Резервация

Иногда ты даже и не догадываешься, что скрывается за следующим поворотом судьбы, и что она для тебя готовит. Просыпаюсь от того, что вокруг слишком шумно. Мои соседи ещё спят, но за дверью я слышу шаги. Спускаюсь вниз. Ака спит в той же позе, в которой я её вчера оставила, Лиля – в какой вчера заснула, а вот Надия вроде как перелегла на другой бок. Хотя я в этом вовсе не уверена. Я высовываю голову в проход, и с удивлением отмечаю, что там пусто. Неужели мне показалось? Как только делаю шаг вперёд, в проходе появляется фигура в белом халате. Надменная складка губ, приподнятые брови, вздёрнутый нос. Щёки усыпаны веснушками, бесцветные волосы волнами спадают за спину и чёлкой – на лоб. Она смотрит на меня своими зелёными глазами, цокает каблуками. Меня ужасно бесит, что она не отводит от меня взгляда, и до сих пор молчит. Я тут же расслабляю все мимические мышцы на лице – ни грамма эмоций. Выпрямляюсь. Вкладываю во взгляд призыв: «Ну, давай же, изумись тому, что я уже проснулась. Давай же, уличи меня в преступлении. Затолкай в меня эти таблетки, давай же!» Она останавливается рядом. Пытается прожечь взглядом, но я знаю (или стоит говорить об этом в прошедшем времени? Ведь это было там, дома, в прошлой жизни) человека, у которого действительно испепеляющий взгляд. Меня уже так просто не проймёшь. – Ты уже проснулась?.. – она отмечает это тихо – для себя, не для меня. Я-то и так знаю, что уже не сплю. – Это немного странно. Скажи, ты пила снотворное? – она пытается сделать голос добрее, но не выходит. Выбираю лучшую стратегию поведения. Итак, я – сама невинность и наивность. – Конечно пила, – невинность и наивность тут же улетучиваются, неожиданно для себя я не хочу и не могу больше удерживать этот образ, – а как можно было не пить, когда нам буквально в рот заглядывали? – Я буквально сыплю ядом, – Может, секрет раскроете? – гаденькая ухмылочка появляется на моем лице – и я очень даже не против. Она отравлена. Ей противно. Она кривит рот, она оскорблена. Как же так – какая-то мелкая девчонка, и посмела ей перечить? – Иди назад в купе, и переоденься. Сходить скоро, – последние слова она будто выплёвывает мне в лицо, разворачивается на каблуках и быстро покидает вагон. Высокая, с тонкой талией. Запоминаю её лицо, походку, манеру держаться. Если я встречу её ещё когда-нибудь – теперь я знаю, как вытащить из неё информацию. И всё-таки следую совету медсестры. Возвращаюсь в купе, переодеваюсь, иду умываться, возвращаюсь, перепроверяю сумку и три раза перекладываю вещи внутри. Да, я и впрямь жутко волнуюсь. Мне бы очень не хотелось, чтобы кто-нибудь из них отобрал у меня тетради, блокноты, а главное – мой дневник. Я твёрдо решила писать туда всё, что думаю. А я так чувствую, скоро меня можно будет поставить к стенке за слишком свободолюбивые мысли и излишнюю честность. Я не знаю, куда мы едем, но вполне уверена, что напишу о том месте и его обитателях много нехорошего. Поэтому мой дневник – моя тайна, тайна в квадрате: потому, что я не хочу, чтобы кто-то это читал, не хочу, чтобы кто-то это отобрал или уничтожил. Не в кубе, потому что “отобрать” и “уничтожить” в данном случае равно “забрать у меня”. Вот поэтому – в квадрате. Переупаковываю вторую сумку. Здесь хватает и одного раза. Хотя нет, не хватает. Просто Надия свешивается с верхней полки, и спрашивает меня, сколько времени, едва разлепив глаза. Я говорю: «Около девяти» и советую ей пойти умыться, пока к туалету не выстроилась очередь длинной во весь вагон. Надию тут же сдувает – вместе со всеми гигиеническими принадлежностями. Когда она возвращается, остальные ещё спят. – Там было много народу? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как Надия причёсывается. – Нет, всего трое…Ай! – вскрикивает она, когда в очередной раз расчёска натыкается на колтун. Она закрывает один глаз и морщится. Выглядит это достаточно забавно, но я не усмехаюсь, и тоже принимаюсь расчёсывать свои волосы. Длинные и путанные. Вчера я совсем забыла о них. Чищу расчёску от волос. Их слишком много. Намного больше, чем обычно. Стресс, стресс… Главное – совсем не облысеть. Всё же жалко мне мои длинные волосы, которые я уже собрала в причёску: сначала стянула в высокий хвост, затем заплела косу. Следующей просыпается Ака. Я понимаю, что когда мы остановимся, здесь будет жуткая суматоха и спешка. Не желая этого, сообщаю попутчицам, что мы скоро прибудем. Игнорирую вопрос о происхождении данной информации. Наблюдаю, как Акеми и Надия обмениваются напряженными взглядами. – Я надеюсь, что ты права, – произносит Надия, – Хотя поезд мне понравился, здесь классно. Акеми, видимо, только очнувшись от шока, радостно взвизгивает и мигом вылетает из-под одеяла. Она сгоняет меня со своей полки, скатывает постель, достаёт что-то из наволочки, поднимает полку и извлекает оттуда сумку. Нечто извлечённое из наволочки отправляется в боковой карман и застёгивается молнией. Акеми быстро переодевается. Её выбор пал на светлые джинсы и блузу цвета охры. На ноги девушка надевает чёрные кроссовки. Надия тоже достает сумку и начинает собираться. Я просто снимаю сумки с верхней полки для багажа и ставлю их в углу купе. Сажусь на освобожденную от постели полку Акеми, которая снова куда-то убежала. Надия спускается и уходит, обещая вернуться с завтраком. Я киваю и обращаю внимание на спящую Лилю. Вздыхаю и от нечего делать сворачиваю свою постель. Даже снимаю постельное бельё и аккуратно складываю его рядом со свёрнутым в рулон полосатым матрацем. Думаю о нашем прибытии. Припоминаю слова патрульного, сказанные мне на перроне: «Ехать два дня». Ну конечно. Стоило сразу обратить на это внимание. Две ночи минуло, и теперь пришло время покидать вагоны. Всё когда-то кончается. Начинаю помирать со скуки, когда в купе возвращается Акеми. На её плече висит вафельное полотенце, в руках девушка сжимает косметичку с торчащей из неё зубной пастой. Теперь несложно догадаться, куда она отлучалась. – Слушай, я всё хотела спросить. Не знаю почему, но не верится мне, что Бренна – твоё настоящее имя, – Акеми отводит глаза в сторону и потирает шею. Видимо, ей не очень удобно задавать такие вопросы. – Хочешь, паспорт покажу? Мне не сложно, – не дожидаясь её согласия, дохожу до сумки и вынимаю из бокового кармана паспорт. Открываю его и показываю Аке, – Илимская Бренна Александровна, приятно познакомиться. Бренна – это ирландское имя с двумя значениями… – Ладно, поняла я, поняла, – улыбается Акеми, – Кстати, если хочешь, я покажу тебе свой паспорт. Многим не верится, что меня действительно зовут Акеми. Я убираю свои документы назад в сумку. – Незачем. По поводу имени я тебе верю, а по поводу всего остального…Не думаю, что в твоём паспорте есть что-то, чего бы ты не могла рассказать мне словами. – Ну да, – соглашается Ака, – Например, что я младше тебя на год. Отлично, Акеми разглядела дату моего рождения и узнала, что мне четырнадцать. Стоп. Она младше меня на год? Она. Младше. Меня. Серьезно? Я в шоке, честно говоря. Акеми выглядит на все шестнадцать, и тут – вот те на! – оказывается, что ей тринадцать. Это самая удивительная новость, касающаяся Акеми. Даже необычность и непривычность её имени отступают на задний план по сравнению с этим. Впрочем, это ненадолго. Когда я свыкнусь с мыслью о её возрасте, имя снова станет более удивительным. -Ну и что ты на меня так смотришь? – Ака упирается кулаками в талию, но так как это не очень удобно, вскоре меняет позу – теперь руки скрещены на груди. Я отвожу взгляд, не желая продолжать разговор. Ничего личного, я просто не люблю, когда мне задают подобные вопросы. Особенно, когда мой взгляд такой же, как всегда – никакого особенного окраса. Ну правда, я даже не придираюсь! Очень вовремя просыпается Лиля. Мы с Акой помогаем ей собраться и убрать постель. Снова заговариваем, и обстановка разряжается. Говорим о прошлом – о родном городе, о семье, о школе. Ака рассказывает про своих друзей, я спрашиваю, но очень скоро начинаю путаться – то ли Катя чемпионка по плаванию, то ли Лиза… Сама я про друзей не говорю. И даже преодолеваю желание притронуться к классическим штанам там, где есть внутренний карман, куда я спрятала нож. И даже – дотронуться до часов на шее. Хочу избежать лишних вопросов. Потом возвращается Надия в приподнятом настроении, и пока мы едим, она очень много шутит. Смеёмся громко, и я надеюсь, что соседние купе нам завидуют. Спрашиваю, не рассказала ли они кому, что мы останавливаемся, не надеясь, в общем-то, на честный ответ. Она говорит, что никому ничего не сказала. Я киваю чисто автоматически. Вообще не понимаю, зачем я задала этот вопрос. Не думаю, что хоть кто-нибудь ответил бы на него честно. Даже я бы наверняка соврала. Остаток времени мы проводим, окунаясь в воспоминания. Говорит в основном Надия, мы с Акой уже наговорились на тему прошлого, а Лиле явно больно вспоминать о своём доме. Зато она слушает с великим удовольствием. Когда разговор зашёл об одноклассниках, я всё же рассказала свою историю. Поведала о том, кем они все меня считали. Я слыла занудой и заучкой, но на деле редко заглядывала в учебники. Моя эрудиция словно появлялась сама собой, знания были, но откуда – не помнила даже я. Вероятно, видела в какой-нибудь передачи или читала в какой-нибудь статье. Из книг, статей, фильмов и передач у меня сложилась система знаний, которая даже допускала автономность некоторых своих областей. Но чем больше я узнавала, тем меньше таких областей становилось. Всё цеплялось одно за другое, создавая единый комплекс. И это, как ни странно, нисколько не затрудняло поисков. Спустя полчаса после того, как я делюсь мнением своего класса обо мне с товарищами по несчастью, к нам в купе входит медсестра – та же самая, что вчера вечером давала снотворное. Очень жаль. Я так надеялась, что к нам заглянет моя сегодняшняя знакомая. – Скоро поезд остановится, собира…– начинает было она, но, заметив, что мы почти что сидим на сумках, давится сообщением. Кашляет и глотает, – О, вы уже собрались. Ну хорошо, молодцы, девочки, умницы… Она исчезает, закрыв за собой дверь. – Что же, рада была познакомиться, – улыбается Надия. – И мне, – отзывается Акеми, протянув Нади руку. Девушка её пожимает. Потом все обмениваемся рукопожатиями. Я благодарю Надию за то, что она всегда приносила нам еду – лично мне бы не хотелось есть в переполненном вагоне-ресторане. Надия ответила мне, пожав плечами, что вагон-ресторан никогда не бывал забит доверху. Надия обнимает Акеми, к ним присоединяется Лиля, а я оказываюсь в стороне от этого. Насколько умышленно – даже сама сказать не могу. Я не сторонник объятий со случайными знакомыми. Хотя, конечно, иногда это вовсе не лишнее. Но я долго привязываюсь к людям, а объятие – признак привязанности. И мне не хочется его обесценивать, раздавая направо и налево. Зато я точно знаю, что если на месте у меня будет возможность общаться со своими попутчицами – в первую очередь буду общаться именно с ними. Хотя кто вообще знает, что нас ждёт? Поезд плавно тормозит, и это абсолютно не доставляет никаких неудобств. Когда мы с семьёй путешествовали на поездах, иногда случалось так, что поезда останавливались довольно-таки резко. Впрочем, такое всё-таки случалось не слишком часто. Но почему-то сейчас я ожидала чего-то такого. Думала, что остановимся так резко, что все упадёт. Ведь нам всем так нужна встряска. Но поезд останавливается плавно, вопреки всем моим ожиданиям. За дверью раздается: «На выход!». Звук мегафона звучит приглушённо и не режет уши. Я поднимаюсь, утягивая за собой сумки, и медленно подхожу к дверям. Оглядываюсь, чтобы посмотреть, что происходит с моими попутчицами. Они выстраиваются за мной и вопросительно смотрят. Я киваю, уловив их мысль, и дёргаю за ручку. В коридоре суматоха и столпотворение. Кто-то что-то кричит, пытаясь донести свою мысль то ли до кого-то одного, то ли до всех вокруг. Шум нарастет с каждой секундой, а люди практически не двигаются – только некоторые пытаются пробраться через толпу, видимо, с определённой целью. Становится ясно – дверь вагона по какой-то причине не открыли. Голос, усиленный мегафоном, призывает к спокойствию, на что ему отвечают целым взрывом неспокойствия. Меня раздражает вездесущий гомон. Но всё, что я могу в этой ситуации – так это успокоиться и отстраниться от этого шума. Я глубоко дышу, но это не помогает – в коридоре слишком душно и не хватает кислорода. Шум угасает, но только лишь в моей голове – уверена, на самом деле он только возрос. Просто я умею отстраниться, и это, вероятно, лучшая моя способность. Через пять минут нас всё-таки выпускают. Право, было бы лучше, если бы мы так и остались в вагоне номер пять. Потому что то, что мы все увидели, покинув поезд… Я думаю, никто не предполагал, что нас ждёт. Лично я ожидала всего, кроме этого, это уж точно. Теперь я ни капельки не жалею о том, что взяла с собой тёплые вещи. Они мне здесь точно пригодятся. Как и спички. Моментально воцаряется тишина, нарушаемая лишь звуками шагов – патрульные подталкивают нас, чтобы мы особо не задерживались. Но ноги еле гнутся и всё норовят остановиться любой ценой. Я свои ноги побеждаю, и даже подбираю с земли символически упавшую челюсть. Впрочем, это случилось со всеми нами, просто в разной степени. Кто-то даже упал в обморок, отмечаю я, поглядев направо. А потом словно переношу взгляд на вид расстелившийся под нами. У меня нет никаких сомнений в том, что это и есть место нашей изоляции от общества. Сейчас мы находимся на возвышенности, и долина, расстелившаяся под нами, видна замечательно. Долина находится между гор, как и положено долине. Впрочем, горы не слишком высокие – так, холмики четыреста-пятьсот метров в высоту. Холмики эти усеяны лесом. В долине виднеется речка. Участок возле неё то ли очищен от леса, то ли изначально был таким (наверное, всё же второе, так как земля выглядит нетронутой, а если бы выкорчёвывали пни, всё было бы разрыто). Очень красивый вид. Но его сильно портят три вещи: забор, выстроенный в форме прямоугольника с примерными пропорциями, как у листа бумаги (десять к семи), небольшое бетонное здание с пристройками, выкрашенное в тошнотворный бледно-бежевый (я никогда не была против этого цвета, но сейчас меня жутко мутит при его виде), и осознание того, что теперь нам всем предстоит здесь жить. Как долго – неясно. И это более чем пугает. Мы спускаемся вниз по пологому склону. Нас много, очень много. Пару раз кто-то пытается сбежать, но неудавшихся беглецов тут же ловят и возвращают в строй. Девушка, идущая рядом со мной, заливается слезами. Я отворачиваюсь и ускоряю шаг. Когда спустя пятнадцать минут достигаем здания, процессия останавливается. Внутрь пропускают по пять человек. Это надолго, думается мне. Очевидно, что корпус не рассчитан на всех нас, а поле – явно не задний дворик для прогулок. Да, сейчас тепло и вполне можно жить на улице, но что будет зимой? Чтобы хоть чем-то занять себя, рассматриваю патрульных. Хочется сесть на сумку, но тогда можно помять тетради и блокноты внутри, а это мне совсем не нужно. Некоторые патрульные улыбаются, но большая часть из них серьёзны. Я не совсем разбираюсь в выражениях человеческих лиц, но мне кажется, что некоторые патрульные печалятся. Некоторые просто очевидно уставшие, а другие бодрые и с улыбками на лицах. Неужели все они тоже проделали путь на поезде вместе с нами? Вряд ли. Ведь и здесь кто-то должен был быть. Очередь двигается медленно, и уже спустя двадцать минут её уже вовсе нет – фикрайтеры растянулись по сторонам, уже даже не предпринимая попыток побега – патрульных оказалось достаточно, чтобы окружить нас достаточно плотным кольцом. Начинают вызывать по номерам, начав с сорок восьмого. Пожалуй, чтобы пройти быстрее, нужно было оставаться в очереди, но это уже не имеет значения, ведь шанс упущен. Я замечаю девушку, которая достала гитару, и плетусь в её сторону. Сажусь на землю – благо, она довольно тёплая. И ничего страшного, что штаны запачкаются. Скоро вокруг девушки собирается довольно много людей – человек двадцать, если не больше, – и мне становится несколько некомфортно. Однако я не двигаюсь с места – чудесный голос коротко стриженой девушки приковывает к земле. Справа от меня сидит девушка лет четырнадцати. Мне запоминаются волосы – ярко-красные, собранные в пучок на затылке. Слева – девушка выше сантиметров на пятнадцать и старше соседки справа года на два. Каштановые волосы собраны в хвост. Она покидает нас, когда называют пятёрку номеров со сто шестнадцатого до сто двадцать первого. Да-а, боюсь, гитаристка покинет нас раньше, чем назовут мой номер. Об этом я у неё и спрашиваю. Она улыбается и говорит, что уйдёт после меня. Чуть больше, чем на тридцать номеров. Слышатся разочарованные вздохи – очевидно, их номера были больше, чем у неё. Спустя полчаса наша компания заметно редеет. Певунья прерывается ненадолго – она охрипла, и ей явно нужно прекращать петь, но тем не менее она только пьет воду и возвращается к благодарной публике. В этот перерыв вызывают не пятерых, а четверых. Наверное, для того, чтобы было проще для восприятия: называть кратные пяти номера намного удобнее. Итак, последние, покинувшие наш временный писательский кемпинг – номера сто сорок шесть – сто пятьдесят. Да, не так уж и быстро движется очередь. Парень, занявший место справа от меня, спрашивает имя певуньи, когда та возвращается. Она смущенно улыбается, и говорит, что прямо здесь и прямо сейчас у неё нет имени, есть только голос и гитара. Тогда парень предлагает назвать её Сиреной. Публика шумно поддерживает эту идею, и на нас даже прикрикивают наши охранники. В ответ – единогласная отмашка рукой, мол, отвяжитесь. Они отвязываются. Им тоже понравился голос певуньи. Она поёт песню о морских странствиях. Конечно же, она сделала это специально – потому, что мы окрестили её Сиреной. Я позволяю себе расслабиться до тех пор, пока Сирена не покинет нас во второй раз, окончательно охрипнув. Когда она пытается петь снова, мы её прерываем – не потому, что слушать невозможно, вовсе нет. А потому, что она может сорвать себе голос. А это совсем нехорошо. Особенно для обладательницы такого голоса и такого таланта. Пока Сирена восстанавливается, мы травим байки. Вернее, ребята травят, я слушаю. Узнаю много интересного. Например, как помыть кота. Правда, опыт рассказчика – неудачный, но он рассказал, как сделать это правильно – говорит, прочитал после неудачного купания с полсотни статей, пока царапины на лице и руках заживали под слоем зелёнки. Надеюсь, что здесь мы будем купать котов. Ловлю себя на этой мысли и встряхиваюсь. Нам всем остается только шутить и смеяться, чтобы не сойти с ума от страха. Наш смех – истерический. Мы смеемся даже над абсолютно несмешной историей про разбитый телефон. А потом я слышу, как вызывают двести шестидесятого. Неужели, в следующий заход – я? Серена как раз берётся за гитару. Мы бурно аплодируем и я вслушиваюсь в её песню, позволяя себе полностью раствориться в текучем и приятно прохладном, как вечерний ветерок, голосе девушки. Она поет о несбывшихся надеждах и мечтах. Очень удачная песня, если учесть, где мы находимся. А когда песня заканчивается, Сирена объявляет, что сама её написала. Теперь понятно, почему никто не подпевал – никто просто не знал слов. Только Сирена начинает следующую песню, звучит следующий диапазон номеров. Я нехотя встаю, медленно поднимаю сумки, желая услышать хотя бы первые слова песни. И достигаю этого. Она поёт о родном доме… Я даже успеваю услышать припев прежде, чем за мной захлопывается дверь большого белого здания, так похожая на голодную пасть огромного белого чудовища. Когда дом заглатывает нас, не подавившись, первое, что я отмечаю – это очень яркий электрический свет. Он ослепляет, принуждая бояться ещё сильнее. Я ощущаю, как у меня трясутся руки, и сразу же заставляю себя успокоиться. Когда мышцы снова полностью подчиняются моей воле, я перестаю следить за ними. К этому времени мои глаза уже привыкают к ослепительному свету, заполнившему всё помещение. Такой бывает в больницах. В операционных комнатах. Надеюсь, нас здесь не собираются препарировать. В коридоре, по которому мы идем, нет ничего особенного. Далеко идти не приходится – мы сворачиваем направо в первой же развилке. Прямо в коридоре стоят столы. Пять штук. Перед пятью дверьми. За столами стоят люди в синей форме. Я не могу разобрать, что написано на нашивках – слишком мелко. Нам говорят подойти к каждому столу по человеку. Я иду к четвертому столу, и теперь могу рассмотреть надпись на нашивке женщины, стоящей напротив меня. Там написаны фамилия, первая буква имени и должность – «охранник». – Сумку, – говорит женщина, скривив рот и презрительно прищурив глаза. Она полновата, и у неё свисают щеки, как у бульдога. Я ставлю на стол сумку и рюкзак, который она тут же расстёгивает. Она очень внимательно прощупывает вещи внутри него, проводит несколько раз металлоискателем, и я уже опасаюсь за нож в кармане штанов и за тетради внутри различных кофт и штанов. По-настоящему страшно за всё своё добро мне становится, когда она вытряхивает содержимое сумочки-косметички, в которой хранятся туалетные принадлежности, а затем разворачивает оба имеющихся у меня полотенца и прощупывает их. – Елизавета Андреевна, Вас вызывает начальник, – сообщает подошедший к нам охранник. Елизавета Андреевна недовольно бурчит, отпихивает от себя мои вещи, разворачивается и идёт прочь от нас, по пути бросив через плечо: – Осмотри девчонку. Мужчина молча складывает мои вещи обратно в рюкзак – не слишком аккуратно, но спасибо, что хоть не кидает. Пододвигает к себе мою сумку, расстегивает молнию. И тут я наконец осознаю, как жутко мне повезло. Наверное, ни разу в жизни мне так не везло, как сейчас. Мужчина быстро просматривает сумку, но вещи даже не вынимает. Один раз проводит металлоискателем. Находит в боковом кармане таблетки от живота, головы и угольные. Я объясняю предназначение таблеток, и он без лишних вопросов возвращает таблетки в карман. Затем просто проводит по моей спине металлоискателем. – Иди, она и так очень сильно тебя задержала, – мужчина легонько подталкивает меня к двери. Только теперь я замечаю, что все остальные уже покинули коридор. Я хватаю сумки и толкаю дверь плечом. Она не поддается, и я слышу смешок у себя за спиной. Плевать. Я накидываю рюкзак на плечо и надавливаю на ручку освободившейся рукой. Просторная комната со стулом, кушеткой, столом и шкафом. Лазарет? Комната осмотров? За столом – молодой парень в белом халате. Меня передергивает. Очень не хотелось бы, чтобы меня осматривал мужчина. Я не стеснительна, но это не особо-то приятно. – Присаживайся, – предлагает он мне, указав на стул, – Давай скорее, у нас не так много времени. Послушно сажусь в указанное место. Парень берет у меня документы, переписывает имя, фамилию, отчество, возраст. Делает ксерокопии. Записывает цвет глаз, цвет волос. Делает три фотографии – лицо анфас, в профиль, и фото в полный рост. Я спрашиваю, зачем нужны цвет волос и цвет глаз, если есть фотографии. – На случай порчи или утраты фото. Чтобы никто не смог тебя подменить, – отвечает парень. Пока он измеряет мой рост и вес, я думаю над этими словами. Никто не смог подменить…Хм. Нас довольно много. Как часто они смогут делать обходы? Как часто смогут проверять наличие каждого из нас? – Сколько нас всего? – прохладный металлический рычажок опускается мне на голову, и парень делает пометку в своем листочке. Я свой рост знаю, и потому не спрашиваю о результатах. Меня больше волнует другой вопрос. – Пятьсот, – тут же отвечает он мне и высвобождает из-под измерителя роста. Пятьсот. Не так уж это и мало. Но не так уж и много, если персонал – хотя бы пятьдесят процентов от нашего количества. Значит, в теории рейды могут совершаться чуть ли не каждый день. При таком раскладе сбежать практически невозможно. Наконец всё необходимое замерено и записано. Мне выдаются ключи с биркой, на которой указан мой номер. – Зачем? – недоумеваю я. – Здесь есть камера хранения. Разместишь там документы и технику, – отвечает мне парень. Мы подходим к двери, но уже не к той, через которую я вошла сюда. Парень открывает её передо мной, и беззвучно закрывает, когда я уже внутри следующей комнаты. Здесь меня быстро опрашивают относительно хронических заболеваний, вредных привычек, аллергии. У меня берут кровь из пальца и из вены. Всё происходит так быстро, что, едва погрузившись в собственные мысли, я уже оказываюсь за порогом этой комнаты, не успев опомниться. Это – всё. Меня ведут к камерам хранения, но я оставляю в своей ячейке только документы, несмотря на совет оставить тут же всю электронику. У меня только телефон. Пусть лежит, он небольшой, ему ничего не сделается. Около двойных дверей с двух сторон стоят столы. На них беспорядочно (поначалу я принимаю это за беспорядок) валяются сумки двух цветов: чёрного и зелёного. Когда я подхожу к выходу, мне протягивают обе сумки (по забавному совпадению одна из них действительно сумка, вторая – рюкзак), и на них обозначен мой номер. Я рассматриваю кучу, вижу, что номера есть на всех сумках. Вероятно, в этом беспорядке всё же есть какая-то система, которую я не понимаю, зато понимают они, так быстро нашедшие сумки с моими номерами. Последнее препятствие – двойные двери – преодолеваю быстро, но ощущается это так, будто прошла целая вечность. У меня перехватывает дыхание, ноги наливаются свинцом, и я не в силах сделать ни шага. Испуганно озираюсь по сторонам, изумляясь масштабам и простором природы кругом. Здесь, внизу, всё видится иначе. Мне становится по-настоящему страшно. Все предыдущие страхи по сравнению с этим – ничто. Нам не выжить в таких условиях. Подталкиваемая внезапной догадкой, распахиваю черную сумку. И тут же отшатываюсь. Палатка. Самая обычная походная палатка. Я никогда в жизни не ставила палаток, хоть и видела, как это делается. Инструкции, как и ожидалось, не оказывается. В зеленом рюкзаке – провизия. Фрукты и овощи, совсем немного. Остается только надеяться, что мытые. Две литровые бутылки воды. Что ж, негусто. Впрочем, всё могло быть хуже. Намного хуже. Мне не хватает в этом наборе юного любителя походов ещё пары бутылок воды и хоть каких-нибудь столовых приборов. Даже тарелочки не положили. Очень жаль. Шок, конечно же, пересиливает глас рассудка. Я стою, тяжело дыша, над распахнутыми сумками, пока мимо меня не проходит человек. Сначала я не понимаю, кто он – друг или враг, и инстинктивно отшатываюсь. Однако потом, заметив сумку и номер, понимаю – это уже следующая группа из пяти человек выходит из корпуса. Всё ещё не до конца осознавая свои действия, застегиваю сумки и иду за товарищем по несчастью. Здесь так не хватает привычных многоэтажек. Не думала, что буду когда-нибудь по ним скучать. Здесь вообще многого не хватает. Особенно – воздуха, как бы парадоксально это не звучало. Чтобы быть жизнеспособной, мне приходится дышать часто и глубоко. Мы идем вперед, мой проводник – уверенно, так, будто он бывал здесь не единожды, я – осторожно и опасливо. Его волосы сияют золотом, отражая солнце. Я жмурюсь, пытаясь избавиться от этого яркого пятна. Теперь я не вижу дороги. Находится лучшее решение – повернуть голову в другую сторону. Теперь я замечаю, что деревьев здесь немного, и растут они так, что создают немного неровный, но всё-таки будто бы коридор. Такая вот естественная дорога. Я нахожу это очень интересным, а мой проводник, видимо, не нашёл в этом ничего кроме ориентира. Идем мы недолго. И я получаю новый разряд шока, пробегающий электричеством по моим нервным окончаниям. Здесь очень много людей, они говорят, но не создают при этом шума. Это так необычно, так ненормально, как и всё кругом, что от резких перемен у меня голова идет кругом. С этими людьми мне теперь придётся жить. Я теряю из виду человека, за которым пришла сюда – он растворяется в толпе, спеша сделать то же, что делают они – поставить палатку. Все вокруг только этим и занимаются. Взрослые помогают детям, некоторые занимаются приготовлением пищи. Не я одна сумела пронести нож – это и радует, и пугает. Выбираю себе место поближе к речке, которую хорошо отсюда видно. Пока что вокруг меня никто не расположился, но я не тешу себя пустыми надеждами – нас пятьсот, и место около меня обязательно займут, в этом нет сомнений. Вопрос лишь в том, когда это случится, и кто окажется моими соседями. Увидев, как я мучаюсь с палаткой, мне предлагают помощь. Я с облегчением соглашаюсь, внимательно наблюдая за действиями двух моих помощников, и сама активно участвую в процессе. После такого подробного гайда по установке палаток, который мне устроили эти замечательные ребята, я более, чем уверена, что во второй раз я и сама справлюсь с установкой палатки. Она небольшая – в полный рост не встанешь, зато на коленях вполне себе разместиться можно. Я поблагодарила ребят, которые так сильно помогли мне, и отдала им по мандаринке. Они тоже поблагодарили. Но я считаю, это было лишним – ведь редкий работник благодарит начальника за зарплату. Внутри палатки оказывается достаточно просторно именно по ширине, скажем так. А ещё здесь не душно. Шок ещё терзает меня импульсами электричества, но уже не так сильно – ребята, помогавшие ставить мне палатку, отлично разрядили обстановку. Я никогда так не умела. И как только у людей получается это так просто? Внутри черной сумки так же оказывается синий спальный мешок. Расстилаю его на (полу?), прямо посреди палатки. Ложусь сверху, чтобы посмотреть, влезу я в него, или же нет. Головой упираюсь в стенку палатки, и смотрю, выступает ли спальник из-под ног. Действительно, там ещё хватает свободного места: вероятно, мешок рассчитан на человека ростом метр восемьдесят – метр девяносто, где-то так. Я же ниже чуть ли не на десять сантиметров. Собственные сумки располагаю в изголовье постели, по левую руку от себя. Сумки, выданные мне здесь: опустевшую черную и ещё наполненную зелёную – справа. Достаю из зелёной банан, быстро чищу его и судорожно пережевываю, не ощущая вкуса. Я ведь ничего не ела с самого утра, а совсем не чувствую голода. Застегиваю палатку изнутри и долго сижу на спальнике, стараясь мысленно очутиться за тысячу километров отсюда. Это необходимо мне, чтобы успокоиться и собраться. Всё получается очень быстро, и я ощущаю, как по моему телу волнами разливается спокойствие. Теперь я могу трезво размышлять, а значит – наконец начать действовать. И вот тут перед моими глазами возникает проблема, раздражающая и мешающая соображать, будто большая жужжащая муха, учуявшая сладкое. Мне придется взаимодействовать с по крайней мере девятой частью из этих пятисот человек. Все они для меня новые люди, и для меня очень сложно будет свыкнуться с этим и освоится в месте, полном незнакомцев. Но когда нас так мало, без взаимодействия – никак. Парадоксально, но чем больше людей вокруг, тем с меньшим количеством людей мы вынуждены взаимодействовать. Конечно, “вынуждены” и “желаем” – вещи разные. Но когда людей вокруг много, информация передается по цепочке. Иногда быстро, иногда не слишком. Здесь всё будет иначе. Нас не так много, никто не приходит, никто не уходит. Замкнутый социум. Любая информация будет ходить по кругу. Скорость будет одной из крайностей: слишком медленно или слишком быстро. В теории всё достаточно стройно, и мне, как теоретику, легче думать таким образом. Но очень сомнительно, что на практике всё так и будет. Впрочем, прямо сейчас я могу лишь предполагать. Чёрная палатка будет быстро нагреваться на солнце и быстро остывать, когда оно будет исчезать за горизонтом. Днём я буду обжигаться о её стенки, а ночью – мёрзнуть от холода. Но всё это будет не сейчас. Всё это начнется завтра, когда балаган немного утихнет. Или не утихнет? Они так суетятся, что сложно поверить в то, что они когда-нибудь успокоятся. Но это произойдет. Обязательно произойдет. Я откидываюсь на спальный мешок, позволяя своим мышцам расслабиться. Мне нужно немного времени, чтобы окончательно привести мысли в порядок. Затем я запишу их в дневник, покоящийся сейчас на дне сумки. Воздух пахнет сыростью, и я точно знаю, что служит причиной этого запаха. Ещё не сошедшая утренняя роса, свежая и приятная. Я бы с радостью провела по траве рукой, почувствовала бы её на своих пальцах, но мне не хочется выбираться из своего убежища. Впервые за последнее время я чувствую себя замечательно и умиротворённо, но уже спустя секунду беспокойные мысли вновь занимают мою голову. Я касаюсь руками часов на своей шее. Мне нужно немного времени, чтобы привести в порядок свои мысли. Я прошу слишком много, но вместе с тем – лишь малую часть. Металл часов приятно прохладен, и я улыбаюсь, глядя на черную палаточную стену.