болью. Втягиваю воздух сквозь зубы, жмурюсь, протягиваю руку к его шее. Пульса нет. Вот дерьмо. – Алейна! – почему я зову именно её? – Алейна! – я выбегаю в коридор, – Алейна! Здесь все привыкли к тому, что кто-то то и дело начинает кричать какое-либо имя. Приходят в сознание – и ищут, зовут. На меня оборачиваются другие врачи. Не обращаю на них внимания, продолжаю звать её. Потому что только неё из них всех я знаю. Она уже помогала нам. Только ей я могу доверить…а что, по сути? Труп человека, которого я не знала? Нет, всё немного эгоистичнее. Только ей я могу доверить своё открытие. Наконец я вижу её. Она бежит, но всё будто в замедленной съемке. – Что случилось? – Там… Она слушает, а затем, оттолкнувшись рукой от моего плеча, бежит к парню. Прикладывает руку к его шее. Тяжело вздыхает, уперев руки в колени. Медленно разгибается. Подходит ко мне, задерживает взгляд на моем плече и уходит прочь. У каждого из нас есть своё предназначение. Её предназначение в том, чтобы спасать людей. Она толкает рукой двери и выходит из госпиталя. Ещё одного она не спасла. Я опускаю взгляд на красный цветок, растекающийся по моему плечу. Как странно. Ноги подкашиваются, и я сажусь на пол. Как странно пусто внутри меня. За ним приходят двое парней в форме с носилками. Затем на носилках приносят другого парня – у этого забинтована грудная клетка. Над его кроватью сразу прикрепляют записку. Ещё один в поезд. Всё это время – около двадцати минут – я сижу на полу, упершись спиной в ножку кровати. Никто не обращает на меня внимания. Так странно жить после всего произошедшего. Было ли в этом его предназначение? Или его путь был прерван? Наверное, если бы все исполняли своё предназначение, мир был бы идеальным. А может, в этом весь замысел: в острых углах, неосуществимости некоторых путей и несовершенстве мира. Может быть. А может, люди просто слишком любят уничтожать себя. Я поднимаюсь. Иногда просто необходимо подняться, чтобы выжить. Знаю ли я, в чём мой путь? Вселенная дала мне Слово, живое сильное Слово, теплящееся в моей голове, будто лампада, дала мне острое и колючее Слово, способное резать глотки и разрывать рамки, дала мне Слово честное и объективное, бесконечно справедливое, и невыразимым упущением было бы его игнорировать. Я прохожу между кроватями и лежащими на них людьми. Я ощущаю тяжесть их мыслей и переживаний. Я ощущаю единство мира. Страдания мира. Честно признаться, я всегда была на это способна. Раны мира – мои раны. Потому что я едина со всей Вселенной. И я знаю, что если добровольно соглашусь принять на себя чуть страданий мира, миру станет легче. Это аксиома. Так было до меня, так есть, и так будет. Чего я стою? Всё “я” – это мои мысли. Об остальном можно забыть. Выбросить. Уничтожить. А мои мысли будут жить. Мои мысли переживут меня и всех людей, если будут сказаны тем самым Словом, великим и вездесущим. В этом мой путь. Донести мои мысли в Вечность. Потому что Вечность – это важнее любого земного счастья. Сейчас мне больно, но это нормально. Больно – значит, всё ещё жива. Боль отрезвляет. Боль заставляет думать. А думать – это всё, на что я годна. А значит, я никогда не должна прекращать думать. Иначе “меня” больше не будет. Я не плакала, когда огонь оставил на моём теле неизгладимый отпечаток. Я не плакала, когда узнала о смерти Оли. Я не плакала, когда плакали все вокруг. Я не поднимаю рук, чтобы утереть слёзы. Они мне не мешают. Наконец всё встало на свои места. Детали пазла сложились в целое. Я плачу потому, что нашла то, за что я всё ещё держусь, повиснув над пропастью. И я ни за что это не отпущу. Я толкаю дверь госпиталя левой рукой, и боль, словно ток, прошибает меня от кончиков пальцев до основания шеи. Боль – это нормально. Раны мира – мои раны. Я принимаю их. Не всегда будет так больно, как сейчас. Время мимолётно и бесконечно. Время переменчиво и постоянно. Время не лечит. Лишь показывает, что бывает и по-другому. Мне есть, что защищать. И есть, как. Нож и часы. Оружие и время. Левая и правая рука. Ещё не поздно. Я знаю, что завтра будет добрее. Не без моих стараний.