Резервация

Был волчонок — станет волк, Ветер, кровь и серебро! (с)Мельница – Оборотень Вот уже два дня минуло с тех пор, как все мы поставили палатки. Я не поленилась обойти лагерь и найти самое большое значение номера, указанного на палатке. Да, это заняло много времени, ведь мы расположились хаотично, хоть и вокруг одного места, где ребята соорудили костер. Итак, из своего обхода я выяснила, что нас здесь ровно полтысячи. В самый первый день нам выдали сумку с провизией, но этих запасов не хватило надолго. Тем же вечером нам показали санузлы и четыре выгребных ямы, что находились по две около забора на расстоянии двух палаток друг от друга. Честно говоря, я думала, будет хуже. Ванные комнаты оказались чистыми и вообще неплохо выполненными. Находились они в Белом здании, такими небольшими пристройками. Двери выходили прямо к нам, и не нужно было входить в само Белое здание, чтобы посетить эти комнаты. Слева располагались две женских ванных комнаты, справа – две мужских. В каждой такой комнате было по три душа с клеенчатыми шторками, три отгороженных кабинки с унитазом, а также шесть белых раковин, расположившихся в стройный ряд. По утрам здесь большие очереди, особенно возле женских помещений – всё-таки, лиц этого пола здесь значительно больше. Выгребные ямы, как и ожидалось, популярностью не пользуются – до них далеко добираться, да и не особо это удобно. Поэтому все терпеливо выстаивают очередь. Здесь, видимо, стоят бойлеры, потому что последним обычно уже не достается горячей воды. С моей теорией о бойлерах поспорили. Но это логично: ведь не так-то уж и просто провести в горы водопровод. Есть электричество – и то замечательно. Да у нас тут вообще всё довольно-таки неплохо. Да, цивилизация практически равна нулю, зато нас хотя бы не поставили к стенке. На обед мы ходим в столовую. Она явно не рассчитана на пятьсот человек, в лучшем случае – человек на двести – двести пятьдесят. Из чего можно сделать вывод, что это – служебная столовая. Кстати, Белый дом – трехэтажный. Поэтому там вполне могут разместится человек двести. Ведь здание всё-таки немаленькое. Вопрос в другом: как за краткие сроки его могли выстроить, когда забор ещё совсем свежий? А потом я вспоминаю: прямо перед Белым домом были следы от рельс. Видимо, это была техническая станция. Вот и прямо сейчас я сижу внутри Белого дома и хлебаю тяжелой железной ложкой суп. Он довольно неплох, но не хватает мяса. Мяса нам не давали за эти два дня вообще. А организм требует. Рядом со мной сидит Поющая и со скукой ковыряется в своей тарелке. Я же готова съесть сейчас всё, что только под руку попадется. - Ты будешь есть это? – с надеждой спрашиваю я. - Буду, – и продолжает ковыряться в своей тарелке. Меня это раздражает, но потом она всё-таки начинает есть, и я успокаиваюсь. Свою порцию я уже доела. Подхожу к окошку, протягиваю в него зелёную сумку, и мне выдают тот же набор овощей, что и вчера вечером: два помидора и две морковки. Теперь мне остается лишь ожидать. Нас всех вместе впускают, всех вместе же и выпускают. Ножей нам не дают, а вилки, которыми мы едим – тупые и алюминиевые, ими не нанесешь никакой ущерб – разве что в глаз воткнуть – поэтому нас не досматривают при выходе из столовой. Частенько бросаю на часы нервные взгляды. Лишь спустя полчаса мы покидаем столовую. Мы бредем обратно в лагерь. Я уже слышала, что ребята совсем скоро хотят занять больше площади, расселившись на всей доступной нам территории. Сейчас вроде как решают, по какому признаку будут расселяться. Но чует мое сердце – из всех вариантов больше поддержки получит расселение по фэндомам. Это более логично, чем расселение по жанрам, и более адекватно, чем возрастное разделение, и чем номерное. Забираюсь в свою палатку, следом за мной – Дима. Я его не останавливаю, пусть заходит, он же разулся. С Димой мы познакомились в первый же день, когда помогали ставить детям палатки. Хотя мы, в сущности, тоже ещё дети. Но надолго ли? Всё вокруг меняется. Мне шестнадцать, но беспечности нет и следа. Только здесь я по-настоящему поняла, что и в детском доме, где все мы по праву считали себя рано повзрослевшими, я была не такой взрослой, какой стала за эти два дня. Боюсь, что от всех этих треволнений скоро поседею. Диме семнадцать. Он из Челябинска, и не упускает возможности об этом напомнить. «Город, где мужики настолько суровы…» И этот “суровый мужик из города суровых мужиков” сейчас садится на мой спальник, не спрашивая разрешения. Меня это немного подбешивает – он вообще очень редко спрашивает, а можно ли. Пока это не переходит границы, терпеть ещё можно. Пока что не переходит. - Ир, вот скажи мне, почему у тебя короткие волосы? - Так практичнее, - отвечаю я, копаясь в сумке с провизией. Я бы поспорила с ним – мои волосы ещё чуть-чуть, и доберутся до плеч, могли бы быть и короче. Но почему-то не хочется ему возражать. Просто кидаю в него мандаринку, смотрю, как он ловит её ловким движением руки, а сама сажусь напротив, беру гитару, нервно перебираю струны. - Спасибо, - произносит Дима, очищая мандаринку. Обычно я ела немного, но здесь мне постоянно хочется есть. Приходится дозировать своё питание, чтобы не растянуть желудок. Это вечное чувство голода, наверняка вызванное стрессом и нехваткой мяса, должно скоро пройти. Так что я могу себе позволить подкармливать других ещё и потому, что лучше уж так, чем всё это съесть самой. - Спой мне что-нибудь, - просит он. Я пою маленькую песню-сказку всего из четырёх четверостиший. Он возмущается – ему мало, но я и так уже третий день каждый вечер пою для аудитории. Мне некомфортно, но – слава Богу! – это не сольные концерты. Помимо меня тут есть певцы и гитаристы. Мы собираемся все вместе, вокруг условного костра, и поем. - Ты замечательно поёшь, - заключает Дима, состроив лицо а-ля профессор академии наук, - Ты где-то занималась пением дома? Он не знает, что я жила в детском доме. Я всячески уклоняюсь от ответов, когда меня начинают подробно расспрашивать о моём прошлом. Особенно Дима. Он такой дотошный. Ему сложно не ответить, это будет ещё хуже. Зато о нём я знаю, по моим меркам, немало. Например то, что жил он в коттедже. Я сначала посмеялась и не поверила – в нашей ситуации многие, думаю, будут приукрашать свою биографию, ведь ничего не проверишь. Я так делать не собираюсь, Дима, видимо, тоже – и этим он сделал себе пропуск в узкий круг людей, с которыми мне комфортно общаться, с которыми я могу делиться своими мыслями, отвечать на их вопросы и далее по списку. Как же я узнала, что его слова – правда? Ответ прост – многочисленные фотографии. - Занималась. Я даже победила в музыкальном конкурсе. Не одна, конечно. С очень близкими друзьями. Дима улыбается и кивает. Похоже, ответ ему не понравился. Впрочем, разбираться в чужих настроениях – не моя привилегия. - Понятно. А я даже гитару в руках никогда не держал. Моё искусство – фотография. - В этом я уже убедилась, - улыбаюсь я, припомнив это энное число фото. Ну правда, это ж как нужно любить фотографировать, чтобы взять с собой около семисот фото, и обозначить, что это только десять процентов. Я ему верю. Он любит фотографию. - Может, научишь меня играть? – просит Дима, смотря на меня своими весёлыми голубыми глазами. Я киваю. Надеюсь, ему хватит усидчивости и терпения. Полчаса объясняю ему самые основы – нумерацию струн, бой, аккорды Am, E, Dm. Пытаюсь научить его перебору, но ему он не дается. А вот бой – пожалуйста. Дима очень быстро осваивает простой бой, и на этом наш первый урок заканчивается. - Может, заплатить тебе едой за урок? – спрашивает он, пока я зачехляю гитару. Он это, конечно, в шутку – и не надеется, что я соглашусь. Может стоит? И его удивлю, и себе что-нибудь получу. Честно говоря, мне нужны друзья. Кто-то, кто мог бы пройти со мной этот путь. Не уверена, что смогу одна. Но мне так сложно сближаться с людьми. Не верю, не доверяю, опасаюсь. А Дима мне нравится своей честностью. Так может, стоит довериться? Сказать: «Заплати мне за уроки верностью и дружбой»? - Лучше водой. Я мало ем и много пью, - говорю совсем не то, что хотела, но и это тоже сойдет. - Хорошо! Только смотри, не стань жертвой анорексии. Принесу воды через час. До встречи! – радостно говорит он, просунув голову в “дверь” палатки, сам уже обутый, снаружи. Я тоже прощаюсь, и он уходит. От нечего делать достаю из сумки выставку и вышиваю. Не зря я взяла эти штуки с собой, у меня их много. Это занимает время, это помогает хотя бы как-то отвлечься. В лагере не так шумно, как могло бы быть. Взрослые не шумят, чтобы не пугать детей – их волнения тихие, камерные, передаваемые из ушей в уши в закрытых платках, только бы младшие не услышали. Дети берут пример со взрослых. Для них, вероятно, это всё видится одной масштабной и длительной игрой. Признаюсь, я порой и сама начинаю в это верить. Только дети – из-за свойственной их возрасту наивности и желанием всё приукрасить, а я – из-за того, что мне хочется себя обманывать. Все мы здесь себя обманываем. Обманываем, что раз нас кормят, что у нас есть крыша над головой, приличный санузел, что мы не мерзнем и не болеем – значит, в общем-то, не всё так плохо. На деле же всё действительно плохо. К тому же, в лагере просто до одури скучно. Порой мне кажется, что скука – наш самый главный враг, который в итоге нас и уничтожит. Здесь мы деградируем. Нет вдохновения, нет никаких новых знаний, никакой новой информации. Мы ведь даже не заняты выживанием! Нам и вправду нечего делать. Вот и я сейчас, никогда не любившая вышивать, сижу над этой чёртовой вышивкой и просто убиваю своё время. И ладно бы так у меня одной: один потерянный боец из пятисот – вполне ожидаемые потери. Но ведь проходя по лагерю, я видела лишь потерянных людей, бесцельно и бессмысленно занимающихся какими-нибудь ненужными вещами: один паренек дважды собрал и разобрал палатку, другой укомплектовывал и перекомплектовывал свои сумки. Но это ещё не самое страшное. Увы, на мои глаза попадались и иные, глядящие пустыми глазами вдаль. Большинство из них – взрослые. Нас назвали сумасшедшими и всеми силами пытаются доказать, что это так. Где не доказать – изменить, чтобы мы действительно сошли с ума. Только по вечерам становилось немного лучше. Мы пели, болтали. Но это всё тоже когда-нибудь закончится – старые песни приедаются, а новые не пишутся. Разговоры пустеют, истории заслушиваются и изнашиваются до дыр. У всего рано или поздно есть конец. И у нас тоже. Эта пытка временем хуже, чем расстрел. Или, быть может, у нас ещё есть шанс? Я этого не знаю. И, вероятно никто не знает. Судьба – вещь нелогичная, и отношусь я к ней скептически. Наша судьба – то самое, что происходит с нами ввиду наших поступков. Так что мы сами вершим свою судьбу и строим своё будущее. Внезапно молния моей палатки расстегивается, а внутрь заглядывает Дима. На его лице – улыбка, а в глазах пляшут огоньки. Мне это нравится. Многим лучше, чем лица, поглощенные апатией, о которых я только что вспомнила. - Пойдем, пойдем, - зовёт парень, подманивая меня рукой, - Там патруль, пойдем посмотрим! – он переминается с ноги на ногу, ему прямо-таки не терпится пойти туда, но он почему-то ждёт меня. Пока обуваюсь, мне думается, что он похож на ребенка, который просит разрешения родителя, чтобы погулять. А я – очень бдительная мать – иду вместе с ним, чтобы контролировать каждый его шаг. Мы покидаем мою палатку, застегнув на молнию. Здесь всё построено на доверии. И пока что такая система себя оправдывает – никто не берет чужого, да и нет здесь в этом особого смысла. Разве что среди нас были бы фетишисты (представляю девятилетнюю девочку, ворующую у всех других девушек из сумок только правые сережки) или клептоманы. Пока таких не обнаружилось. Патрульных оказывается немного – всего четверо. Идут с дубинками по образованному фикрайтерами живому коридору. - Почему они так смотрят на нас? – я стою достаточно близко, чтобы услышать, как одна женщина произносит это. Ей отвечают, но они идут дальше, и из-за общего гомона не могу расслышать, что именно ей ответили. Два паренька громко бренчат на гитарах и орут, когда патрульные проходят мимо. Те отшатываются от парней, как от сумасшедших, и идут дальше. Они орут ещё громче, скидывают футболки, начинают топать и энергично дрыгать руками. Но явно видно: они немного опасаются, ибо гитары уже сняты и переданы куда-то назад – видимо, не таким смелым (смелость равно идиотизм – особенно в этой ситуации) друзьям и знакомым. Парни примерно моего возраста, оба – длинноволосые, оба – замечательные гитаристы. С ними вчера пели песни, читали стихи и они даже предложили мне выпить, говорили – есть чего. Я, конечно, отказалось. Сумки проверяли довольно лениво, и вероятность, что у них действительно есть это “чего выпить”, довольно-таки немала. Патрульные проходят мимо. Зачем они вообще пришли, раз не реагируют даже на такое вопиющее нарушение порядка? Наконец они останавливаются. Мы все внимательно наблюдаем. - Вот здесь! – восклицает молодой мужчина. На вид ему всего около двадцати пяти, но мимическая морщинка возле рта уже хорошо заметна. Так много улыбается или так много грустит? Женщина проводит рукой по номеру палатки. Я стою на достаточном расстоянии для того, чтобы разглядеть его – пятьдесят два. - Мы войдем? – патрульные, похоже, не чувствуют себя здесь хозяевами. Совсем не чувствуют. - Ага, - слышится меланхоличный, но довольно громкий ответ из палатки – человек явно поднапряг свои голосовые связки, чтобы произнести это слово. Двое патрульных в мгновение ока оказываются внутри палатки. Спустя мгновение они вновь снаружи. Вместе с невысокой девчонкой. Она кажется очень мелкой рядом с ними. Её блекло-рыжие волосы уложены в “узел”. Серая толстовка, серые потёртые джинсы, да и сама девушка кажется серой. Единственное, что выделяется из этой серости – волосы да очки в чёрной оправе. Что же она сделала? Патрульные застёгивают палатку, что-то клеят поверх замка, и быстро уводят девушку прочь, в белое здание. Она не сопротивляется и ни на кого вокруг не смотрит. Как только дверь закрывается за ними (на замок – можно было отчетливо услышать щелчок), все мы быстро перемещаемся к палатке Пятьдесят Второй, чтобы посмотреть, что же такое туда наклеили. Ответ прост и вместе с тем крайне непонятен: поверх замка была наклеена красная полоска. Чтобы девушка, вернувшись, знала, что внутрь никто не лазил? Чтобы мы все видели, что она больше не вернется? Зачем? Никто не может ответить на этот вопрос, и мы – удивленные и немного подавленные – разбредаемся по палаткам. Когда я почти дохожу до своей палатки, кто-то останавливает меня, крепко ухватив за локоть. У меня перехватывает дыхание – неожиданность вкупе с этой необоснованной решительностью пугают меня. Я резко оборачиваюсь. Передо мной один из этих двух местных сумасшедших, так яростно старавшихся сегодня привлечь внимание патрульных. Я выдыхаю, мне становится немного спокойнее. - Лена, ты думаешь, мы тихо кричали? – он возмущен, но это, конечно же, в шутку. Он называет меня Леной или Ирен, Ирой – никогда. Эта его манера напоминает мне о моём доме, о Тёме, который тоже никогда не называл меня Ирой. Ирена, Лена, Ирен, Рен – пожалуйста. Но Ирой – никогда. Ведь вокруг так много Ир… - Вы были на высоте. Правда, - отвечаю я хриплым голосом и прокашливаюсь. Парень улыбается мне, похлопывает по спине и уходит. Я улыбаюсь и возвращаюсь в свою палатку. - Я принес воду! – встречает меня широко улыбающийся сюрприз. Иногда мне кажется, что вокруг меня здесь сконцентрировалось слишком много противоположного пола. Надо завести себе подругу. Я забираю у Димы бутылку, аккуратно переливаю воду в свою бутылку. Спрашиваю, откуда взял. - Я ещё утром сгонял к реке. Чисто по-походному: вода из сомнительно чистой реки приправленная йодом. Теперь мне понятно, почему вода такого цвета. - Ты не волнуйся, я часто ходил в походы. Всегда так делали, ни разу не отравились, - уверяет меня Дима. Верить ему или нет – не знаю. Но пускай будет так – отведаю я его водицы “по-походному”. Во всяком случае, у меня всегда есть возможность предоставить этому горе-производителю претензию. - Будь у тебя длинные волосы, я бы заплетал тебе косички, - говорит Дима, поглаживая мои волосы. Я встряхиваю головой. - Они отрастут через годик-два, ведь ножниц-то у тебя нет, - говорю я. - Отлично! Сейчас пойду и скажу всем, чтобы не давали тебе ножницы, - шутит он. У меня такое чувство, будто он вообще постоянно шутит. Хотя нет. Я видела Диму серьезным. Пусть лучше шутит. - Как ты думаешь, что она такого сделала? – словно прочитав мои мысли, тут же серьезнеет мой собеседник. Странно видеть его таким: со складкой между бровей, с кулаком, подпирающим подбородок, со взглядом, упорно смотрящим в одну точку. Такое – не для него. - Я не знаю, Дима, - отвечаю я, касаясь рукой его плеча. Мне хочется защитить, вытащить его назад, в мир – и я пытаюсь сделать это одним только своим прикосновением. Есть люди, который умеют это – исцелять, спасать, вытаскивать лёгким касанием руки. Я никогда не умела. Но с Димой всё происходит будто впервые – его реакция не похожа ни на что, её нельзя предугадать, она не подчиняется логике. Но сейчас всё происходит так же, как и всегда – одного моего касания недостаточно. - А если…если она не вернется? А если потом то же самое случится с кем-нибудь из нас? Поддавшись внезапному порыву, обнимаю Диму. Сейчас так нужно. Мне сложно делать это, ведь знаю – ещё рано. Хотя, вероятно, здесь всё случается быстрее – и взросление, и дружба, и всё остальное. Я выступаю в роли защитника, в роли стального доспеха, в роли непробиваемого щита – и Дима успокаивается. С такой защитой ему не страшно вернуться в реальный мир. «Я тебе верю» - словно говорит он мне, отвечая на объятья. Ещё пару часов мы говорим. Дима постепенно приходит в себя, и я уже сижу достаточно далеко, совсем его не касаясь. Он рассказывает мне о своей бывшей девушке, постоянно поглаживая спальник. Ему, наверное, неуютно. Но я не настолько завязана на ощущениях мира вокруг себя, не настолько завязана на окружающих людях, как он. Он умеет улавливать чужие настроения. А я всё чаще замечаю за собой, что очень падка на чужие эмоции. Так было всегда, но сейчас это случается чаще. Вероятно оттого, что воздух перенасыщен чужими трагедиями и страданиями. Вечереет, становится прохладнее. - Наверное, ребята уже разжигают костёр, - отмечаю я, почувствовав приятный запах горящего дерева. Я поднимаюсь, расчехляю гитару и смотрю на Диму. - Пора? – спрашивает он. - Да, пора, - киваю я.