Резервация

На Востоке молчание считается золотом, а не неуклюжей паузой в разговоре, как в Европе. (с) Тахир Шах. Год в Касабланке Наверное, это в какой-то степени странно: вокруг меня люди, они суетятся, входят, выходят, что-то говорят друг другу, иногда даже мне – но я лишь слушаю и киваю, и больше ничего не могу. За сегодня я не сказала ни одного слова, хотя дело идёт к вечеру. Просто не могу – и всё. Я думаю, виноват ворох воспоминаний, тревожащий меня с самого утра. Воспоминания вторглись в моё сознание, как незваные гости врываются в квартиру – они кричат и шумят, а ты стоишь в полном замешательстве, и не знаешь, что тебе делать. А ещё – молчишь. Или, может быть, дело в том, что вчера я очень много болтала? Хотя и раньше так бывало. Например, когда я встречалась с интересными людьми или со старыми знакомыми. А здесь мы были все, как старые знакомые – под одной крышей, с горячими напитками, со в чём-то похожим прошлым и общим будущем. Конечно, будущее у нас будет разным – но, очевидно, в рамках чего-то общего. Дотягиваюсь до альбома и пенала, валяющихся в изголовье постели. Сажусь по-турецки, опираясь спиной на стенку. Перебираю карандаши в надежде найти мягкий материал – уголь или сепию, но ни того, ни другого не обнаруживаю. Тогда беру самый мягкий карандаш, имеющийся в наличии. Я не особо хорошо рисую, но мне это нравится, и я верю, что когда-нибудь у меня всё получится. Внезапно моё внимание привлекает небольшая надпись, сделанная чёрной ручкой на обложке альбома. Моё имя, фамилия, класс, в котором я учусь (вернее, училась всего пару дней назад). Ирина – потому, что это имя означает «миролюбивая», а я, будучи ребёнком, совсем мало шумела. Мне так говорили. Ласточкина – потому, что на простыне, в которой меня принесли, был узор с ласточками. Кусочек десять на десять сантиметров этой простыни у меня и сейчас с собой. Даже если это излишне сентиментально – ничего страшного, я всегда была излишне сентиментальна. По всем документам я – Ирина, но меня все звали Иреной – потому, что Ирин было много, а Ирена – одна, и это я. Очевидно, Ирена – просто производная форма, но мне больше нравится думать, что Ирена – это что-то между Ирой и Леной. Мне нравится это имя. Это легко понять, ведь псевдоним, который я себе выбрала, зарегистрировавшись на фикбуке – Ирен с гитарой. Всё правильно: я – Ирена, которая играет на гитаре и поёт, которая выигрывает ноутбуки на конкурсах с товарищами по комнате, которая рисует и пишет, читает и познаёт, которая шьёт костюмы и интересуется театром, которая делает всё, что в её силах, чтобы будущее было лучше, чем настоящее. Я никогда не видела своих родителей, даже не знаю, кто они такие, и кем они были. Моё появление на свет окутано тайной. Но, прожив с этим шестнадцать лет, не так и сложно примириться с обстоятельствами. Дома меня никто не ждёт. Все мои друзья – пять человек – уехали на таких же поездах, как этот. Нас забирали по очереди, в разное время, и сразу было понятно, что мы попадём не в одно и то же место. И потому прощались, как полагается – с прощальными подарками, слезами и благодарностями. Я много плакала, и даже поцеловала лучшего друга, хотя никогда ничего к нему не испытывала, кроме дружеских чувств. Хорошо ещё, что я промахнулась – попала в уголок губ, и это можно было расценить не как романтический жест, но как жест привязанности. Надеюсь, что именно так и произошло. Мне тогда ответили – он поцеловал меня в лоб, крепко обнял и подарил ловец снов. Он любил рукоделие, и я знаю, что это его работа. Откладываю альбом в сторону, достаю ловец снов из-под подушки. Внимательно рассматриваю. В голове тут же возникает образ: комната, где мы вшестером жили так долго, что и не вспомнить, кто оказался здесь первым, а кто – последним. Понятно лишь то, что мы с Тёмой и Катей не могли быть последними – мы были старше, и точно знали, что в детском доме с рождения. Итак, наша обитель: три двухъярусные кровати с тумбочками, книжный шкаф, два рабочих стола, пара кресел, диванчик, зелёный ковёр посреди комнаты, шкаф и окно с подоконником, на котором мы все так любили сидеть. На одном из рабочих столов роскошь – ноутбук с подключенным к нему интернету. Конечно, не одни мы были обладателями подобной роскоши, но большинству детей приходилось ходить в библиотеку, как и нам до того, как мы выиграли региональный музыкальный конкурс. Нам тогда подарили три ноутбука и проигрыватель, но проигрыватель воспитатели забрали себе, а ноутбуки обитают в актовом зале. Мы были не против. Для нас и один – роскошь. К тому же, благодарные воспитатели не забыли о нас, и подключили интернет. Так мы все стали фикрайтерами. Это произошло не сразу, и началось с самой младшей из нас – на тот момент четырнадцатилетней – Аси. Потом к ней подключилась Катя, а затем этим занялась вся комната. Мы вообще много чего пробовали. Мы были творческими и инициативными. Мы участвовали во всех концертах, конкурсах, да и вообще лезли везде, куда только могли. Наверное, если бы нас не развели, мы бы даже смогли что-нибудь предпринять, чтобы облегчить свою долю, или вовсе вернуться домой. Или хотя бы попробовать. Наверное, уводя нас по одному, они предчувствовали это. Или понимали. Или знали. Не важно. Факты остаются фактами. Тёма один, Катя одна, Ася одна, Ваня один, Даша одна. И я одна. Потерянная и пустая. Воспоминания сменяются. На то, чего я не видела, но оно было. И было именно так, как я вижу это. Наша комната со всеми стоящими в ней предметами, плакатами на стенах и одеждой в шкафу. Все спят, а Тёма сидит на подоконнике, и в свете настольной лампы плетёт ловец снов. Осторожно, не торопясь, ниточка за ниточкой. Для меня. Уверена, он чувствовал, что это по итогу достанется мне. Потому, что в поделке все составляющие окрашены в мои любимые цвета: коричневый, светло-оранжевый (такие иногда бывают закаты) и зелёный. Тёма хочет спать, но пальцы его слушаются, как и всегда, беспрекословно. Он еле заметно улыбается, и его тёмные волосы до плеч, собранные сзади в хвостик, прилипают к пластмассовой боковине окна. Статическое электричество, от которого не спасает ни один шампунь. Не важно, какая на нём одежда, не важно, какая обувь на нём сегодня. Тёма излучает живое тепло, и его голубые глаза, подобные небу в звёздную ночь, лучатся добротой и радостью. Над его головой – шесть ловцов снов, для каждого из нас. Мой – большой и полностью синий – висит последним слева. Тёмин – рядом. Зелёный. Самый маленький. Тёма говорит, что у него не бывает кошмаров, но я знаю, что это не так. Он тоже вскидывает ночью и часто дышит. С ним это случается чаще, чем с нами. Катя вообще хорошо спит. Тёма пожертвовал своим спокойствием ради нас. Тёма –хранитель наших снов. Был, есть, и будет. Мы все забрали свои ловцы снов. А у меня их теперь два. Я вырываюсь из пелены образов и прячу ловец снов в карман рубашки, который оказывается слишком мал для этого. Прячу ловец снов под подушку. Я полностью уверена в том, что не забуду его. Возвращаюсь к альбому. Теперь я знаю, что рисовать. Я рисую нашу комнату, наши тени на стенах. Но комната опустела. Нас нет – лишь наши тени, наши воспоминания, и ноутбук, который мы выиграли в конкурсе. За работой время летит незаметно. Обедаю яблоком и запеканкой, когда все садятся обедать. Возвращаюсь на место и рисую дальше, так ничего никому и не сказав. Иногда поглядываю на наручные часы, закреплённые кожаным ремешком на левом запястье. Через двадцать минут поле обеда в комнате появляется Поющая. Она еду пропустила, но, кажется, ничуть не разочарована. Поющая улыбается, пропуская Дэри к сестре, стоящей за дверью. Дэри на самом деле зовут Вероника, и я не знаю, как её ник связан с настоящим именем, но догадываюсь, что это как-то связано с её сестрой, которую зовут Мэри. С верхней полки выглядывает Глин – молчаливая двенадцатилетняя девочка из далёкой Украины. Поющая садится рядом со мной, когда за Дэри закрывается дверь. Глин свешивается с полки, что-то шепчет Поющей и исчезает. -Я поняла, - еле слышно говорит Поющая, кивая головой. Она пододвигается ко мне ближе, смотрит через плечо на альбом. -Красиво. Что это? – спрашивает Поющая, но я её игнорирую. Штрихую шторы, придавая им материальности. Поющая смотрит на меня с тревогой, я делаю вид, будто не замечаю этого. -Ты в порядке? Весь день молчишь, – спрашивает она меня. Я знаю, что Глин очень внимательно слушает. -Абсолютно, - отвечаю я, не отрываясь от рисунка. Поющая явно не ожидала, что я отвечу, и потому она сидит рядом и просто смотрит на меня. Я не могу сдержать ухмылки. Поющая хмурится, заметив это. -Ты решила подшутить над нами, да? -Вовсе нет, - отвечаю я, - просто не хотелось сегодня разговаривать. Воспоминания и всё такое. -А, понятно, - говорит Поющая и, спустя какое-то время, растягивает рот в улыбке. Интересно, как её зовут на самом деле? Она представилась нам по нику – НэяПоющая. А имя так и не назвала – и даже не объяснила причины. Допытываться мы не стали. Её устраивало, что все называют её по нику – и нас устраивало. Все звали её Нэей, но мне больше нравится звать её Поющей. Хотя я ведь даже никогда не слышала, как она поёт на самом деле. А хотелось бы. -Нэя, спой нам что-нибудь, - прошу я, вовремя осознав, что фраза «Поющая, спой нам что-нибудь» звучала бы слишком странно. Поющая смеется. -Вы же оглохнете. Я совершенно не умею петь, - говорит она, смотря на спустившуюся по такому случаю вниз Глин. Мы упрашиваем её, да всё без толку. Она обещает спеть потом, на что я мрачно замечаю: -Это ещё дожить надо. Дальше мне рассказывают о том, насколько я на самом деле преисполнена оптимизма. -А почему тогда Поющая, если голоса нет? – спрашивает Глин. На том спасибо ей. Я бы сама никогда не спросила. -Ну, - Поющая рассеяно чешет в голове, - Это секрет, - наконец находится она и улыбается уголками губ. Они о чём-то говорят, но я не слушаю. У меня – новый рисунок. Я рисую гейшу. Всё, как полагается: кимоно, причёска, и обувь со всеми их особенностями. Точность в деталях важна всегда – далеко не только в рисунках. Я всегда стараюсь быть максимально точна в мелочах – ведь из этих самых мелочей складывается общая картина. Это принцип эффекта бабочки. Меняешь маленькое – меняешь большое. Пару лет назад я занялась Востоком. Очень интересная и необычная культура, к которой я прониклась всем сердцем. Япония, Китай, Корея. Но Корею я знаю хуже, намного хуже. А вот Китай и Япония – дело другое. Их история, династии, культура и традиции. Мне очень нравится всё это. Вот и сейчас, когда я рисую оби (пояс, которым завязывают кимоно), в голове звучит далёкий звук сямисэна, и я безмятежно улыбаюсь. Одна из сумок, которые едут вместе со мной, содержит в себе подобие облачения гейши (нет, вовсе не жалкое, а очень даже прекрасное, я заказала это всё у настоящих мастеров своего дела; другое дело, что я не имею права это носить). Все элементы: от нижнего кимоно до гребней и обуви. И всё же я не права, что называю это подобием, нет. Это самое настоящее облачение гейши. Вернее, майко. У меня три воротничка – красный, красный с вышивкой и белый с вышивкой. Наверное, я имею право быть хотя бы ученицей. Ведь целый год я занималась японскими национальными танцами, меня даже учили играть на кото (инструмент, который Ася назвала «горизонтальной арфой»). И ничего страшного, что к струнам кото я прикасалась лишь единожды – когда к нам приехали с мастер-классом. Зато я действительно неплохо танцую. И в кимоно двигаюсь неплохо. Наверное, мои успехи – одна из причин, по которым мне позволялось покидать детский дом (конечно, с сопровождением) четыре раза в неделю и ездить на танцы. А потом и вовсе сопровождать меня стали через раз. Я была в городе, могла заходить в магазины, и часто привозила товарищам какие-нибудь вещи, которые они просили. Я невысокая – всего сто шестьдесят три сантиметра. Этот минус превращается в плюс, когда занимаешься Востоком. Например, почти десятисантиметровая подошва обуви – окобо или коппори – смотрелась бы нелепо, будь я, скажем, сто семьдесят пять или около того. Всем известно, что китаянки обматывали стопу, чтобы она не росла (и это приводило к ужасным результатам – деформация, болезни, гниение, адская боль и вонь). Но у меня нога большая – тридцать восьмой размер. Ни один уважающий себя древнекитайский мужчина не взял бы меня в жены. А вот для гейш размер ноги не важен. Главное – талант. И желание. И упорство. Рисунок закончен. Я закрываю альбом, убираю карандаши, прячу всё это в одну из сумок. Всего у меня их четыре: небольшой рюкзак, сумка с альбомами и блокнотами (никто не говорил, что я брошу писать), чемодан с одеждой и сумка с одеждой гейши. Снимаю с полки последнюю. Несмотря на обувь внутри, она довольно лёгкая. Осторожно расстёгиваю её и достаю полоску красной ткани. Воротник. Застёгиваю сумку и быстро убираю её на место. -Что это? – спрашивает Поющая, когда я поглаживаю плотную ткань воротника. -Отрез от одной вещицы, - вру я, чтобы не отвечать на другие вопросы. Просто не хочется об этом говорить, - Кусочек прошлой жизни, - это уже действительно правда. Кусочек прошлой жизни. Но, надеюсь, что и в будущем часть моей жизни будет связана с Востоком. Поющая кивает и забирается к себе на полку. Дэри возвращается в купе. -Мэри говорит, что в пятом вагоне вчера ночью было шумно. Видимо, кто-то перемещался между вагонами, или даже хотел каким-нибудь образом сбежать, - сообщает Вероника. -А она-то откуда может знать? Она ведь спала, - замечает Глин, и замечание её вполне справедливо. -Мэри говорит, что снотворное не помогло ей заснуть, она выпила слишком много кофе на ночь, - отвечает на выпад Дэри. Очевидно, что правильнее было бы сказать: «Мэри не выпила снотворное», ибо оно настолько сильное, что глушит даже меня с моей бессонницей и нервами. Но, видимо, Дэри действительно верит в то, что её сестра напилась кофе и на ней не сработало проверенное множеством экспериментом сильнодействующее снотворное. Наверное, будь Дэри логичнее, всё было бы намного лучше. Когда мы знакомились, Дэри очень красочно описала свою практичность и проницательность. Возможно, так оно и есть, но явно не всегда. И явно не сейчас. -Интересно, кто бы это мог быть? – говорю я просто для того, чтобы они сейчас не начали препираться. -Да кто его знает, - в глазах Дэри играют огоньки – мне это нравится, мне действительно нравится, когда люди действительно горят идеей и энтузиазмом, - Его так и не поймали, наверное. А то Мэри бы знала, она умеет выяснять. О да, её сестрёнка – это отдельный разговор. Её слишком много. Она везде. Тут и там. Она агрессивна, порывиста, нелогична, нерациональна – и это только малая часть тех качеств, которые мне в ней не нравятся. Но надо отдать ей должное – информацию она вытаскивать умеет. Прирождённый политик. Жаль, что теперь ей это особо не поможет. Я вытягиваюсь на кровати, рассматривая и поглаживая воротник. Складываю его вдвое и прячу в нагрудный карман рубашки. В отличие от ловца снов, сделанном Тёмой, воротник отлично там помещается. Глин и Дэри о чём-то спорят, Поющая перебирает струны на моей гитаре. Я кладу ладони сверху кармана и поглаживаю воротничок.