Резервация

Посредством умозаключений можно решить такие задачи, которые ставили в тупик всех, кто искал их решения с помощью своих чувств. (с) Артур Конан Дойл. Пять зернышек апельсина Нельзя сказать, что мы как-то особо продвинулись в расследовании, но кое-что выяснить всё-таки удалось. Правда это просто набор различных фактов и наблюдений. Милана не способна самостоятельно связать их между собой так, чтобы это было возможно в нашей реальности и подчинялось законам логики. Нет. Она связывает дырку в заборе с порванной палаткой и говорит, что будет дождь. Поэтому за выводы в нашей команде отвечаю я. Пока что рано делать какое-либо выводы, но у меня есть несколько теорий. И кое-какие мысли, которые полноценными теориями назвать никак нельзя. Итак, теория первая: власти давно готовили изменение законов и объединение России, Украины и Белоруссии. В пользу этой теории говорят такие факты, как, например, быстрая организация патрулей (особенно в таких количествах), поездов, мест проживания. Нам известно, что люди, среди которых был друг Ирены, жили вообще в какой-то тюрьме. За один день тюрьму не подготовишь. Впрочем, аргументов против этой теории тоже достаточно. Во-первых, непонятны мотивы. Во-вторых, абсолютно неясно, какого результата этим можно добиться. И, конечно, вопросом остаётся, почему тогда к новому режиму страны не перешли раньше или хотя бы постепенно. Резкие перемены провоцируют волнения в обществе. Наверняка почти сразу после нашего отъезда начались бунты. Теория вторая: причина именно в нас. Именно мы чем-то не угодили правительству, и теперь сидим тут. В таком случае понятно, почему такой упор был сделан только на непрофессиональных писателей, а не на всех творческих людей в принципе. Впрочем, тогда возникает вопрос: а почему это случилось сразу в трёх странах? Теория третья: это государственный переворот. Причём уже давно готовящийся. Подтверждения – всё то же самое, что и для первой теории. Опровержения немного другие. Например, денежный вопрос. Откуда у захватчиков столько денег? Это элита общества? Террористы, спонсируемые сильными мира сего? Так же возникает вопрос массовости – из-за патрульных, конечно же. Кто все эти люди? Как захватчикам удалось завербовать их? Потом стоит помнить про поезда. Какие ещё сферы контролировала захватническая организация? Как долго это происходило? У нас не было ответов, и в Белом здании мы их тоже не нашли. Вылазка, кстати, прошла успешно, хотя мы и не узнали ничего нового, лишь подтвердили свои догадки. Да, партульные действительно массово уезжают. Да, в октябре мы переедем в Белое здание. Да, еды мало не только у нас. Кстати о еде. Теперь нам каждый день выдают хлеб и даже немного колбасы. Акция Риган сработала даже лучше, чем предполагалось. Все, кто нуждался в медицинской помощи, получили её. Многие до сих пор в госпитале – на улице холодно, и несколько человек теперь страдают от пневмонии. Ещё у нескольких ангина. Трое или четверо страдают от ран. Но все они – в тепле и относительном комфорте – получают должный уход и скоро пойдут на поправку. По крайней мере, так говорит Риган, которой позволено бывать в госпитале. Кроме неё никто не может входить в Белое здание, если ему не требуется медицинская помощь. Харатьян пыхтит, как чайник, но разрешения у неё как не было, так и нет. А Игорю Саланову, кажется, и вовсе всё равно. Ему, видимо, достаточно того, что рассказывает Риган. Но в этот раз я больше понимаю Софью, чем Жору: это как раз одна из тех ситуаций, когда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Хотя, может быть, он и не хочет видеть. Что же до мыслей, то и дело приходящих в мою голову, они все в моём дневнике. Первая тетрадь кончилась, и я завела вторую. И уже исписала половину. Среди прочих выделяются три мысли. Первая и, пожалуй, самая полезная: у меня есть догадка о причинах нашего ареста. Я не могу объяснить своё предположение через какие-либо факты или составить их в логическую цепочку. Так что, по сути, у меня нет никакого объяснения. Но моё предположение весьма правдоподобно. Интуиция плюс знание истории. Я думаю, что всё дело в том, что мы – потенциальный источник проблем. Потому что уже умеем говорить. И многие из нас не просто умеют говорить – они не умеют молчать. А толпа умеющих говорить, красиво говорить, и при этом не умеющих молчать – очевидная проблема, не так ли? А ведь тут есть, о чём не просто говорить – о чём кричать. И многие из нас стали бы. И это бы спровоцировало бунты. Но вряд ли наш арест сильно изменил что-то. Возможно, они и арестовали людей, умеющих красиво говорить, но уж точно не всех. Вторая мысль – о сути отъезда большей части патрульных. Либо это место (вместе с нами и теми, кто тут останется) собираются вскоре уничтожить, либо уехавшие требуются где-либо ещё гораздо сильнее, чем здесь. Одно, кстати, другому не мешает. И нет ни доказательств, подтверждающих верность хотя бы одной из этих мыслей, ни доказательств, их опровергающих. Мысль третья, навязчивая и неприятная: дома больше нет. По крайней мере, дома, который я помню. Что-то должно происходить, и оно, вне всяких сомнений, происходит. И родители не могут ходить на работу, как прежде, и сестра не может ходить в школу, будто ничего не случилось. Я это знаю. Время не остановилось, когда мы уехали. Об этом мне постоянно напоминают часы, подаренные подругой. Свидимся ли мы когда-нибудь ещё? А с той, что подарила мне тёплый шарф? Этого я не знаю. Может, и к лучшему. Иногда сомнения лучше уверенности. Милане я, конечно же, не говорю всего, о чём думаю. Она может неправильно понять, испугаться, начать паниковать и сделать какую-нибудь глупость. Она склонна совершать глупости. Это часть её природы. Для неё, кажется, всё-таки не существует грани между понятиями “знакомые”, “коллеги” и “друзья”. Она рассказывает множество абсолютно бесполезных и неинтересных мне вещей о себе и своих знакомых. Впрочем, я её слушаю. Возможно, однажды она скажет что-нибудь полезное. Да и было бы слишком жестоко вот так просто затыкать её. Нам всем непросто. Если ей так нужно выговориться – пускай говорит. Мне не то чтобы сложно. А ещё она берется советовать мне, когда я этого не прошу – напрасное дело. Может, она и разбирается в человеческих чувствах, зато я отлично разбираюсь в себе. Я не могу (и не собираюсь) просто взять и выбросить Лёшу из головы. Я абсолютно точно знаю – он не вернется. Когда я приняла это и перестала переходить реку, забираться на дерево и выглядываться в лес за забором, легче не стало. Я ощутила себя ещё более виноватой, чем прежде. Потому что я смирилась. Смирилась со своей ошибкой. И не пытаюсь её исправить. Впрочем, разве подобная трата времени – попытка исправить ошибку? Нет, нет, нет. Пока я здесь, я ничего не могу сделать для Лёши. Сообщить в Белое здание? Так они и не станут искать. А если станут – скорее всего, не найдут. А если найдут…не будет ли это хуже? И всё же, перестать приходить на дерево – верное решение. Вселенная дала мне это знать. Вообще, пожалуй, если бы не та гроза, я бы ещё не скоро приняла всё это. И надо же так – молния, и именно в это дерево, в моё дерево, ни в какое другое. И, увидев обугленный ствол на следующий день, я поняла, что пора прекратить смотреть за забор. Я не могу быть одновременно и там, и здесь. Мне нужно выбрать. И я прекратила смотреть за забор. Не потому, что я боюсь, нет. Да, мне страшно, но это – не главная причина. Я, скорее всего, быстро умру. И не найду Лёшу. Много времени прошло. Мне его уже не догнать. У меня нет ни одной зацепки. А он уже вообще может быть на другом конце мира – нашёл какую-нибудь деревню, там пересел на автобус, приехал в город, нашёл где-нибудь деньги или даже украл их, сел на корабль или самолёт – как-нибудь, не важно, как – и уехал. Весьма в его духе. Так что я осталась. Отговорки? Нет, только не в этот раз. Если бы Лёша был здесь, он бы помог в расследовании. Привлёк бы людей. Понял бы что-нибудь, чего бы не поняла я. Он бы помог, если бы был здесь. Даже просто своим присутствием. Но его здесь нет. Наш кружок превратился в концертную площадку. Собираемся, пьём чай с чабрецом, который любезно заваривает Ирена, и поём. Сначала мне было жаль, что мы больше не танцуем. Но потом стало ясно – песни лечат гораздо лучше, чем танцы. По крайней мере меня. Теперь, когда энергию не приходится экономить, чтобы дожить до завтрашнего дня, такого же голодного и холодного, я снова бегаю. Иногда вместе с Риган. Однажды встретились во время пробежки – и с тех пор иногда бегаем вместе. Когда у неё есть настроение, Риган немного рассказывает мне о своей жизни, немного спрашивает о моей. Когда у неё подобного настроения нет, мы бегаем в тишине. Я не возражаю. Я вглядываюсь в огонь. Сегодня на удивление тёплый вечер, и нас собралось много. Я вижу, как Русалка, смеясь, передаёт Оле бутылку. Таких у нас две на двадцать человек. Понятия не имею, как Мэри удалось достать вино – очевидно, дешёвое и невкусное, но нам, конечно же, плевать. Просто Мэри – это Мэри. Она, видимо, может всё. Особенно в союзе с Виталей. Так что сегодня у нас не только чаёк, но и вино. Сегодня среди нас есть даже сёстры Иванец. Даша, наклонившись к уху сестре, что-то шепчет ей. Она обнимает её за плечи и не отпускает весь вечер. Соня водит ногтями по предплечьям, оставляя на них красные полоски. Её пугают скопления людей. Боюсь, у неё развился посттравматический синдром. Мне жаль её, но я ничем не могу помочь. Возможно, даже сестра не в силах ей помочь. Будет печально, если единственным выходом для неё окажутся таблетки. Мой дневник становится всё толще. Я использую последнюю тетрадь, больше у меня нет. Не знаю, что буду делать дальше. Впрочем, ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Недавно я искала вещи Лёши. Мне он ничего не оставил, но не мог же он всё забрать и на себе тащить. Или мог. Ну, тогда он излишне сентиментален. Или начисто лишён мозгов, что более вероятно. Так вот, кое-что я всё-таки нашла. Но этого так мало, что, очевидно, мозгов у него всё-таки нет – кучу всего ненужного таки утащил с собой. Вещи он оставил только Мэри. Две футболки для Витали и набор канцелярии. Мэри предлагала мне взять что-нибудь, но я отказалась. Думаю, это предполагалось как некий подарок на свадьбу. Так что будет неправильно забирать это у них. Сколько же всего со мной произошло за эти три месяца. Например, первый в моей жизни (и, надеюсь, единственный) арест. Усмехаюсь. Нда, такого лета у меня ещё никогда не было. Нельзя сказать, что всё было ужасно. Плохо, но не смертельно. Могло быть гораздо, гораздо хуже. Были люди, пугающие меня – например, женщина, якобы предлагавшая помощь. Медсестра Алейна. Конечно, бунт – страшное явление, особенно тот, что случился на моих глазах – бессмысленный и неподготовленный. Но было ведь…было ведь и что-то хорошее. Концерт, свадьба Мэри и Витали, охота на белку, заседания в Совете, вечерние посиделки у костра, Ирена, Наташа, Лёша… …Лёша. Его волосы, его жесты, его улыбка. Его наполеоновские планы и обещания достать сладких апельсинов, почитать рассказов длинных, и взорвать все звёзды, что мешают спать. Его горячие руки и уютные объятья. Вереницы слов, сказанные друг другу. Теперь ничего этого нет, и я в этом виновата. Он говорил, что я должна быть счастлива. Он говорил, что любит меня. Но говорил ли он когда-нибудь, что я нужна ему? Не припоминаю ничего подобного. Скорее всего, ему это просто не пришло в голову. Вероятно, точно так же ему не пришло в голову, что, покидая меня, он лишает меня и возможного счастья, и возможной любви. Но я его понимаю. Я ужасно поступила. Просто стояла и ничего не делала. Просто ждала. Отключилась. Спряталась. И он ушёл. Единственный человек, которому, я, возможно, всё ещё была нужна. А может, мне просто хочется так думать. Возможно, он никогда не нуждался во мне – возможно, для него это не так важно, как для меня. Не нуждался – поэтому и оставил. Но винить одного только его не стоит. Любой на его месте развернулся и ушёл бы, да ещё и плюнул бы мне в лицо. Потому что нельзя, нельзя так поступать. Человек, открывающий тебе свои чувства, очень уязвим. Его очень легко обидеть, осчастливить или сделать зависимым от себя. В такие моменты нужно думать. А я не думала. Мне опасно не думать. Потому что я не могу существовать, не думая. Наверное, это он и ощутил, поцеловав меня – меня здесь нет, я не думаю, меня не существует. А зачем ему несуществующая девушка? Ему, наверное, было труднее, чем мне. Он любил меня. А я боялась. Боялась его чувств. Боялась чувствовать. Боялась любить. Потому что и чувства, и эмоции, и любовь – это слабость. Я перевожу взгляд на Виталю. Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу в нём что-то от самой себя. И этого немало. И я понимаю, что это одна из многих моих историй, возможностей развития сюжета моей жизни – и не самая плохая. У него есть Мэри. И мне не кажется, что их любовь делает их слабее. Но меня бы сделала. Потому что моя программа – защищать. Защищать до последнего вздоха тех, кто дорог. И я очень быстро лишилась бы жизни, если бы позволила себе полюбить Лёшу. Потому что это Лёша. И мы далеко не в лучшей ситуации. Я не смогла защитить свою семью и подруг, хотя они были мне дороги. Хотя, наверное, могла бы. Но струсила. Точно так же струсила, как и в случае с Лёшей. Разве он не был мне дорог? Да, дорог. И я не защитила его из-за глупой отговорки – я не могу его полюбить, это сделает меня слабой. Но куда уж слабее, чем сейчас? Чего стоит взмах мечом на опустевшем поле битвы? Чего стоит взмах рукой через секунду после удара стеклянного стакана о пол? Чего стоит мгновение осознания, когда упущена Вечность? Есть ли смысл в войне, готовым спасать тех, кого уже потерял? Я всегда ценила в себе умение понимать, что и к чему приведет. И провалиться мне сквозь землю, если я не знала, чем всё это кончится! Я знала, знала. И всё равно ничего не сделала. Просто наблюдала за тем, как моя жизнь становится всё хуже и хуже. Как мои подруги прощаются со мной. Как мама вытирает слёзы. Как отец бьёт кулаками по стенам. Как Олеся пытается понять. Как Лёша уходит. Просто стояла и смотрела. Чего мне не хватило? Смелости, решимости? А хватит ли в следующий раз, или я так же буду наблюдать и ждать, пока случиться, что должно случиться? Я не знаю. Неужели мне обязательно нужна боль, встряска? Неужели я не понимаю иначе? Неужели я способна построить что-то только на руинах? Я не знаю. У Ирены прекрасный голос и отличные песни. Я думаю о ней. Но думает ли она обо мне? Этого я тоже не знаю. Но это незнание не так болезненно, как предыдущие. Я много думаю. Я всегда много думала. Мои мысли – это всё, что есть “я”. Остальное можно выбросить. Наверное, это тоже повлияло на многое. Порой меня настолько занимают собственные мысли, что я не замечаю ничего вокруг. Раньше это не казалось мне проблемой. Да и, по правде говоря, сейчас тоже особо не кажется. Я многое упустила – и многое упущу. В этом нет трагедии. Приходится делать выбор. Если я выберу постоянное бдение во внешнем мире – я потеряю многие свои мысли. И наоборот. И, пожалуй, здесь я оставлю всё как есть. Можно найти другого человека, который может отслеживать внешний мир. Например, Милана. Оказывается, она достаточно внимательна и многое подмечает. Это приятная черта для союзника. Лёша также сказал, что он заслуживает счастья. Надеюсь, он его достигнет. А что до меня…не думаю, что я вообще когда-либо выбирала счастье в качестве жизненной цели. Как бы там ни было, моё мнение не изменилось – Вечность важнее земного счастья. Да, всё-таки, у меня всё ещё есть, что защищать. Свои мысли. Вечность. Время. Вселенную. Мир и чистое небо. Это всё, что у меня осталось. И я буду это защищать, потому что всё это мне дорого. И у меня есть силы, чтобы защитить это. Как известно, у любой медали две стороны, а у любой палки два конца. Я потеряла всех, кто был мне дорог. Но зато я не могу вновь потерять их. Не имея никого, я не имею привязанностей и имею полное право на риск. Потому что не рискую никем, кроме себя самой. Мои близкие не пострадают от моих действий. У меня нет близких. Мне не смогут угрожать. Потому что я не боюсь боли – я принимаю её. И я рискую весьма осознанно. И всё-таки ещё не поздно. Ирена начинает новую песню. Виталя накрывает руку Мэри своей. Часы на моей шее тикают – тик-так. Слова в моей голове живут и стремятся наружу. Да, мне всё ещё есть, за что бороться. И мне есть, что защищать.