Резервация

Первое правило лабиринта – держись за его внешнюю стену левой рукой и иди вперёд. Я всегда думала, что мне не придется видеть битв. Думала, на мой век не выпадет масштабной войны. Не думала – надеялась. Но надежды имеют свойство рушиться. Вечером в лагерь заявились военные и перебили всех к чертям. Не всех, конечно – некоторые, как, например, я, попрятались. Сомневаюсь, правда, что тут меня не найдут – я всего лишь переплыла речку и спряталась в лесу, на одном из деревьев. А если и не найдут, то что же будет со мной дальше? Я не знаю, куда идти, у меня нет оружия, нет еды, уже даже нет иной одежды, чем та, которая на мне. Если я куда-то и пойду – наобум, туда, куда глаза глядят – то нет никаких гарантий, что я найду хотя бы что-то. К тому же, кругом лес. А в лесах водятся хищники. У меня слишком мало шансов пережить даже эту ночь, не говоря уже о следующей. Самое страшное – я не знаю, что это за солдаты. Не знаю, к какой они из сторон принадлежат. Чёрт возьми, я совсем не знаю, что здесь происходит! У меня сдают нервы, трясутся руки, и я того и гляди свалюсь с этого грёбаного дерева. Нет, так дело не пойдёт. Так дело не пойдёт! Нужно хотя бы успокоиться. Я глубоко дышу, и становится намного легче. Теперь я могу прислушаться. Хм, странно. Я как будто попала в вакуум, где звуки априори отсутствуют. Ни пения птиц, ни звука шагов, ни выстрелов вдалеке. Что же это такое? Вероятно, поторопившись с выводами, и всё ещё в паническом состоянии, я спешно спускаюсь с дерева и бегу к реке. И всё ещё – ни звука. Может быть, что-то взорвалось, и это – контузия? Хотя в таком случае в ушах, вроде как, должен быть звон. Но и его нет. И самое странное – когда я выхожу к реке, не замечаю ни одного солдата. Это странно. Не могли же они вот так все… В дерево рядом со мной врезается пуля. Падаю и заползаю за другое дерево. Быстро, совершенно не осознавая, что нужно делать. Практически инстинктивно, что ли. Теперь я вижу и слышу их – человек десять, в камуфляжной раскраске, бегут сюда. У одного, самого ближнего, раскраска на лице размазалась. Я уже готовлюсь к концу, как вдруг замечаю слева от себя пистолет. Как он мог тут оказаться? Меня это удивляет, но медлить некогда. Проверяю патроны (откуда я знаю, как правильно это сделать?). Пять штук. Ха-ха. Против десяти. Если вспомнить, что стреляла я только в тире, по статичным мишеням, то у меня и вовсе никаких шансов. Правда, если я атакую первой… Я вскакиваю и тут же срываюсь с места. Пули ударяются о деревья рядом со мной, одна вскользь задевает ногу, и я запинаюсь, застигнутая врасплох обжигающей болью. Вскакиваю и бегу дальше, не оглядываясь. Врезаюсь на полной скорости в забор, отлетаю, вскакиваю, и тяжело дыша, бегу вдоль забора так, чтобы он был по левую руку. Первая пуля врезается в моё плечо, вторая – куда-то ниже колена, и я падаю на землю, громко вскрикивая, и тем самым себя обнаруживая. Правая рука жутко болит, и благоразумнее ей не двигать. Беру пистолет в левую руку, и жду, пока кто-нибудь появится. Хотя, скорее всего, они меня убьют до того, как покажутся. Пуля попадает в забор рядом с моим ухом, и я рефлекторно вскрикиваю, падая набок. Больно. Очень больно. Я слышу быстрые удары своего сердца, судорожное дыхание. Глаза слезятся, лицо измазано в грязи. Я представляю, как выгляжу. Но это не важно. Один солдат появляется в моём поле зрения. Он расплывается, как и вся картинка – слёзы градом катятся из глаз, я растягиваю рот в улыбке, вероятно, последней в моей жизни, и нажимаю на курок, зная, что у меня есть лишь один шанс. Я не промахиваюсь, он – тоже. Боль раздирает грудную клетку, и это последнее, о чём я могу думать. Я кричу, но моего крика не слышно. А потом – тишина. И темнота. Всё кончено, Бренна. Всё кончено. *** Я просыпаюсь, резко сажусь, и втягиваю в себя воздух. Голова кружится, всё плывёт, и чтобы сохранить равновесие, опираюсь на правую руку, а левую прикладываю к солнечному сплетению – туда, куда в моём сне попала пуля. Головная боль, вызванная резким подъемом, уходит, и я зачем-то снова падаю на спину. Издаю короткий, хриплый смешок, и откашливаюсь. Лучшего начала дня и не придумаешь, надо сказать. Я переодеваюсь, беру свою сумочку с гигиеническими принадлежностями и топаю к ваннам. Судя по тому, что там никого нет – сейчас или ещё рано, или уже почти полдень. И я склоняюсь к первому. Во-первых, потому, что я не видела никого вне палаток. А во-вторых, потому, что мне достаётся горячая вода, и даже принимаю душ, попутно простирав пару вещей. Волосы пока что мыть не буду. Возвращаюсь в палатку¸ так никого и не встретив. Неужели настольно рано? Солнце вроде светит. Надеваю часы, подаренные подругой, и сажусь на спальник. Надо же, я так и не вставила батарейки. Пожалуй, время ещё не пришло. Я откидываюсь на спину и прокручиваю в голове события вчерашнего дня. Началось всё с того, что ночью, пока все спали, вернули девушку из пятьдесят второй палатки. Утром, когда мы обнаружили, что красной полоски на замке больше нет, её нашли внутри. Я была довольно близко, и смогла неплохо разглядеть её. Девушка спала, её недлинные блёкло-рыжие волосы были разбросаны вокруг её головы, а под глазами были круги, которых не было раньше. Она выглядела так, будто вообще не спала эти пять дней. Весь день её не было видно, но вечером она вышла к костру. Потрёпанная и бледная, она куталась в куртку и смотрела в землю перед собой. Конечно, её не оставили без расспросов, и я уверена, что она успела пожалеть о том, что вообще вышла к нам. Тем не менее, она нам всё объяснила. Как оказалось, она имела прямое отношение к администрации фикбука. Все эти пять дней она провела в белом здании, давая показания. – Меня всё никак не могли оставить в покое. Им не терпелось собрать как можно больше доказательств о том, какие же мы все психи, – говорил её уставший, отстранённый голос. А в конце своей речи она ни с того, ни с сего извинилась перед всеми нами. Тогда и наступила та самая печально известная оглушающая тишина. Какой-то парень первым сообразил и сказал: – Да не вини себя. Мы сами виноваты. – Да, не на фикбук, так куда-нибудь ещё бы выкладывали, – поддержала его какая-то девушка. А низенькая девушка из палатки Пятьдесят Два расплакалась. Её стали утешать. Я тогда испытывала крайне смешанные чувства, и в конце концов победило сочувствие. Она там пять дней отдувалась за нас за всех. И ребята правы – она не виновата. Никто не виноват. Есть много ресурсов помимо фикбука. И социальные сети. И много всего другого. Ничего бы не изменилось. Кроме, разве что, того, что мы не были бы объединены одним общим сайтом с такой тёплой атмосферой. Поэтому мы благодарили её. Она пыталась извиняться вновь, но мы не дали. И в конце концов она успокоилась. Сидела весь вечер вместе с нами. И всем казалось: вот-вот – и она очнётся. Но, как оказалось, ей нужно больше времени. И я её понимаю. Я тоже не из тех людей, которые быстро отходят. Хотя, конечно, практически для любого процесса можно найти катализаторы. Надеюсь, что наша поддержка оказалась одним из таких катализаторов. Мне бы хотелось, чтобы это было так. Но дело в том, что за последние дни случилось множество разных событий – от странных встреч до глобального расселения, скажем так. Началось всё с того, что по утрам в лагере была просто невыносимая для многих атмосфера спешки и суеты, а вечером нам было тесно вокруг костра из-за палаток. Изначально их хотели просто сдвинуть, но кому-то не понравилось, что мы так плохо используем предоставленную нам территорию, и предложил расселиться согласно фэндомам, к которым мы принадлежали. Мне понравилась позиция этого человека потому, что он не хотел отказываться от своего прошлого, как и я. Однако нашлись те, которые с данной позицией были не согласны. Это, в общем-то, было ожидаемо. Однако большинство поддержало идею расселения, и один из вечеров – два дня назад – был потрачен на планирование. По итогу вышло, что мы разделились не так уж и сильно – всего на четыре группы. Ориджиналы (для тех, кто твёрдо уверен в том, что фандомы ему чужды), Мультифандом (для тех, кто никак не может определиться), Аниме и Манга (для тех, кто сильно-сильно любит творчество японских художников, сценаристов и аниматоров). И те самые, кто решил отказаться от прошлого. Они решили сгруппироваться на поляне у забора, которую было отлично видно из нашего лагеря. Почему-то для меня это выглядит как предательство. Будто бы таким образом они отказываются от всех нас, особенно учитывая расположение остальных групп. Или они думают, что это что-то изменит? Что их выпустят? Не знаю, ох, не знаю. Но если моя последняя догадка верна – у них ничего не выйдет. Это же просто очевидно. Расселение уже практически закончилось, а восемнадцать палаток по-прежнему стоят около костра. Вчера приходили ребята из самопровозглашенного правительства (зачёркнуто) Совета. Просили убрать(ся) палатки. Не особо они мне импонируют, если честно – нельзя так торопить людей, да ещё и не особо советуясь с ними. Мне вообще сложно со сменой чего либо, я консерватор до мозга костей. Вот и сижу тут. Сегодня, наверное, всё-таки сложу свои вещи и дойду до ориджиналов, а там как получится. И ещё эти ребята, которые из Совета, понавыдумывали всякого. Конечно, я соглашусь – со скукой здесь бороться просто жизненно необходимо, но, вполне очевидно, что они не совсем понимают, сколько времени нужно на реформы и преобразования. Она делают всё сразу, как идея ударит в голову, не обдумав толком – и хотят, чтобы сразу отзывались. А вроде люди взрослые. Что-то я слишком взвинченная. Спалось плохо. Всё, что думаю, пишу в дневник прямо сейчас, и замечаю, как сильно мои мысли сегодня отличаются от мыслей трёхдневной давности, когда и была последняя запись. Мне это не нравится. Потому что мысли мои, кажется, немного деградировали. Я чувствую облака в своей голове. Очень хочется надеяться, что дело в плохом сновидении. Вообще, если задуматься, большинство действий Совета – верные. Но не все, далеко не все. Им не стоит так сильно торопиться. В борьбе со скукой они затеяли масштабное мероприятие – создание кружков, вроде там игры на гитаре и всё такое, но всё это – не секундное дело. А они вчера объявили, повесили на столбик бумажку – мол, записывайте свои предложения – а уже сегодня (я только что слышала одного из них) удивляются, почему листик по-прежнему пуст. Вот взрослые же люди. Понятно, стараются нам на благо, но в их Совете действительно нет хорошего советника. Того, которого помог бы разобраться со временем. У них там скоро будет полно креативных и инициативных – это хорошо, когда другие люди обладают этими качествами – но у них нет расчетливых и благоразумных, да и не планируется. Надеюсь, они об этом задумаются и сами. Иначе – провал. Кстати, о провалах и удивлениях. Пять дней назад, вечером, у костра, я на краткий миг увидела свою (бывшую?) одноклассницу – Милану Алексееву. А вот отчество не припомню. Мы с ней не особо ладили. Я вообще особо не ладила с ними. Мне это было бесполезно. Они были лишними в моей жизни, никак меня не интересовали и в большинстве своём были довольно-таки неприятными и легкомысленными личностями. Не удивительно, что между нами была крепкая и взаимная нелюбовь. И, кажется, всех всё устраивало. С Миланой было особенно нелегко, признаю это. Я не хотела с ней спорить после одного нашего разговора, в котором она больно проехалась по моему образу жизни. Она будто бы знает какой-то секрет, который не знаю я, а мне и ответить-то нечем. Она всегда такая эмоциональная, такая яркая, что аж в глазах рябит. Не могу этого терпеть. Уверена, у неё есть какие-то подобные претензии. Но честно? Мне всё равно. Я здесь занята не выяснением отношений, а попытками разглядеть будущее. Да, по большей части ими. Нет, всё-таки хорошо, что мы обзавелись этим Советом. Как бы они ни торопились, они – молодцы. Кажется, я начинаю просыпаться. Этот факт не может не радовать. Так, Бренна, с добрым утром. Если ты всё-таки решила проснуться, хлебни водички, и больше не пиши с утра поток всей той дребедени в твоей голове. Это может закончиться тем, что ты начнешь сомневаться в своей постоянности и убежденности. Та-ак, уже лучше. Теперь – свежий воздух. Забудь всё, о чём сейчас думала – подумаешь об этом после завтрака, после обеда, или к ужину – смотря когда попустит. Надеюсь, это не мигрени намекают мне о том, что они хотят начаться. Нет, спасибо. Пожалуй, откажусь от этой чести. На горизонте виднеется одинокая женская фигура – я сразу замечаю, что женская, это сложно не заметить, с такими…гхм...округлостями. Я принимаю решение подойти ближе. Она садится на покрытую росой траву и что-то пишет в своём блокноте. Она одета в белое платье, почему-то напоминающее мне облако, хотя оно вполне обычное, и даже совсем не пышное. У неё узкая талия, и, в общем-то, она довольно высокая – точно выше меня. Средней длины каштановые волосы на кончиках вьются кольцами. Нос прямой, аккуратный, намного меньше, чем у меня. Широкие брови, большие глаза, маленькие светло-розовые пухлые губы. Вокруг её глаз мне удаётся разглядеть немного тёмных теней. Чем ближе я подхожу, тем больше вижу, и тем больше слышу. Девушка что-то тихонько бормочет себе под нос. Когда я прохожу мимо, неожиданно для себя слышу мягкий приятный голос: – Привет. Я задумываюсь, не поёт ли она. Нужно будет сегодня понаблюдать. – Эээ…Привет. – Тоже предпочитаешь вставать пораньше? – она говорит это таким обыденным тоном, будто для неё это абсолютно нормально – вот так просто, безо всяких причин, заговаривать с людьми. Может, так и есть. Но мне этого никогда не понять. – Ммм… Не совсем. Не настолько, – торопливо отвечаю я. Это правда: я люблю вставать пораньше десяти, но попозже девяти или хотя бы восьми. – А я когда как. Ты откуда? Она имеет в виду мой город, или секцию, или ещё что-то? Этот вопрос ей и задаю. – Секцию, как ты это называешь, – уточняет она. – Вроде как члены Совета это так называют, – пожимаю я плечами. – Может быть, Риган и говорила так, она любит такие штуки, – тихо произносит моя собеседница, словно это замечание не столько для меня, сколько для неё самой. Я не знаю, кто из них Риган, но и спрашивать не хочу, – Ой, точно. Я Наташа. Наташа Громова. Она протягивает мне руку, я называю своё имя. Мы обмениваемся рукопожатиями. – Приятно познакомиться, Бренна Ишлимская, – улыбается она. – Илимская, – поправляю я. Не люблю, когда мою фамилию коверкают, но сейчас утро, и мы только познакомились, так что это, я думаю, простительно. – Прости. Да, Илимская, – она смущённо улыбается, но уже скоро улыбка исчезает, и я задаюсь вопросом, насколько же она честна со мной в своём поведении. Отчего-то мне кажется, что она не всегда такая доброжелательная и учтивая. – Ну так откуда ты? – возвращается к своему вопросу Наташа. Я немного думаю, как бы преподнести ответ. В итоге выходит нечто странное, зато честное. – Да как бы пока что ниоткуда. Я не переселялась ни в одну из секций. Моя палатка, как и палатки ещё нескольких ребят, мешают нам всем по вечерам свободно тусоваться вокруг костра, – да, это действительно так, мы сильно мешаем, а по вечерам здесь так шумно, что я уже подумывала о побеге в лес за речкой, – Но я собираюсь переселиться в Ориджиналы. Совет принуждает. – Ясненько. Я тоже там живу, – улыбается девушка, – Тебе здесь тяжело? Я удивлена таким поворотом разговора, но ответить придётся. И я хочу ответить честно. Разве что без подробностей. Если ударюсь в них, обязательно скажу о том, как скучаю по дому. Этого нельзя допустить. – Нет, ничего такого сложного. Я много ездила по стране, хоть никогда сильно не любила путешествия. Поезда – да, я люблю их, но сам факт того, что я уже не в своём городе, к которому привыкла и прикипела всей душой, омрачает ситуацию. Здесь не самые плохие условия. Всё не так плохо, как могло бы быть. Хотя мне здесь многого не хватает, мне не сложно. Только мяса не хватает очень сильно, – последней фразой должно было быть «Только дома было лучше, комфортнее, и свободнее», но я в последний момент успела заменить её на такую полушутку. Мне здесь очень не хватает свободы, это верно. Но я не умею правильно выражать свои чувства и эмоции, да и так я не особо понимаю их природу, вечно в сомнениях… поэтому лучше мне об этом молчать. – А тебе здесь как? – спрашиваю я её, чтобы заполнить паузу. – Эм… – она смешивается, – Я скучаю по дому, но мне здесь нормально. Сантехника хорошая, у нас есть водопровод, и я уже привыкла к отсутствию гаджетов и электричества, – она замолкает, явно закончив рассказ. Ну что ж, ладно. Много болтать – не самое полезное, что можно делать. – Скорее, смирилась, – с горькой усмешкой замечаю я. Её мои слова не задевают, по крайней мере на вид. Это хорошо, ведь я часто могу сказать что-нибудь не то, и обидеть человека, сама того не желая. – Да, ты права. Скорее, смирились. Ладно, было приятно пообщаться, – она одаривает меня улыбкой на прощание, встаёт и уходит. Я ничего не говорю ей вслед. Но точно знаю – мы ещё встретимся. Теперь мне нужно чем-то себя занять. Честно говоря. У меня нет ни капли желания переправлять палатку и свою тушку в Ориджиналы. Я слышала, у них завтра выборы, но и чёрт бы с этим. Да, сегодня вечером там наверняка будет жуткая суматоха, а о завтрашнем дне я вообще молчу. Но сейчас, повторюсь, нет никакого желания перемещаться, и я не хочу себя заставлять – плевать на суматоху, она не сильно помешает мне. Меня беспокоит мой сегодняшний сон. Хочу отправиться за речку и посмотреть, что же там такое. Возвращаюсь в палатку, беру с собой привезённый с собой рюкзак, внутрь кладу бутылку воды и яблоко. Не знаю, насколько большая там территория, и оттого не могу знать, сколько я там пробуду. Надеваю “туристические штаны” – с шестью большими карманами по бокам, с прямыми штанинами, цвета шамуа. В самый верхний карман с правой стороны кладу нож и затягиваю его с помощью ремешков. Когда нож хорошо закреплён и не мешает моим движениям, а рюкзак надет на спину, я покидаю палатку. Не знаю, бывал ли кто-нибудь ещё за речкой. По прямой до речки топаю около десяти минут. Не такое уж и маленькое расстояние. Речка не широкая, да и не сильно глубокая – наверное, по пояс мне в самом глубоком месте. А в ширину метра три-четыре. Вот сейчас жалко, что я не взяла купальник. Нам говорили, что вода тут чистая, что тут можно купаться или стирать. Хотелось бы верить. Стягиваю с себя штаны и футболку, расшнуровываю ботинки и тоже снимаю их, оставаясь в одном нижнем белье. Вряд ли сейчас на меня кто-то смотрит. Хотя мне, по большому счёту, всё равно. Складываю свою одежду в рюкзак. Ну, как складываю. Скомкиваю и запихиваю внутрь. Вода жуть холодная. А чего ты ожидала от горной речки утром, Бренна? Так. Отступать нельзя. Шаг. Ещё шаг. Ааа, как холодно! Но ты уже зашла почти по колено, Бренна. Давай. Шаг, ещё шаг. Вперёд! Я ускоряюсь, начиная подпрыгивать в воде. Камешки на дне реки приятные, не острые, и с этим я не испытываю затруднений. Когда оказываюсь в воде по пояс, помогаю себе руками, и вскоре оказываюсь на берегу. Когда выхожу, правую ногу сводит. Удивительно, что этого не случилось раньше. Я сажусь на землю, выпрямляю ногу, и руками тяну носок на себя, потом начинаю растирать голень. Скоро ногу отпускает, я встаю и быстро одеваюсь. Я вхожу в лес, и тут что-то начинает настойчиво вибрировать в области левого колена. Я удивляюсь и заглядываю в карман. Ещё больше я удивляюсь, обнаружив там телефон. И больше всего я удивляюсь, когда понимаю, что мне звонит мама. Я хочу сбросить. Сбросить и не слышать их голоса. Это хуже, чем голоса в моей голове, это хуже, чем любое сумасшествие. Они реальны, там, на другом конце провода. Но вместо того, чтобы поступить, как было бы верно, я поднимаю трубку. – Да, – я стараюсь произнести это своим обычным строгим безэмоциональным тоном, но у меня ничего не выходит. Голос срывается, и получается какой-то всхлип. – Бренна? – встревоженный голос моей матери колет меня в солнечное сплетение, и там образовывается пустота. – Я здесь, мама, – я глубоко вздыхаю, чтобы успокоиться. – Где ты, доченька? – спрашивает она заботливо и встревожено. – Если бы я знала, – усмехаюсь, – То давно бы сказала. Но здесь довольно неплохо. Условия хорошие. Я не собираюсь вдаваться в подробности. Если я расскажу, что мы живём в палатках, придётся рассказывать всё подробнее и подробнее. Да и не хочу, чтобы она ещё сильнее переживала. – Только электричества нам не дают, и у меня уже садится телефон, – вру я, чтобы иметь возможность прервать разговор, когда я захочу. – У нас здесь, дома, всё хорошо и спокойно. Скоро отменят комендантский час. Папа получил страховые выплаты от своей компании. Олеся вернулась в школу. У нас всё хорошо, – я не могу понять, почему она это говорит: чтобы успокоить, или просто чтобы рассказать о том, что творится дома. – Сегодня мы купили торт. Как жаль, что ты его не попробуешь, – в словах мамы есть нечто большее, чем просто сожаление о том, что я не смогу попробовать этот торт. Наверное, она думает, что нас могут прослушивать. Такое вполне возможно. Но от её слов мне становится так тяжело, что я опускаю трубку. Слышу, что она говорит что-то ещё, но это уже не важно. Я не хочу этого слышать. Я не плачу, не хочу плакать. Надо заканчивать с этими звонками. Они делают меня слабой, они превращают меня в унылую лужицу. Я должна быть сильной, чтобы остаться собой. И для этого мне придётся чем-то жертвовать. Я сбрасываю звонок и выключаю телефон. Нет, нет и нет. Больше никакой связи с домом. По крайней мере, пока я не буду к этому готова. Телефон отправляет в рюкзак, Взамен я достаю бутылку воды и немного выпиваю. В рюкзак бутылка уже не возвращается – для неё есть место в левом верхнем кармане штанов. Вообще, здесь везде свежий, чудесный воздух. Но вот конкретно в этом лесу за речкой он просто восхитительный. Я закрываю глаза и вдыхаю в себя воздух. Я дома. Странно, что мне пришло это в голову. Я люблю лес, верно. Мне здесь хорошо и спокойно, и впервые за последнее время… Теперь я поняла, в чём дело. Впервые за последнее время я чувствую себя свободной. Да, где-то здесь всё равно есть забор, но это не важно, ведь пока его не видно. Пока поют птицы и над моей головой деревья шуршат своими ветками, осыпая меня засохшими листьями и иголками, я свободна. Пока есть этот ковёр из трав и крон деревьев, я свободна. Я дышу вместе с лесом. Я свободна. Впервые за последнее время. Я дома.