Резервация

Гитара — это как хороший друг, легко перенести из комнаты в комнату, из дома в дом. Если вы играете на гитаре, вы полностью счастливы. (с) Пит Таунсенд Самое время отметить появление у меня друзей женского пола в Резервации. Совместная работа с Наташей-Русалкой привела к тому, что мы стали подругами. Ну, по крайней мере, я так считаю. Она приятная девушка, с ней очень просто. Впрочем, порой, мне кажется, ей в голову приходят довольно опасные мысли. Конечно, она их не оглашает. Но вот мимика выдает её. Я несколько беспокоюсь за Наташу. Как бы она не удумала чего такого, что привело бы к серьезным проблемам. Итак, одна подруга у меня уже есть. И это невероятно чудесно. У девушек есть множество таких тем, которые с парнями не обсудишь. Уверена, у парней точно так же. Что до Бренны… с ней пока ничего не ясно. Мы встречаемся чуть ли не каждый день: дважды в неделю на наших с Наташей уроках, в столовой, в моей палатке, когда я учу играть её на гитаре. Она записалась в кружок, но там было слишком много народу и слишком мало гитар, чтобы получать от урока максимум. Я, конечно же, согласилась ей помочь. Впрочем, у Бренны есть одна очень раздражающая меня черта – она любит делать всё в последний момент. Она может просто прийти к тебе в палатку, спросить, свободен ли ты сейчас, сможешь ли ты провести урок, или, скажем, пройтись. Конечно, я настаиваю на том, чтобы она называла точное время – и, желательно, заранее. Не люблю “плавающий” график. Хорошо хоть она никогда не опаздывает. Ещё одна странность – она постоянно носит эти часы на шее, но я не разу не видела, чтобы она их открывала. С Бренной порой сложно, но с ней можно и поговорить о высоких материях, и посмеяться, и почитать стихи на память, и подурачиться. Она не любит шума, но хотя бы не скрывает этого. Она вообще ничего не скрывает, отвечает на любой вопрос. Но я не спрашиваю много. И она не спрашивает лишнего у меня. Итак, уже почти две недели мы с Русалкой ведем кружок. Народ действительно потихоньку отсеялся. Нас осталось пятнадцать человек – двое руководителей, трое парней, десять девочек. Это произошло не сразу. Но на второе занятие пришли уже двадцать три человека. Это о многом говорит. Ведь мы только провели запись. Постепенно отсеялись остальные. И вот, нас пятнадцать. Наташа долго занималась танцами, я долго занималась традиционными японскими танцами. Я не умею искать подход к каждому человеку, зато это умеет Русалка. Когда мы отпустили парней и с девушками впервые стали танцевать, сразу стало понятно, что я хоть и больше люблю объяснять, у моей напарницы это получается лучше. У неё есть опыт. Опыт, которого у меня не было. Тем не менее, особых успехов у нас нет. Необходим реквизит, да и некоторые движения выполняются с частями костюма. Отогнуть рукав, загнуть обратно. А я так и не открывала своей сумки с костюмом. Даже не показывала, как это должно выглядеть. Но это произойдет уже очень-очень скоро. Пока что мы танцуем совсем чуть-чуть. Только начали. Иногда всё занятие, иногда десять минут в начале. У близняшек Иванец получается лучше всех. Они очень пластичные, у них хорошая растяжка, движения плавные и грациозные. Девушки никогда не ходили на танцы, но занимались художественной гимнастикой. Что же, пусть так. На следующем занятии начнем проходить искусство чайной церемонии. Занятие это сегодня. Но до вечера ещё уйма времени. До обеда ко мне никто не заходит, и я провожу время в попытках написать песню. Вернее, не совсем так – я пишу музыку к уже имеющемуся тексту. Прокручиваю желаемую мелодию в голову и подбираю похожее. Перебор появляется уже скоро. Осталось выбрать аккорды. Я сижу здесь, перебираю струны гитары, и понимаю, что мне, в сущности, больше ничего и не нужно. Вот так бы здесь и сидела – сегодня, завтра, неделю, месяц, год, всю свою жизнь. С гитарой, настроенной на слух, с блокнотом, на котором аккуратным почерком выведены слова, и со своими мыслями. С тем, чего никто и никогда у меня не отнимет. С воспоминаниями. Вот только почему-то холодно. Спустя какое-то время по брезентовой крыше ударяют капли дождя. Но холод какой-то другой. Я откладываю гитару, ем, пью, вдыхаю свежий влажный воздух, но ничего не меняется. Разум окутывает какая-то дымка, когда я снова начинаю перебирать струны. Холод отступает, и я наконец понимаю, в чем дело. Он был со мной с самого утра, потом я села за гитару, и он отступил. Кажется, я счастлива. Мне спокойно и уютно, я чувствую себя хорошо, свежесть внутри наполняет меня, и я знаю, что это такое. Давно этого не было. Вдохновение. Я на секунду прикрываю глаза и представляю, как голубые лучи отпрыгивают от стенок моей палатки, проникают внутрь меня, заставляя выводить чудесные мелодии. Я ставлю аккорды и играю, тихо нашептываю слова, но глаз – глаз я не открываю. Песня льется из меня – только нужно запомнить, что где и в каком порядке. Переливающиеся проблески серебра льются на меня, словно потоки дождя, проникая через крышу, заливая и наполняя меня… – Ирена? Я подскакиваю и еле успеваю удержать гитару. Он что, с ума сошел, вот так вот врываться? Я, конечно, скорее испугана, чем зла. Поэтому срываться на него как-то…неправильно, наверное. Он, может быть, и не собирался меня напугать. Сглатываю, выдыхаю, и только потом вспоминаю, что идет дождь. Хватаю нежданного гостя за промокшую футболку и затаскиваю внутрь. – И о чем ты думал? – спрашиваю я, когда парень уже сидит внутри и стаскивает с себя мокрую одежду. – О том, как бы добежать до тебя и не подхватить воспаление легких, – отвечает Дима, улыбнувшись. Ладно, допустим, это неплохой ответ. – И зачем же тебе было бежать до меня? – Я в гости зашел! – возмущается Дима. Мне хочется рассмеяться, такое у него забавное выражение лица. Я хочу поворчать на него ещё, но понимаю, что в этом уже нет смысла, и заливаюсь хохотом. – Что ты смеешься? – обиженным тоном спрашивает он и запускает в меня своими мокрыми штанами. Я смеюсь ещё сильнее. Прямо как ребенок, ей-богу. Вскоре мы смеемся уже вдвоем. Совсем не понимаю, что происходит. Ко всему прочему – мы внутри палатки, снаружи дождь, мы ржем, как кони, – ко всему прочему Дима сидит передо мной в трусах и носках одного цвета. Хм. Почему я не стесняюсь? Я уже жила в одной комнате с парнями. Никаких проблем. Подходит время обеда, но дождь не прекращается, и мы едим внутри. С собой Дима ничего не взял. Ест мою еду. Хочется толкнуть его и забрать яблочки. Заберу, да. Но есть их не хочется. Что-то со мной творится. Холод опять возвращается. Мысли путаются. Сегодня ещё важное занятие. Ох, а закончится ли дождь? Я приду, Наташа придет – кто ещё? – Мне кажется, ты не выспалась, – выдает Дима. Совершенно невпопад. Не следую никакой логике. Говорит просто потому, что хочет сказать. Нравится ли это мне? Я не знаю. Но по крайней мере не злит, в отличие от его привычки делать все без спросу. Дима протягивает руку, и я без слов понимаю, чего он от меня ждет. Пододвигаюсь ближе и подставляю голову так, чтобы ладонь легла на мои волосы. Парень притягивает меня к себе, обнимает и проводит пальцами по волосам. – Тебе холодно, – я сама же его и оправдываю. Если кому-нибудь придет в голову сейчас заглянуть в мою палатку, ему нужна только одна маленькая камера, чтобы компромата на меня хватило на всю оставшуюся жизнь. Хотя, впрочем, все знаю про то, что мы с Димой часто бываем вместе. Одни глаза увидят и в другие уши передадут. Вряд ли кто-то усомнится. Я бы, наверное, не сомневалась. Мы разговариваем, но в конце концов я понимаю, что то, как мы сидим, меня напрягает. Это странно. Нет, серьезно, это до одури странно. Мы не встречаемся, черт возьми. Мы просто друзья. Я отодвигаюсь, но Дима, кажется, не обижается. Мы продолжаем говорить. Дима рассказывает о своем двоюродном брате, который тоже оказался здесь. Встретились только вчера, и ни один не знал, что другой здесь. Прямо Санта-Барбара какая-то. Оказывается, Дима принес фотоаппарат. Да ещё какой! Это же полароид! Полароид, чтоб его! – Если ты его намочил, я с тебя три шкуры спущу, – угрожаю, причем именно тем тоном, которым обычно произносят настоящие угрозы. Дима улыбается, заправляет пленку и делает снимок. Он фотографирует меня. Восемь раз. Две оставшиеся карточки он оставляет на совместное селфи. – Ты бы хоть оделся. – Да ладно тебе. Фотографии получаются хорошие, яркие. Фотоаппарат новый и, очевидно, не из дешевых. Видимо, какая-то фирма решила возродить моду на мгновенные фотокарточки. И правильно сделала. Дима протягивает мне одно из наших селфи. Я принимаю его и улыбаюсь в знак благодарности. Тут же прячу карточку в боковой карман сумки. Пальцы задевают ловец снов. Что же, этот карман потихоньку превращается в склад сентиментальных вещичек. Больше пленки у Димы с собой нет, и он откладывает полароид на мой сухой спальник. Дима теперь тоже сухой, и я разрешаю ему пересесть на мою постель. Внезапно наша беседа прерывается. Дима смотрит на меня внимательно. Никакого спокойствия. – Ты боишься? – от его вопроса я чуть ли не задыхаюсь. Не знаю, каким образом вопрос этот возник в его голове. Мне от этого не по себе. – Чего я должна бояться? – спрашиваю тихо, на выдохе. – Забора. Белого здания. Людей вокруг. Меня. Всего. Всего этого, – мой друг разводит руками, и я понимаю, что именно он хочет сказать. Только после его слов мне становится по-настоящему страшно. Холод наступает, но я не могу поддаться. – Ну, тебя я не боюсь. Дима смотрит на меня в упор, а затем поворачивает голову и усмехается. Он хотел иного ответа. Но я…я боюсь, что если дам ему тот ответ, которого он ждет, со мной случится что-то нехорошее. Что-то очень нехорошее. Мне страшно думать обо всем этом. Дима, зачем ты так со мной? Конечно, этим ты показываешь, что доверяешь мне, но…но мне страшно. – Забор не под напряжением, – произносит Дима, выводя пальцами на полу палатки узоры, – Он высокий, но не слишком. Метра три. Сверху колючая проволока, но витки не частые, и если быть аккуратными… – Дима, за нами следят. – Если бы за нами следили, все было бы иначе, – рычит мой друг. Его злит все это. Злит моя реакция – от первого до последнего слова. Мы оба знаем, о чем ведем речь. И оба понимаем, что нельзя говорить об этом напрямую. Это похоже на игру. Но игра какая-то глупая. Даже постороннему человеку сложно не понять, о чем мы говорим. – Послушай, Ирена. Я не хочу, чтобы мы с тобой гнили здесь остаток своей жизни. – А я не хочу, чтобы наша жизнь завершилась слишком быстро. Дима готов вскочить и убежать прочь, навсегда забыть обо мне. Железными тисками меня стискивает холод. На глаза без особых на то причин наворачиваются слёзы. Дима запускает руку в свои волосы и тяжело вздыхает. – Я не говорю о побеге, Ирена. Мы могли бы сломать забор… – Мы ничего не могли бы, Дима! – выкрикиваю я и прячу лицо в ладонях, – Наши охранники. Их здесь много. Они подготовленные, и у них наверняка есть оружие. Помнишь, когда ещё в самом начале увели девушку из админской команды? У них были дубинки. Ты вообще думал о том, какую беду мы на себя навлечем, если все провалится? Ох… – ударяю себя ладонью по щеке, – Ты только не подумай, что мне здесь нравится. Никому не нравится. Но пока….пока нет причин, чтобы действовать так радикально. Повисает тишина, нарушаемая только редкими ударами капель о крышу палатки. – Они есть, Ирена. Они всегда есть. Дима берет свою одежду, фотоаппарат, снимки, встает и уходит. Я не пытаюсь его задержать. Когда он уходит, я просто падаю на спальник и плачу. Если бы я поссорилась с кем-нибудь дома, всегда рядом были бы те, кто способен меня утешить. Трясущейся рукой вынимаю из кармана ловец снов, ложусь на спину и поднимаю его над собой. Провожу по ободку, сжимаю в ладони перья. Прижимаю талисман к груди. Но я не чувствую защиты. Не чувствую ничего, кроме пощипывания глубоких и старых ран. Ничего, кроме воспоминаний. Придет день, когда я и сама стану просто воспоминанием. Преодолев рыдания, я сажусь и беру в руки гитару. Удар вниз, удар вверх, аккорд ля минор. Что может быть проще? Проходит время, и я сама не замечаю. Просто растворяюсь в музыке, которую создаю. Я сумела включить свой телефон, у которого теперь было меньше двадцати процентов энергии, включила диктофон. Когда меняла аккорды, произносила их вслух, чтобы потом не подбирать. Я не задумывалась. Я делала это чисто механически. Годы практики сделали свое дело. Пока я играю, меня ничто не тревожит. Гитара не станет предлагать бунт. Гитара останется тебе самым верным другом до тех пор, пока твои пальцы ещё будут в состоянии касаться её струн. Год за годом, год за годом. Гитара – это самый верный друг, самый преданный спутник, самый надежный товарищ. Она не променяет тебя на других, не предаст. Они – гитара и музыка – останутся с тобой до конца твоего пути, где бы он ни завершился. Дождь заканчивается, и я открываю сумку с костюмом. Легкое нижнее кимоно простого серо-голубого оттенка. Широкий пояс оби с геометрическим узором в кофейных тонах. Воротнички – красный, наполовину красный, белый с красными вышивками (помню, как долгими дождливыми осенними вечерами вышивала этот узор). И, наконец, гвоздь программы – верхнее кимоно. Шелк лилового цвета, постепенно переходящего в пастельный фиолетовый, в самом низу уже темно-красного, как дорогое вино. Рукава украшены природным орнаментом: огненные цветы, будто бы вырастающие из конца ткани, и множество зеленых полосок – стеблей, веток и листьев. Подол верхнего кимоно серо-фиолетовый, намного темнее, чем само кимоно. Я провожу по нему рукой, наклоняюсь и прижимаю к кимоно лицо, чтобы вдохнуть запах. Оно все ещё пахнет домом. Все ещё вселяет уверенность и успокаивает. Самостоятельно одеваться непросто. Дома мне помогали. Чаще всего Даша или Ася, ну, или девочки с танцев. Самое сложное – завязать оби. Впрочем, десять минут мучений – и пояс завязан, как надо. Воротник я выбираю самый последний – белый с красной вышивкой. Все-таки, сегодня в качестве учителя выступаю я. Совершенно не знаю, что делать с обувью и волосами. На улице прошел дождь, и я наверняка не смогу удержаться на шестисантиметровой подошве, срезанной у носка. Что до волос…их и раньше было непросто собрать в соответствующую прическу, а сейчас сделать это с моими волосами, хоть и немного отросшими, вообще не представляется возможным. По итогу я просто беру один из гребней и вставляю его в распущенные волосы. Но только мне стоит встать – и он, ничем не задерживаемый, выпадает. Приходится оставить это. Я убираю обувь, гребни и два других воротничка назад. На ноги приходится надеть обычную обувь. А впрочем, большой разницы-то и нет. У нас теперь ребята притаскивают пледы – у кого-то нашлись – на них сидим, по ним ходим. Конечно же, без обуви. На самом деле, в кимоно достаточно сложно передвигаться. Все из-за покроя. От неосторожного движения одежда распахивается, а это не очень-то желательно. Я стараюсь ставить ноги так, чтобы носки были повернуты немного вовнутрь, а сами шаги делаю небольшие. Поначалу это доставляло множество неудобств, но ко всему со временем привыкаешь. Наташа, увидев меня, ахает. – Где ты это взяла? – в ошеломлении произносит она. – Прости, что я не рассказывала. У меня с собой мой костюм с традиционных японских танцев. Наташа смотрит на меня, сощурив глаза, и через полминуты выдает: – Тебя надо накрасить. Подруга тут же испаряется, и я не успеваю ей возразить. Что же, я видела, как Русалка рисует стрелки. Поэтому сильно протестовать не стану. У неё отлично получается. Девушка подходит к делу основательно. За совсем короткое время – мы обычно встречаемся за десять минут до начала занятий, расстилаем одолженные нам пледы и все такое – она делает то, на что дома у меня уходило около часа. Нужного тона пудры у Наташи не оказалось, но она использовала самую светлую имеющуюся у неё пудру. Она рисует на моей шее полоски в нужном количестве. Она обозначает красной помадой мою нижнюю губу и совсем тонкой линией – верхнюю. Легко красит ресницы и рисует чудесные стрелки. Подщипывает и легко обводит брови, но они и так у меня очень темные, так что разница не особо заметна. Увидев в зеркало результат её трудов, я ахаю. Последний раз себя такую я видела около полугода назад. Был концерт в городе, наша группа – новый набор, первая ступень – получила свой номер. Я оказалась во втором ряду, но не особо расстроилась – в первом ряду были девушки, танцующие на самом деле несколько больше – от года до семи месяцев. Они ходили в прошлом году, но по различным причинам не смогли посещать и вернулись в этом. Одну из них я на дух не выносила. Её звали Лиза, она была студенткой факультета искусств в университете около здания, где мы занимались танцами – ей было, наверное, лет девятнадцать. Сама она звала себя Кэйкэнна, и я ни разу не слышала, чтобы этот псевдоним сокращали. Лиза была видеоблогером, и я смотрела парочку её видео. Контент хороший, на нем она вся такая милашка. В жизни Кэйкэнна Такахаси превращалась в Лизу Вишневецкую, обыкновенную стерву с завышенной самооценкой. Она не была богатой, не была знаменитой, но откуда-то у неё брались подруги в бесчисленном количестве. С одними она сидела в городских кафе, с другими ходила по магазинам, третьи заезжали за ней на танцы, чтобы поехать в ресторан, парк или клуб. Порой мне казалась, что я одна здесь против стерв. Но на танцах её тоже не очень любили. Тем не менее двигалась Вишневецкая хорошо, да и, если смотреть непредвзято, была редкой красавицей. Внешность у Лизы была не то чтобы славянская, скорее она походила на смесь англичанки с кореянкой, но какое это было удачное сочетание! Впрочем, характер у неё был отвратительный, и это очередной пример того, что нельзя судить о книге по обложке. Воспоминание о Кэйкэнне почему-то заставило меня улыбнуться ещё шире. – Наташа, у тебя просто золотые руки. Спасибо тебе огромное! – воскликнула я, передав подруге зеркало. – Обращайся, мои золотые руки всегда к твоим услугам, – с улыбкой отвечает моя подруга, убирая косметику, – Как ты думаешь, я ещё успею отнести косметику назад. – Конечно, да и если что, я тут. – Нет, мне просто хочется увидеть их лица, когда они увидят тебя, – Русалка смеется и убегает. Что же, мне тоже этого очень хочется. Русалка успевает вернуться до того, как появляется народец. Мы сидим на расстеленных пледах – она по-турецки, я на коленях. Первой появляется неразлучная парочка сестер Иванец. Чуть погодя приходит небольшая компания. После них минуты через две появляется Бренна. Скоро приходят и все остальные. Приходит и Дима. Лица у них у всех разные. Кто-то удивлен, кто-то восхищен, а вот Бренна как-то странно улыбается. От человеческих эмоций у меня захватывает дух, но когда Дима вдруг решает заговорить, у меня перехватывает дыхание: – Ты очень красивая, Ирена. Все смотрят на него, на несколько секунд повисает тишина, а потом аудитория продолжает что-то в том же духе. Это не важно. Я сомневаюсь, что Дима имел в виду только костюм. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы это понять. Понять, что этими словами он говорит мне: «Я одумался, давай мириться». А потом меня ослепляет вспышка. Я ошарашено поворачиваю голову в её сторону, и за ней последовала ещё одна. Он опять меня фотографирует. На этот раз не только меня – но и Наташу, и сестер Иванец, и Бренну (меня удивляет то, что она не закрывает лицо, хотя именно этого я от неё и ожидала), да и вообще всех вокруг. Девятая карточка – и мы делаем групповое фото. Десятая – ещё одно. Фотографирует нас двоюродный брат Димы Коля, который по такому случаю был вытащен из палатки. Сам он фоткается со мной на телефон. Наверное, я должна почувствовать себя или звездой, или манекеном. Но я ни чувствую ни того, ни другого. Поэтому мы просто приступаем к занятиям. Сначала тридцать минут танцуем – я наконец показываю, как надо взаимодействовать с элементами традиционной одежды. Дима заправил ещё один картридж и теперь снова фотографирует. На секунду полароид оказывается в моих руках, и я фотографирую его владельца. Хорошая получается фотография. И я делаю ещё одну.